# Бюро Конверсии: Сказки Лос-Пегаса (2021-02-13)

Chatoyance

Лос-Пегас — новое имя города, прежде называвшегося Лос-Анджелесом. Эквестрийский барьер уже коснулся суши и продолжает приближаться, а вместе с ним близится и День Присоединения, когда город станет частью Эквестрии. Недавно конвертированные новопони и последние из оставшихся людей — у каждого из них есть своя история, тесно переплетённая с этим решающим событием в жизни города.

Источник

## Uno: Город в сером

Когда я впервые встретила Фиби, пони ещё не объявились. Они, наверное, уже были где-то там — все новостные ленты так и пестрили сообщениями про маленький пузырь из космоса в северном Тихом, чуть в стороне от Гаваев — он тогда, наверное, был не больше многоярусной парковки — но я ещё не успела обратить внимание. Слова "Эквестрия" ещё даже не существовало. Никто и подумать не мог, что ждёт нас в следующие два года. В море был маленький пузырь, он был из космоса, к нему собирались отправить транспортник и пару аэростатов, чтобы посмотреть. Его заметили с одного из спутников-шпионов мирокорпа.

Я тогда, конечно, не знала, что её зовут Фиби. Для меня она была просто очень, очень, очень старой леди, с пепельными, как дым, волосами, одетой опрятно, хоть и довольно старомодно, которую я встретила в мегамаркете. Она стояла прямо посреди прохода перед кассами, просто стояла там и плакала. Слёзы катились по её щекам. Руки безвольно висели и совсем не двигались. Она просто стояла там, в своём свитере, запрокинув голову, и тихо плакала.

В моём сердце просто что-то надломилось, и хотя я была там с Мики — Мишель, но мы все зовём её Мики — и она торопилась, и кроме неё некому было довезти меня домой, но несмотря на всё это, я должна была что-то сделать. Я просто не могла взять и пройти мимо старой плачущей женщины. Мики смогла, она убежала с тележкой вперёд, недовольная тем, что я за ней не иду, но... я не могла. Меня тянуло пойти вперёд, за Мики, убраться отсюда поскорее, но... там ведь была старая седая женщина, и она плакала, прямо посреди прохода.

Наверное, это было не самое мудрое решение, особенно в большом городе вроде Лос-Анджелеса. Главное правило Лос-Анджелеса... ох, да вообще любого большого города, это Держи Голову Ниже. У жизни в больших городах есть правила. Не надевай ничего ярко-красного или ярко-синего. Не верти пальцами, а то кто-нибудь подумает, что ты делаешь гангстерские знаки. Не смотри никому прямо в глаза, но гляди в оба. Но самое главное, Не Говори С Незнакомыми. Это основные правила — они древние, ещё доколлапсовые. Это просто то, как ты живёшь, прописные истины. Это всё равно что сказать "не забывай дышать" или "если услышишь выстрелы, не подходи к окнам". Просто здравый смысл. Так что подходить к плачущей женщине, стоящей посреди прохода, значило искать себе неприятности, но... блин... есть черта, понимаете? Черта, за которой ты не можешь просто взять и пройти мимо. Черта, за которой человечность становится выше всех правил. Ой, извините. Но вы понимаете, о чём я. Я должна была что-то сделать, просто обязана.

Я подошла к ней, к этой старой женщине, которую, как я потом узнала, звали Фиби, и я спросила, что у неё случилось. Наверное, мне не стоило этого делать, но вот, спросила.

"Сегодня мой день рожденья", — сказала она. И то, как она это сказала, прозвучало странно. Она произнесла эту фразу так, будто в ней был ответ на целую гору вопросов, которые я даже ещё не успела задать. Там была радость, как если бы ребёнок сказал "у меня день рожденья!", но было и горе, как будто кто-то говорит "мою кошку задавило машиной". Вот с чего всё началось. "Сегодня мой день рожденья". Просто. Вот так.

"Ну, тогда, эм, с днём рожденья!" — Это звучало как вполне логичный ответ, правда? Может, её просто никто не поздравил с днём рожденья. Может, у неё не осталось живых друзей, и ей было одиноко, может, поэтому она плакала. Старые люди могут расчувствоваться от самых разных вещей. Ну, так я подумала.

"Нет, вы не поняли". — У неё было такое странное выражение на лице, как будто она долго спала, а потом вдруг очнулась в совершенно незнакомом месте. Я помню это выражение, оно до сих пор преследует меня. — "Но внутри мне всё ещё шестнадцать".

Ну вот, подумала я, кажется, шарики за ролики заехали. Я тогда сразу подумала на Альцгеймера. Или, может, те штуки — прионы? Опухоль в мозгу, или что у них там? Но она не выглядела сумасшедшей. Её взгляд казался ясным, до ужаса ясным. "Я не понимаю", — сказала я. И я правда не понимала.

"Я знаю, что я старая". — Она подняла руку и утёрла слёзы рукавом свитера. Там было жарко, даже с кондиционером, это же ЛА, верно? Но старым людям даже в жару бывает холодно. Любят они свои свитеры. — "Сегодня мне исполнился восемьдесят один год. Вот сколько моему телу. Но в душе мне всё ещё шестнадцать. Мне всё ещё шестнадцать, и это нечестно!"

Вы знаете это чувство, когда на “весёлых горках” заезжаешь на вершину, и вот-вот начнётся спуск, так что внутри у тебя всё переворачивается? Вот что я почувствовала. Я поняла. Ох, господи Иисусе, как же я поняла. Её кости были старыми, её руки стали все морщинистые и шишковатые, её лицо превратилось в сморщенный комок погибающей плоти, ей, наверное, было больно каждую секунду, даже дышать, наверное, было немного больно, но внутри она не была старой. Я заглянула в её глаза, в эти глаза с обвисшим левым веком, и в этот момент я увидела себя в её возрасте. Она была мной. Я буду ею. В точности.

Понимаете, всю свою жизнь я следовала идее, что человеку нельзя становиться старым в душе. Нужно всегда оставаться ребёнком, чтобы в тебе всегда жила способность удивляться, сколько бы лет тебе ни исполнилось. Я сделала это своей жизненной философией, уже очень давно. Я одна из тех людей, которые вечно всех достают, потому что им обязательно нужно остановиться, чтобы поглядеть на тот удивительный камушек на земле, или стоять и смотреть, как муравьи ползут по стенке, потому что, хей, для меня во всём есть своё чудо. Лужа — это океан, а бактерии — это жизнь в нём, и как свет струится через небольшую щель, и пылинки кружатся в нём, как маленькие миры... Мне нравится разглядывать ржавчину. Скажем, на старых бамперах, и сломанных петлях, и всём таком — все эти оттенки красного и коричневого, и узоры из трещинок, и бугристые места, похожие на марсианский ландшафт... короче, суть в том, что я стараюсь сохранять в себе эту детскую способность удивляться. Это моё кредо, моя центральная... что-то там, в соответствии с чем человек живёт.

И я поняла, прямо там, прямо в тот миг, что Фиби — такая же. Она не могла сказать того, что она сказала, и не быть в точности такой же. Только ей на тот момент был восемьдесят один, а мне двадцать шесть. Она была моим будущим. На мгновенье мне даже представилось, что, может быть, она — это я, переместившаяся во времени, чтобы посетить прошлую себя. Не смотрите на меня так — я всё время представляю такие штуки, окей? Я знаю, что это просто фантазия, но это просто часть того детского ума. Я всё ещё умею воображать чудеса, и это один способов, как это проявляется, понимаете?

Её глаза опять наполнились слезами, мне нужно было что-то сделать. Я не могла просто стоять там, и не могла просто уйти. "Можно... можно вас хотя бы обнять?"

"О, было бы приятно", — сказала она очень тихо, но внутри... казалось, что смотришь на голодную собаку, которая глядит на гору еды. Объятия не были для неё чем-то просто приятным, они были для неё всем.

Я прижала её к себе, но только очень осторожно. Это было всё равно что обнимать стеклянную куклу. Она как будто сделана из крекеров, малейшее усилие — и её спина треснет с этим сухим хрустом, а потом вся она рассыпется по полу, как порванный мешок земли из отдела садовых товаров. Она заплакала ещё сильнее, уткнувшись мне в плечо, и я дала ей немного выплакаться. Я долго стояла так, ничего не говоря, да и что я могла ей на это ответить?

"Я тогда была красивой, в юности. Очень". — Я всё ещё не знала, что сказать. — "Всё это так нечестно". И это была правда, и я с ней согласилась, только ничего не могла сделать, и никто не мог.

Наконец, я выпустила её из объятий... мне пришлось, Микки стояла поодаль и кипела от нетерпения, а мне не хотелось, чтобы меня оставили добираться до дома самой)... так вот, я выпустила её из объятий, и она выглядела такой благодарной, но всё же очень и очень грустной. "Я думаю... вы правы, это нечестно. Но я считаю, что вы всё равно красивая". И я правда так считала. В тот момент я увидела её такой, какой она была, хотя, пожалуй, я скорее видела её душу, какой она была внутри, какой она должна быть, и для меня это было прекрасно. Так или иначе, она улыбнулась мне сквозь слёзы, такой грустной полуулыбкой, и я ушла. Я не хотела её оставлять, но мне нужно было идти. Микки была... как всегда Микки, так что мне просто необходимо было идти. Нам было пора на кассу, а у меня не было с собой достаточно кредитов, чтобы добраться до дома самой, и... мне было очень стыдно там её оставлять. Когда мы уходили, она всё ещё стояла там, посреди прохода, всё так же плакала, и никто ничего не делал. Даже персонал супермаркета, никто. Никто не хотел связываться, и я их понимаю. Это ведь просто здравый смысл.

А потом была Трёхдневная война, и... ну, вы сами знаете, чем это всё обернулось. Эквестрия осталась с нами надолго, у неё теперь было имя, и ничто не могло её остановить, и ничто не могло проникнуть в пузырь, и он расширялся. По новостям тогда только об этом и говорили, ничего другого просто нельзя было услышать. Пузырь то, Эквестрия это. А потом в новостях сказали, что прямо перед Трёхдневной Войной Селестия попыталась поговорить с лидерами мира, и что поэтому они сбросили бомбы. Наверное, мы никогда не узнаем, что у них там случилось, но тут, бум, Трёхдневная война. А потом всё с ног на голову. Внезапно, Принцесса Селестия наш лучший друг, и у Эквестрии полный дипломатический статус, и всюду послы, на всех экранах и на публике тоже.

А потом, почти через год после того дня, когда я впервые встретила Фиби, открылось первое Бюро. Бюро Конверсии Сан-Франциско. Помню, многие люди злились, что для него выбрали не Лос-Анджелес. Как ни крути, мы ведь почти так же близко, а ЛА просто лучший город на свете и всё тут. Но они выбрали Фриско. Видимо, из-за того, там столица всякого хайтека и есть большая правительственная база, хотя мне всегда казалось, что это главным образом из-за супербогатых шишек в Марине. Короче, Бюро открылись, и люди начали потихоньку конвертироваться, и теперь всюду стали появляться пони.

Помню, как я впервые в жизни увидела новопони. Да, я стояла с открытым ртом и пялилась, как маленький ребёнок на карнавале. Это было невежливо, я знаю, но я просто не могла остановиться. Мне потом было очень стыдно; бедняжке, наверное, стало из-за меня неловко, да я бы и сама, наверное, неловко себя чувствовала, если бы люди всё время на меня пялились, но блин, тогда это было... это было просто невероятно. Я едва сдерживалась, чтобы не подбежать и не начать гладить эту пони, словно собаку. Она... это была кобылка, кстати, теперь я знаю, тогда я ещё не умела различать пони по полам... она была ярко-жёлтой, лимонно-жёлтой, с самой прекрасной янтарной гривой, какая только может быть. Но она не была похожа на игрушку, как вы могли бы подумать, учитывая все эти яркие цвета, но... она была просто удивительной. Она казалась мне воплощением чуда, волшебства и красоты. Большие зелёные глаза. Боже, какие же они были красивые. И её хвост раскачивался из стороны в сторону, когда она шла. Рысила? Не суть. Выглядело это завораживающе. Я, кажется, даже впала во что-то вроде транса, типа гипнотического.

В общем, вокруг стали появляться пони, а когда открылось Бюро Лос-Анджелеса, ну... пони стало появляться всё больше и больше. Меня всегда восхищало то, с какой лёгкостью люди ко всему привыкают. Я думаю, это одно из наших лучших качеств: супер-адаптивность. Из океана выросла новая вселенная? Окей. Оттуда вылезли пони-пришельцы? Конечно, не вопрос. Открылись клиники, в которых из людей делают пришельцев? Ну да, следовало ожидать, пожалуй. Вот такое оно, человечество. Супер-адаптивное. Мир меняется, иногда радикально, и, может быть, мы поначалу паникуем, но как только всё утрясётся, это уже обычное дело.

Но только не для меня. Пожалуй, я немного странная в этом плане. Я до сих пор не могу просто взять и принять это всё. Я не устаю удивляться на каждом шагу всякий раз, когда выхожу из дома. Теперь просто ничего невозможно делать, хотя не то чтобы теперь много что нужно делать, кроме как за продуктами иногда сходить, но... Я просто не понимаю, как большинство людей могут ходить, даже не замечая, что у них пегасы над головой летают. Я иногда просто стою и смотрю, пока шея не заболит, как они толкают туда-сюда облака, расчищая небо от смога. Время от времени кто-то из них замечает и делает для меня бочку. А однажды та зелёная сделала сальто и отдала мне честь! Это было просто офигенно и... да. Извините. Эм... детский ум? Нет? Не можете тут весь день сидеть? Окей. Вернёмся к Фиби.

Так вот, я была в понимаркете. Лос-Анджелес тогда уже давно назывался Лос-Пегасом, так как новопони во много раз превзошли число оставшихся людей. Барьер коснулся суши несколько месяцев назад, и пара городов уже успела стать частью Эквестрии. Пегасы разогнали весь смог, и этот большущий мыльный пузырь заслонил половину неба, в той стороне теперь ничего больше не видно. Он должен накрыть Лос-Пегас где-то через пару месяцев, так что люди здесь становятся в очень большом дефиците. Бывает, по многу дней ходишь, не видя других людей. Наверное, у каждого своя причина тянуть с Конверсией или не эвакуироваться. Что до меня... ну, нельзя же просто взять и предать свой город, свой дом, понимаете?

Все мегамаркеты, конечно, давно закрылись, так что у нас теперь вместо них много маленьких семейных магазинчиков, которыми заправляют пони — понимаркетов. Этот был внутри бывшего "Наномарта", а до него здесь был бакалейный магазин, так что всё, пожалуй, вернулось на круги своя. Это тот, что на Шерман Вэй, если знаете, Северный Голливуд, такой маленький магазин с тремя эквестрийскими флагами наверху. По крайней мере я думаю, что они эквестрийские. Они наверняка должны быть эквестрийскими, на них ведь изображены пони и звёзды... Довольно красиво, вообще-то. Прямо как поняшный "прайд-парад", очень цветастые и... нет? Ну, не суть. Короче, это наш с Мики любимый магазин, и там даже бывают эквестрийские продукты — не только сено, но и настоящие фрукты, и зелень, и много всего другого.

Мы с Мики вместе ходим по магазинам. Мики пошла в пони за пару месяцев до этого. Она прямо осаждала меня, чтобы я тоже конвертировалась, но... пожалуй, я просто упрямая. В общем, у меня были пальцы, так что меня отправили выбирать помидоры, и тут Фиби! Сейчас и человека-то редко увидишь, а тут сразу Фиби! Судьба, правда? Та же самая старушка, и закупается она в понимаркете у Пушихвоста. У него, кстати, действительно очень пушистый хвост, прямо невероятно мягкий. Хороший пони, всегда говорит мне, какие у меня замечательные волосы, что, конечно, глупо, потому что волосы у меня ужасные, и если бы я их не красила в дикие цвета, то нечего было бы и... а, извините.

Так вот, Фиби, только ещё более старая, в смысле, с ней, видимо, что-то плохое произошло, потому что теперь она выглядела ну очень-очень старой. Она даже стоять прямо не могла. Волосы у неё побелели, и её всю перекособочило в сторону, так что я даже не знаю, как она вообще могла стоять. Её согнуло на все девяносто градусов, как перевёрнутую "L", смотрящую влево. Голова у неё завалилась набок, и она шла так, прихрамывая, по магазину, держась за тележку. И вот я прохожу мимо и тут замечаю, что это она, что это Фиби, и она поднимает на меня взгляд, вся такая скрюченная набок, и говорит, какие замечательные у меня волосы.

"Ах, какие они красивые! Такие розовые и мягкие. У вас очень замечательные волосы!" И я просто в шоке, что это она. Я пробормотала что-то вроде "Спасибо вам большое!", но затем пошла дальше, потому что... что, что здесь можно сделать? Она стала пытаться сложить апельсины — по-моему, это были апельсины — к себе в мешок, и ей было очень тяжело это делать своими скрюченными пальцами и с согнутой набок спиной... И я просто стояла и смотрела. Она стояла ко мне спиной, так что она вряд ли бы что-то заметила, но я просто стояла, разинув рот, и чувствовала себя как ничтожество. Каждое её движение казалось трясучим и неуверенным. Она, должно быть, каждую секунду испытывала неимоверную боль, но всё равно нашла силы улыбнуться, когда хвалила мои волосы.

Её улыбка была такой... прекрасной, такой ангельской. Как у ребёнка. Старая, разбитая, больная, вся скрюченная, едва может двигаться, ходит по магазинам совсем одна, каждую секунду у неё, наверно, всё болит, и ей ещё хватает сил, чтобы говорить мне, какие у меня замечательные волосы. Эта ангельская улыбка... А потом я подумала, что ей ведь, наверно, совсем мало осталось, потому что, если тело не откажет, то Барьер накроет город через пару месяцев.

Ну, что-то во мне тогда просто сломалось. Как будто какой-то стопор треснул. Я подскочила к ней и стала расспрашивать, почему она не пошла в Бюро, почему не ушла в пони, стала ей объяснять, что этим всё можно исправить. Один тот факт, что сыворотка восстанавливает эти... эти штучки на концах хромосом... теломоры. Теломеры! Да, точно... Не только в этом? Ладно, не суть. Главное, что все новопони получаются молодыми эквестрийцами, так? Целая новая жизнь, гораздо длиннее старой, и ничего не болит, вот что главное. Сколько ещё она могла протянуть, вся такая больная?

Вот когда я узнала её имя. Вот когда я узнала, что она живёт одна, что у неё не осталось друзей, потому что все они уже умерли. Она была последней в своей группе, своей семье, и я просто не могла переварить, насколько это должно быть ужасно. Совсем одна, независимая, конечно, но... просто сидеть и ждать смерти, страдая изо дня в день, и при этом быть такой доброй, ласковой, приветливой...

И да, я всё ещё видела в ней какую-то будущую версию себя. Я это не отрицаю. Я осознаю, что реагировала ещё и на то, что я тоже смертна, на перспективу своего старения, когда смотрела на неё. Было и это, конечно. Я не говорю, что это не так. Но это не была просто какая-то эгоистичная проекция. Мне правда было её жаль, саму Фиби. Мне она нравилась. Она понравилась мне ещё тогда, когда я увидела её плачущей в том "Мегамарте", а теперь судьба отбросила её назад. Она жила поблизости! Мне предстояло регулярно видеть её, ведь это был её любимый магазин. Ей нравился мистер Пушихвост. Мистер Пушихвост вообще не может не нравиться. Серьёзно. Он даже по меркам пони очень милый.

Фиби меня не поняла. Она просто... не могла больше этого понять. Она не пугалась пони, но ей уже не хватало мощности процессора, чтобы хотя бы осознать, что вообще такое Бюро Конверсии. Когда мы только встретились, она ещё могла это понять, я не сомневаюсь, но теперь, вся скрюченная или даже хуже... с отказывающим мозгом. Если бы она не жила так близко, я вообще сомневаюсь, что она смогла бы добраться домой. Не знаю, что именно случилось, но мозг Фиби явно серьёзно пострадал. Думаю, её ещё хватало на то, чтобы ходить по магазинам и готовить, если только она не ела всё сырым, но она не понимала ни слова из того, что я говорила.

Она больше не могла осознать, что у неё есть возможность избавиться от страданий и снова стать юной.

И в этот самый момент я стала... это был момент, когда я приняла своё решение. Это был тот самый момент, когда я стала... преступницей, пожалуй. Я знаю, что то, что я сделала, было неправильно... НЕТ! Нет, я не знаю, что то, что я сделала, было неправильно. Серьёзно, я просто не знаю! Да, с одной стороны, я забрала у неё право выбора. Но она угасала. Она уже явно умирала и не могла больше принимать осознанные решения.

Взгляните на это так: если кто-то напился до беспамятства и упал в затопленный акведук, и он явно утонет, вы же не скажете, что его неправильно спасать? Надо ли его вытаскивать, даже если он кричит "Оставьте меня в поко-ое! Я купа-аюсь! Тут пляж! Ву-ху-у! Пустите!" Это же будет нарушение его свободы воли, если его спасти.

Я знала одного парамедика, он рассказывал мне несколько случаев из работы на скорой. Инсульты — самая неприятная работа, с какой ему приходилось иметь дело. Многие люди, когда у них инсульт, они не могут говорить, они не понимают, что происходит, и при этом они до смерти напуганы. Парамедику нужно оказать им первую помощь, погрузить в скорую и довезти до больницы. Но больной с инсультом ничего этого не понимает, он не осознаёт, что умирает, он не может уразуметь, что с ним пытаются сделать. И потому он начинает отбиваться. Моему другу парамедику однажды сломали челюсть, когда он пытался погрузить такого чувака в скорую. А в другой раз ему сломали три ребра. И всё это за спасение жизни, и каждый раз было совершенно понятно, что пациент не хочет, чтобы ему помогали. Они дерутся не на жизнь, а на смерть, и парамедик в таком случае не считается плохим из-за того, что не уважает свободу воли, верно?

Я думаю, что здесь то же самое. По крайней мере, я думаю, что верю, что здесь то же самое. То есть, если вы видите, что кто-то умирает, вы ведь можете либо отвернуться и дать ему сыграть в ящик, либо спасти. Не думаю, что это морально, что это правильно — просто позволить кому-то умереть. Особенно если он уже даже ничего не осознаёт. Я вот не могу. Я не могу просто бросить того, кто тонет. Не могу. И для меня этим "кем-то" была Фиби. Мне было её жаль, и она умирала, и её можно было спасти, дать ей новую жизнь, но она стала уже настолько плоха, что даже не могла взять этого в толк.

Я не смогла бы просто наблюдать это день за днём, пока не настанет день, когда она не придёт в магазин, а потом приедет труповозка. Если то, что сделала я, неправильно, тогда... ладно. Я готова принять всё, что бы вы ни решили сделать, но... честно... я бы поступила так и снова. Я не могу просто наблюдать... как кто-то умирает вот так. Особенно если есть лекарство.

Так что я отправилась искать ДПЗ. Движение за Понификацию Земель... Земли, как-то так. Мне было всё равно, мне нужно было зелье, а в Бюро мне бы точно не согласились его одолжить. Насильно понифицировать кого-либо — незаконно. Я знала это. Конечно я знала. Но... я должна была её спасти. Должна была спасти Фиби. Будь на её месте я, я бы хотела, чтобы кто-нибудь сделал то же самое, спас меня. Я должна была спасти её, правильно это или нет.

На это ушло немало времени — их оказалось гораздо сложнее найти, чем я сначала думала. Не буду утомлять вас подробностями... друг подруги знакомой одного дилера, который знал бандита, у которого подруга работала в дресс-клубе, которая знала, как связаться с рыцарем Лос-Анджелесского отделения ДПЗ. В общем, пришла я к ним и не успела сказать "здрасьте", как они уже пристегнули меня к столу и приготовились вливать зелье. Пора в пони.

Потребовалось много уговоров и объяснений, но в конце концов они они решили мне помочь. Я чуть было не стала пони прямо на том столе. Пришлось пообещать им, что сразу после этого я вернусь к ним или запишусь в Бюро. В ДПЗ вступать я отказалась. Мне не хотелось понифицировать всех людей вообще, мне только хотелось спасти Фиби. Их это не очень обрадовало, но они отнеслись с пониманием. Дали мне пять унций. На две больше, чем надо, потому что, как сказал рыцарь, пытаться влить три унции в старушку будет почти нереально. Она непременно подавится. Мне придётся влить зелье и внутрь, и наружу, и везде. Он посоветовал мне надеть перчатки из неопластика, но я пошла ещё дальше. На мне были неопластиковые брюки, и дождевик... короче, он дал мне пять унций зелья... и ещё три в отдельном флаконе для меня самой.

Эти он велел мне спрятать где-нибудь ближе к телу, чтобы их сразу не нашли. Он говорил, что если меня арестуют, если возникнут проблемы, я смогу глотнуть из флакона и вскоре окажусь выше всяких законов. Пони ведь автоматически получают гражданство Эквестрии и полный дипломатический статус. Дипломатов нельзя сажать, их можно только депортировать. Так что в худшем случае меня... вот.

Я проследила за Фиби от магазина до самого дома. Я постучала в дверь. Она впустила меня и предложила сделать чаю. Она была так рада. Для неё это было прямо как рождество. Мне кажется, она подумала, что я какая-то её родственница. В конце концов чай пришлось заваривать мне: самой ей было тяжело, и она постоянно забывала, что собиралась делать. Я была совершенно уверена, что поступаю правильно, она бы даже уехать из города до наступления Барьера не смогла. Не думаю, что на тот момент она вообще знала про Барьер.

Нет, я не подливала его в чай. Не совсем. Вернее, совсем нет. Я влила его в неё. Мне... там было уже не до вежливости. Она буквально ничего не могла понять. Но я влила в неё по крайней мере две унции, может быть даже три, а остальное добавляла по мере того, как она менялась. Это стало проще... когда она потеряла сознание.

Я даже не знала, что у неё было одно из этих устройств. Мне она показалась не настолько богатой. А надо было догадаться — она же ведь жила одна и могла себе позволить ходить в магазин и ездить на такси. Не на маршрутке — в настоящем такси. Пожалуй, было вполне очевидно, что она состоятельная, просто... в общем, на ней был этот монитор, а я его даже не увидела, пока не стала разрезать на ней одежду, чтобы она не задохнулась.

Все эти электронные штуки просто выскакивали из неё, пока она менялась. Много разных штук. Сердечные клапаны и стенты, какие-то искусственные органы, порты и странные импланты, они всё вылезали и вылезали. Было довольно страшно на это смотреть. Зубные импланты тоже вышли, всё-всё выходило, пока её тело перестраивалось, становилось молодым и превращалось в пони. Она, кстати, получилась очень красивой, прекрасной, какой была в молодости. Ну, не такой, конечно, как в человеческой молодости, но... короче, она стала очень хорошенькой единорожкой, с такой оранжево-золотистой шёрсткой и нежно-белой гривой. И с чудесными сиреневыми глазами.

Проснувшись, она первым делом засмеялась. Она не знала, что произошло. Последние её ясные воспоминания обрывались несколько лет назад. Думаю, она уже всерьёз начала угасать. Я рассказала ей всё, что сейчас описала: про то, как встретила её, как она тогда плакала, про то, как мы встретились снова и как она была плоха. Мы вместе бродили по её дому, пытаясь разгадать, что же с ней случилось за последние годы. И она была такой радостной, такой прыгучей. Её нисколько не волновало то, что я с ней сделала, и она всё время повторяла: "Всё в порядке, милая! Вы меня очень выручили! Ох, да я так хорошо себя не чувствовала с самого... рождения, наверное!" — в таком роде.

Но мне всё равно было не по себе. Я ведь... в сущности, я набросилась на неё и силой заставила принять зелье. Но с другой стороны, она ведь уже едва могла существовать, страдала, и не могла прожить долго... никто не приходил ей помочь, а сама она не справлялась. К тому же, честно сказать, я очень боялась, что у меня будут неприятности. В душе у меня смешалось много всяких чувств. Я не была уверена, правильно ли я поступила или нет, но судя по всему, она была счастлива и больше не испытывала мучений, да и она сама сказала, что благодарна уже только за то, что снова может думать. Она говорила, что её словно бы разбудили от ужасного кошмара, в котором всё вокруг безумное и в голове всё путается.

Должно быть, это ужасно, жить в таком состоянии. Жизнь на Земле вообще тяжёлая, что ни говори. Но вот жить, постепенно теряя себя, свои мысли, свои воспоминания, пока мозг постепенно отказывает... я... вот видите, именно поэтому я не могу считать, что то, что я сделала, было совершенно неправильно. Это просто жестоко — заставлять кого-то так жить, и это то, что делает с тобой земная жизнь, и... в общем, вот...

Должно быть, был какой-то сигнал.

Какое-то из этих устройств, видимо, подавало сигнал, потому что внезапно в квартире стало очень шумно, везде черносетники — они у нас вместо военных и полиции, они всем занимаются, от важных государственных дел до подавления бунтов в фавелах. И ещё они, конечно, платная полиция для богатых, кем Фиби, видимо, и являлась. Должно быть, они были на пути сюда с того самого момента, когда зелье только подействовало, судя по тому, как быстро они добрались. Может быть, даже на дирижабле. В общем, их вдруг стало очень много вокруг, все деловитые, вооружённые до зубов, а с ними парамедики и бог знает кто ещё. Было такое ощущение, будто квартиру штурмует целая армия.

Они даже не сразу поняли, что их клиентом на самом деле была Фиби. Они вначале подумали, что Фиби — это я и что мне угрожает опасная пони. Ха! Но в документах-то у них было написано, что охраняют они человека, а я была единственным человеком в квартире, так что... в общем, недоразумение разрешилось, врачи осмотрели Фиби и сказали, что она в порядке, и Фиби тоже сказала, что она в порядке, и ребята-черносетники стали соображать, что им с этим делать, и нет ли в этом всё-таки преступления.

И тут появился какой-то родственник Фиби. Он был кем-то вроде дорогого адвоката, а Фиби он был то ли сын, то ли внук, то ли племянник, я не поняла. Знаю только, что он надеялся получить от неё какое-то наследство, а поскольку теперь Фиби предстояло прожить ещё сто пятьдесят лет, то это его очень взбесило. Он требовал, чтобы меня арестовали, заковали в наручники и заломили руки на том основании, что Фиби теперь якобы не Фиби, и что я совершила "трансформационное изнасилование" или что-то ещё безумное в этом духе.

Ну что мне оставалось делать? Это была как раз такая ситуация, о какой меня предупреждал рыцарь из ДПЗ. К тому же я правда чувствовала себя виноватой. Я понифицировала Фиби, она сопротивлялась, потому что уже давно не соображала, что происходит вокруг, так что было бы лицемерным считать, что для Фиби становиться пони это нормально, а я могу после этого спокойно оставаться человеком. Не то чтобы я действительно могла остаться человеком. Не в Лос-Пегасе, по крайней мере.

К тому же, если честно, черносетники и этот кричащий родственник меня изрядно пугали. Мне не хотелось идти в тюрьму. Мне не хотелось, чтобы меня били и тащили куда-нибудь силой, я была в ужасе. Так что я достала запасной флакон и... вот, я перед вами.

Так что вот вам моя история, принцесса. Спасибо вам большое за чай, он был очень вкусный. Я честно не могу сказать, правильно ли я поступила или нет. Я совершенно не собираюсь вступать в ДПЗ, и встречалась я с ними один-единственный раз. Если вы сочтёте нужным, я готова понести наказание. Принцесса Селестия, простите, если я разочаровала вас, но я... что бы вы ни решили, оно того стоило, потому что... я просто не могла стоять в стороне и смотреть, как... Фиби... тонет. Пожалуйста, позаботьтесь о Фиби, или как там она решит себя назвать. Она чудесная женщина, и я просто уверена, что она будет верной пони Эквестрии. И я, насколько смогу, тоже буду вашей верной подданной. Моя принцесса.

Не знаю, что именно они со мной сделают, когда я проснусь. В реальном мире всё ведь, наверное, идём своим чередом, пока мы... пока мы тут с вам пьём чай, так? Я очень благодарна, что вы меня выслушали и послушали мою историю. Наверное, они отправят меня в Эквестрию, чтобы вы сами со мной разбирались. Я ведь теперь гражданка Эквестрии, да? Ух ты, до меня только сейчас дошло. Я ведь уже не буду человеком, когда проснусь. Я буду вот как сейчас, с копытами, хвостом и со всем? Я буду пони, как сейчас, в этом сне, или что это там. Я и не знала, что эти конверсионные сны могут быть такими... реалистичными. Это просто потрясающе. Выглядит совсем как реальность. Я знаю, что, должно быть, сплю, но...

Принцесса? Я не буду умолять вас пощадить меня. Вам, наверное, этого и так хватает. Я могу только сказать, что что бы ни случилось, я постараюсь быть самой доброй, самой лучшей пони, какой только смогу, пусть даже мне придётся быть ей в темнице. Я буду приветливой со стражниками и буду делать то, что мне говорят. Я не буду жаловаться. Обещаю. Это самое меньшее, что я могу сделать. Я больше никого не буду понифицировать, это я вам точно говорю.

Я сделаю всё, что вы скажете, чтобы загладить свою вину. Вы ведь теперь моя законная официальная принцесса, ведь так? Я всё сделаю... кроме одного. Не думаю, что я смогу искренне сожалеть, что спасла Фиби. Простите, если вас это огорчает, я не хочу вас огорчать, я вообще никого не хочу огорчать. Просто я... просто я не могу... стоять в стороне, пока кто-то, кто мне дорог... мучается и умирает. Я не могу. Просто не могу.

Я не могу не радоваться, что Фиби теперь снова молода и счастлива.

Пожалуйста, простите меня, если я неправа.

Эм, ой... ой-ёй. Я, кажется, начинаю просыпаться. Я чувствую.

Рада была знакомству. Для меня большая ч...

## Cuatro: Город в чёрном

С особой благодарностью Дальтону Трамбо

Джонни ощутил зуд в чувствительном местечке на щеке. Это была магия, теперь он умел её узнавать. Потолок надвинулся на него, и так Джонни понял, что его снова левитируют. Который это был раз: второй или уже третий? Они делали это три раза в день. Цвет мягкого свечения перед глазами подсказал ему, что это была Новая медсестра — та, которая ему больше нравилась. Обычная медсестра была ласковой — они все были такими, они не могли иначе — но Новая медсестра была особенно добра к нему. Она разговаривала с ним так, словно он был её близким другом.

Джонни парил под потолком довольно долгое время. Он был уже неплохо знаком с потолком, а изящные рисунки, сделанные из деревянной мозаики, успели стать его закадычными друзьями. Почти перед самым его носом красовалось большое изображение солнца, символ Селестии, выполненное из двух разных пород дерева. Вокруг него были раскиданы разные металлические завитки, изображавшие то ли облака, то ли ветер — было трудно сказать. Пользуясь тем, что оказался так близко к поверхности, Джонни присмотрелся и отыскал небольшой изъян — место, где металлический рисунок не совсем точно стыковался с деревянным. Это была восхитительная работа, бесподобная, но даже единороги не были безупречны. Однажды Джонни слышал, как кто-то из пони объяснял другому, как строилось это здание. Единороги занимались мелкими деталями, поскольку они могли использовать магию, чтобы придавать вещам нужную форму, как не сумел бы ни какой другой пони.

Джонни решил, что мыть его уже, наверное, закончили, так как он снова начал опускаться вниз.

— Ну вот, так намного лучше! О-о, не хотите ли смену пейзажа? Наверняка хотите. Я бы вот точно захотела на вашем месте. Можем посадить вас у окна на какое-то время, если не возражаете. Я бы не смогла всё время смотреть на один только потолок. Он, конечно, прекрасен, они очень старались, но видеть цветы, деревья и животных ведь гораздо приятней, не правда ли?

Джонни вновь поплыл по воздуху и нежно-розовое свечение снова окрасило его взгляд. Жаль, что не видно медсестру. А, его, должно быть, усадили в кресло. Он предположил, что это кресло, поскольку смотрел теперь горизонтально. Большое овальное окно, разделённое парой похожих на ветви перемычек, заполнило его взгляд. Пони любили свою натуралистическую эстетику. В этом была одна из их особенностей: всё, что они делали, было прекрасно и исполнено индивидуальности. С магией всё становилось намного проще; наверное, даже трудовые колонии были здесь похожи на дворцы. Хотя были ли у пони трудовые колонии? Нет, нет, конечно же нет. Пони никогда не превратили бы лишение свободы в индустрию. Они, наверное, даже в заключении никого не держали. Ну, если не считать... нет. Это не было заключением, пусть даже иногда так и казалось. Это была просто забота. Как и всё, что они делали.

Вид за овальным окном поразительно напоминал Землю. Здание стояло в глубине Вечнодикого леса — причудливого места, где нормальная эквестрийская физика начинала сбоить или даже полностью отказывалась работать. Это было самое похожее на Землю место, какое только можно найти в Эквестрии. Здесь погода менялась сама по себе, растения росли сами, без магии земных пони, здесь странные и ужасные существа занимались странными и ужасными делами, совсем как в диких экосистемах древней Земли. Это было единственное место, где принцессы смогли воздвигнуть купол, защищающий от смертельной магии.

Джонни мог видеть отсюда несколько деревьев, листья которых трепетали на том самом ветру, который рождался сам по себе. Никакой пегас не осмелился бы управлять здесь погодой. А за деревьями виднелся антимагический барьер, потрескивавший и искривший вдали. Только благодаря ему он и другие последние в люди могли оставаться в живых, ведь Земли уже давно не существовало. Сколько времени прошло с тех пор? Годы, несколько лет — определённо. Или десять? Теперь уже трудно было сказать. Многие годы. Многие... многие годы. И ещё столько лет впереди. О, господи милосердный... так много, много лет впереди.

— Оу-у-у... Вам правда нравится лес! Мне тоже. Я так вас понимаю. Вот! Давайте я вытру вам глаза... какая поэтическая у вас душа. Вот так, вот так...

* * *

Джонни Гочер-Ганн был сильным человеком, смелым. Человеком твёрдых слов и решительных действий. Его предки по линии Гочеров когда-то давно занимались строительством, в то время как предки по линии Ганнов приходились дальними родственниками голливудскому сценаристу доколлапсовой эпохи Джеймсу Ганну, автору романа "Убийственней мужчин", по которому потом сняли фильм "Рождённый убивать". С Голливудом Джонни связывали могучие крепкие корни, и к Лос-Анджелесу он всегда испытывал особое отношение. Лос-Анджелес был его городом, городом его семьи, и Джонни казалось, что в каком-то таинственном смысле он владеет частичкой города, а город взамен владеет частичкой его самого.

Джонни знал все исторические места. Он отыскал их по старым записям: места съёмок старых фильмов, места, где когда-то стояли знаменитые театры, или же стояли по сей день, только сменив вывеску и назначение. Он знал, где жили старые кинозвёзды, знал всю историю своего любимого города. Лос-Анджелес сам был историей, весь, до последнего закоулка: каждая звезда на тротуаре, каждая мёртвая, засохшая пальма, каждое разрушенное здание могло рассказать о чём-то своём. Здесь создавались сказания и мифы, изменившие весь мир. Здесь человечество рождало свои целлюлоидные, а затем и цифровые грёзы. Лос-Анджелес был в каждом фильме, каждом сериале, каждой сладкой мечте, упакованной и разосланной по всей планете, чтобы занять экраны бесчисленных культур. Лос-Анджелес был тайной душой Человека.

И Джонни никак не мог смириться с тем, что Лос-Анджелес теперь называют Лос-Пегасом. Это убивало его изнутри, это жгло его и терзало, как пригоршня бритвенных лезвий, приправленных соусом Чолула и брошенных в живот. Эти пони. Эти проклятые гребучие пони.

Поначалу он даже был их фанатом. Когда о пузыре в море объявили всему миру, Джонни возликовал. Это была самая настоящая научная фантастика. Чуждая вселенная, столкновение двух миров. Когда пришельцы оказались разноцветными четвероногими, смутно напоминавшими земных лошадей, стало даже лучше. Это было как в сказке вроде "Волшебника из Страны Оз". Пришельцы оказались дружелюбны, у них были фантастические способности, они пели песни и рассказывали свои истории. Что может быть лучше!

Даже когда оказалось, что чужая вселенная расширяется, Джонни не испугался — это же научная фантастика, значит в конце люди обязательно найдут выход, это лишь вопрос времени. Но когда стало ясно, что простого ответа не будет, что наука и техника оказались бессильны против чуждой расширяющейся вселенной, Джонни ухватился за мысль о космосе. Ну наконец-то, теперь-то уж человечество точно вырвется из своей колыбели и полетит к звёздам. Он мысленно возблагодарил Эквестрию за этот толчок.

Но так не случилось. У космоса никогда не было реальной коммерческой выгоды. Низкие орбиты — безусловно, но только не у космоса, не Луны и не Марса. Те, кто стоял у власти, не видели пользы в колонизации других миров, её никогда не существовало. Цена непомерно высока и сроки выхода на самоокупаемость не измерить. А теперь уже не было и нужных ресурсов. Не хватало топлива, не хватало кредитов, не хватало редких металлов, не хватало углеводородов, не хватало всего. Но даже если бы люди и построили корабли, кто бы на них улетел? Несколько сотен самых богатых и влиятельных? Космос попросту разбазарили, и было уже поздно что-либо предпринимать.

Потому что у них оставалось только семь лет. Семь лет с того момента, когда космический пузырь впервые заметили, и до того, как кроме пузыря ничего не останется и Земля исчезнет без следа. Космос оказался недосягаем.

Чуждая вселенная являлась смертельной для людей, так что люди никак не смогли бы туда перебраться. Планете грозило уничтожение, и с неё было некуда убежать. Правда, люди ещё давным-давно создали нанотехнологии, позволявшие видоизменять плоть. Надежда, однако, вскоре угасла, как только стало понятно, что микроскопические машины выделяют слишком много тепла. Они буквально поджаривали то, что пытались преобразовать. Нанотех годился только для производства товаров и еды.

Но пришельцы хотели помочь. У них было решение проблемы излишнего тепла, всё благодаря их чудесной энергии — магии. Её стали называть магией, ибо как ещё это можно было назвать? Она плевала на все законы земной физики. И её можно было применять для питания наномашин таким образом, чтобы они не выделяли тепла. При этом они ещё и работали быстрее. В мгновение ока наномашины превратились в то чудо, которым когда-то обещали стать.

Но был и один подвох, всегда и во всём есть какой-нибудь подвох. Единственным способом спасти людей было превратить их в представителей местного разумного вида из той расширяющейся вселенной. Люди должны были стать.... ими. И вот с этим Джонни Гочер-Ганн, сын Билла Гочера и Мэри Гочер, уже никак не мог согласиться. Если люди не могли остаться людьми, то это уже никакое не спасение. Ведь пони (они назывались "пони", эти пришельцы, их собственное самоназвание люди даже не могли выговорить) пони — это не человек, и никакое количество нанотеха и научной болтовни этого не изменит.

Но никто не хотел умирать, и другого ответа не ожидалось, так что Бюро в конце концов открылись, и это стало началом конца человечества. Джонни не был особенно образован, он не мог понять всех доводов, почему другую вселенную совершенно невозможно остановить при нынешнем уровне технологий, но он твёрдо считал, что им следовало бы потратить эти шесть лет на поиски решения, а не просто бросаться на первый же доступный ответ. Превращение в пришельцев не могло быть ответом, это было просто отступление перед трудностями. Слишком большие перемены в слишком короткий срок. Они просто поддались отчаянию и сдались.

Лучше уж умереть, стоя на двух ногах, чем ползти к сомнительному спасению на четвереньках.

Джонни сам не ожидал, что вступит в Фронт Освобождения Человечества. Он не был согласен с Конверсией и с Бюро, но и не желал самим пришельцам, этим "эквестрийцам", никакого вреда. Эквестрийцы — добродушный народ, совсем не злобливые, всегда вежливые и честные, иной раз себе во вред. "Новопони", как называли конвертированных людей, делили с ними все эти черты, а иногда даже добавляли сверху — как истинные новоиспечённые иммигранты, они часто больше самих эквестрийцев старались показать верность своей новой вселенной и новой нации. Конверсия была не просто сменой биологического вида, это было отречение от самого гражданства Земли и принесение клятвы верности Эквестрии. Люди принадлежали Земле и своему правительству, а пони принадлежали Эквестрии и её диархии. Такова была природа вещей. Иначе и быть не могло.

Джонни как-то раз говорил с соседом, который недавно конвертировался вместе с женой и маленькой дочкой. Однажды они встретили пегаса в парке, и это окончательно убедило их принять решение. Теперь они переезжали в новый дом, более приспособленный для их новых тел, но зашли, чтобы попрощаться.

Джонни спросил новоиспечённого единорога, который прежде являлся его соседом, что он думает о смене своего гражданства и, если уж на то пошло, религии.

— Ну, Земле-то больше нечего мне предложить. Земные правила и законы для пони по большей части бессмысленны. Но самое главное, конечно, в том, что есть Селестия и Луна!

Кажется, голубому единорогу казалось, что это каким-то образом всё объясняет. Джонни не удовольствовался таким ответом.

— Я прожил всю свою жизнь, веря во что-то только потому, что мне сказали верить. Но я видел принцесс, я ощутил, что значит по-настоящему иметь душу. Все годы моей человеческой жизни "бог" был просто словом. Но принцессы действительно существуют, и любой пони может пойти с ними поговорить. Конечно, нужно будет сначала записаться на приём, но оно и понятно — они ведь наверняка ужасно заняты.

...Плюс все новопони обязательно встретятся с принцессами в процессе конверсии! Говорят, это дар людям за то, что им приходится конвертироваться, чтобы выжить. Я просто не могу представить, чтобы кто-либо из пони когда-то предпочёл, чтобы им правили смертные пони или люди, и я не могу представить, чтобы кто-то из них согласился иметь бога на бумаге, когда можно получить двух настоящих всамделишных богинь, с которыми можно встретиться и поговорить! С настоящим ничего тягаться не может, Джонни, ни в том мире, ни в этом!

Джонни покачал головой и помахал вслед новоиспечённой понячьей семье, садившейся в запряжённую пегасами повозку, которая должна была увезти их к новому дому. Все новопони говорили что-то более-менее в этом духе, по крайней мере, насколько ему приходилось слышать. Встреча с принцессами, очевидно, так глубоко потрясала их, что это навсегда меняло их взгляд на жизнь.

Джонни посмотрел в небо и невольно задумался. Если и правда могло случиться так, чтобы небеса разверзлись и оттуда спустился Иисус, Яхве, Будда, Аллах, Зевс или ещё какое-нибудь земное божество, чтобы заявить о своём существовании, то сейчас было самое время. Настоящий конец света, если верить всем этим учёным и правительству. Пони не упоминались ни в Библии, ни в Коране, ни в какой-либо другой священной книге, о которой Джонни приходилось слыхать. Все пророки почему-то упустили Эквестрию в своих видениях будущего. Джонни подождал ещё немного, стоя на ступенях крыльца, надеясь получить какой-нибудь знак. Свет с небес или ещё что. Может быть, пони правы. Может, на Земле и правда не было никакой магии. А если в мире нет магии, то откуда же взяться богам?

В последующие недели эта мысль всё больше и больше не давала Джонни покоя. Эквестрия не просто пожирала планету, она не просто заставляла людей превращаться в пришельцев — из-за неё становилось трудно верить в человеческие ценности. Никакое правительство не сможет тягаться с двумя принцессами-богинями. Никакая священная книга не сможет соперничать с повседневными, обыденными чудесами. Трудно восхищаться Иисусом, творящим хлеба и рыбу из воздуха, когда простой единорог из соседнего кафе способен сварить яйца в парящем шаре из кипятка просто интереса ради. Само существование Эквестрии было насмешкой над каждой вехой человеческой истории, каждым человеческим достижением, каждой человеческой мыслью и творением.

О, они сказали, что хотят сохранить человеческую культуру — переведут книги и найдут способы перенести человеческую музыку и фильмы в Эквестрию. Но что выберут пони? Можно было не сомневаться, что всё, что не является милым или романтичным, добрым или красивым, будет оставлено здесь, на Земле. Да, детские мультики непременно выживут, но Джонни очень сильно сомневался, что кто-нибудь станет спасать "Крёстного отца". Человечество запомнят по "Винни-Пуху" и "Службе доставки Кики", но вот "Убить Билла" умрёт вместе с планетой. Пони просто не смогут вынести Тарантино. В них слишком много сопереживания персонажам. Они не смогут принять, что не всё можно решить просто поговорив.

По крайней мере, так Джонни полагал раньше. Сейчас... сейчас он знал, что ошибался. Очень, очень глубоко ошибался.

* * *

Настало время кормления. Джонни испытывал к кормлению смешанные чувства. С одной стороны, он предвкушал его из-за чувствительного места на языке. Кормящий Единорог старался лить жидкую смесь так, чтобы она стекала по его языку, прежде чем попасть в горло, а затем в живот, но Джонни никак не мог сообщить талантливому жеребцу, где именно на его языке находится то место, которое всё ещё чувствует. Иногда он получал вспышку вкуса, аромата, прикосновения, когда еда касалась языка в нужном месте, а иногда всё просто пролетало мимо. У Джонни было несколько мест, в которых он ещё мог что-то чувствовать. Кроме языка было ещё местечко на щеке и глаза — хотя он не мог ими вращать, он всё равно их чувствовал. И он был очень благодарен им за то, что они сделали, чтобы его глаза всё время оставались влажными, ведь сам он не мог даже моргнуть. Когда это только случилось, глаза нещадно щипало целую вечность.

В сегодняшней порции было что-то с помидорами. Джонни раньше не любил помидоры, но теперь что угодно казалось ему деликатесом. Вот! Вот ещё одна вспышка вкуса и ощущений. Ох, как хорошо. Но ещё это было больно, больно всякий раз. Не физически больно. Больно было потому, что Джонни чувствовал себя ребёнком. По крайней мере, настолько же беспомощным. Он не мог пошевелиться, не мог дёрнуть ни единым мускулом во всём своём теле. Он не мог ни моргнуть, ни повернуть глаза. Если бы на него не наложили какое-то заклинание, он даже не смог бы дышать. Но об этом позаботились, проблема была решена со всей эффективностью человеческих машин, но только на понячий лад. Магия была их технологией, и служила она им очень и очень верно.

В каком-то смысле он должен был быть благодарен. В человеческой больнице, если бы он мог её себе позволить, конечно, он бы никогда не получил такого трепетного каждодневного внимания. Его бы просто подключили к машинами и оставили одного, за исключением случаев, когда что-то действительно требовало внимания. Вряд ли кто-нибудь стал бы сажать его каждый день, чтобы он мог посмотреть на лес, или стараться лить питательную смесь по языку. В человеческой больнице его бы просто кормили через трубку, вставленную в пищевод. Но в человеческой больнице и не было единорогов, которые могли левитировать питательную смесь прямо в глотку, не вызывая рвотный рефлекс.

Конечно, аргумент был довольно спорным. Никаких человеческих больниц не было теперь и в помине, потому что не было больше Земли, причём уже очень давно. Теперь время было его врагом, думал Джонни. Время стало самым страшным врагом, с каким он когда-либо имел дело, и даже его они ему продлили. Пони считали, что совершают благо. Они не могли его вылечить, если не считать одного единственного способа, но и для этого было уже поздно, так что они сделали то, что могли. Они дали ему бо́льшую продолжительность жизни. Он сможет дожить до двухсот лет, так они ему сообщили, всё время радостно улыбаясь. Не так долго, как эквестрийцы, но всё равно дольше, чем кто-либо из людей в истории. Они были так расстроены тем, что не могут дать ему больше. Как будто он и вправду хотел лишнюю сотню лет, как будто они этим разочаровали его.

Кормление подошло к концу.

— Я от души надеюсь, что вам понравилось, мистер Гочер-Ганн! Кухонный персонал очень старается, чтобы сделать для вас всё самое вкусное. Приятного вечера и сладких вам снов!

Единорог был таким весёлым, таким дружелюбным, таким жизнерадостным. Они все были такими, настоящие маленькие ангелы, все до единого. Они старались для него изо всех сил каждый день, каждый час.

* * *

Голова единорога взорвалась звездой из розовых, красных и серых брызг и ослепительно белых осколков костей. Джонни быстрыми отточенными движениями перезарядил свой "Кимбер Валиер" двадцатого калибра и тут же взял убегающую пони на мушку. Первый выстрел угодил ей в ногу и повалил пони на землю, но, подгоняемая страхом, она не ощущала боли. Кобылка встала и попыталась ускакать на трёх здоровых ногах. Дистанция была уже слишком большой для дробовика, поэтому Джонни сменил его на свой любимый "Ругер" двести четвёртого калибра и тщательно прицелился. Пистолет рявкнул, и ярко-жёлтая пони повалилась на гравий, трясясь и дрожа, будто в задницу ей вставили вибратор.

Пока Джонни выжидал, готовый к появлению новой цели, жёлтая пони всё продолжала вибрировать. Она просто не прекращала дрожать, и Джонни уже начинало казаться, что дрожь становится всё сильнее и сильнее. Возможно, у неё начались конвульсии. Джонни не мог удержаться и то и дело поглядывал на кобылку. Та не издавала никаких звуков, если не считать шороха гравия под трясущимся телом и частых тихих вдохов, и Джонни невольно порадовался, что не может видеть её лица.

Бонэм похлопал Джонни по спине, присаживаясь рядом с ним на корточки.

— Ну, как у нас дела?

С Дальтоном Бонэмом их определили в один взвод. Джонни ему вроде бы нравился, однако чувство было не особенно взаимным. Бонэм был не самым... культурным... человеком.

— Бли-и-ин... что это у нас тут? — протянул он, заметив трясущуюся на земле пони.

— Держу пари... — начал он таким тоном, будто рассуждал о каких-то высоких материях. — Держу пари, что если засунуть в неё свой прибор, то ощущения будут просто волшебные. Понимаешь, да? Волшебные. Потому что они волшебные, типа. Ага?

Бонэм питал слабость к унижению и надругательству над своими жертвами, что было лишь одной из причин, почему Джонни не нравилась его компания. Если перед тобой поставлена задача, выполняй её чётко и без лишних движений. Вот только попробуйте сказать об этом Бонэму. Мужик уже расстёгивал ремень.

Джонни положил руку Дальтону на плечо.

— Эй, ты чего? — нахмурился Бонэм. — Можно подумать, нам тут что-то угрожает. Да я мог бы хоть прыгнуть на одну из этих козявок прям посреди одного из этих их рынков, а она бы только пищала и плакала. Вай-вай-вай! Успеешь ещё настреляться, паренёк, дай другим расслабиться!

Несколько секунд Джонни смотрел на своего товарища. Затем убрал руку.

— Вот и ладно, вернусь через пару минут. Вот будет потеха!

Джонни достал из кобуры "Ругер" и аккуратно навёл его на цель. Жёлтая пони перестала вибрировать.

— Твою ж мать! — вспылил Бонэм. — Ты испортил мою игрушку!

* * *

Он перестал кричать у себя в голове уже много часов назад. Бесполезно. Всё теперь было бесполезно. Он не мог пошевелиться, не мог ничего почувствовать. Он всё ещё видел, но не мог повернуть глаза. Теперь их хотя бы перестало щипать, о господи Иисусе, спасибо тебе за это. Пони что-то сделали, чтобы их постоянно увлажняло. Какое-то заклинание или магия. Сбоку на языке было место, которое всё время чесалось, и он ничего не мог с этим поделать. Это теперь было единственное, что он мог чувствовать, не считая глаз и ещё места на правой щеке, и оно чесалось, просто нещадно чесалось.

Мордочка нежно-бурого цвета возникла перед его глазами. Это был кто-то вроде доктора-единорога, со стетоскопом и в белом халате лабораторной породы. Выглядело это почти комично — понь в шёлковом пальто! Джонни попытался засмеяться, но ничего не получалось.

— ...эм, Джонни, верно? Да. Я здесь, чтобы объяснить вам вашу ситуацию и... Буду честен, всё довольно серьёзно. Смерть вам не угрожает, это хорошие новости. Ваше состояние стабильное, мы установили чаротронные конструкты, которые позволят вам дышать, а также позаботятся о тех функциях, которые вы не можете выполнять сами — скажем, увлажнять глаза. Так что вы совершенно точно не умрёте.

Джонни знал, что сейчас будет. Он знал, что этот доктор-новопони, вонючий предатель человеческой расы, собирается ему сказать. Зелье. Он предложит ему зелье, у этих проклятых пришельцев на всё был один ответ. Они насильно вольют в него зелье, это лишь вопрос времени. Джонни хотелось заорать, пнуть грязного выродка прямо в мерзкую морду.

— Проблема в том, что ваш мозговой ствол получил значительные повреждения в результате обширной травмы. Наши лучшие единороги проверили все ваши нервные пути и определили, что вы, как это у нас называют, "заперты". Другими словами, никакие сигналы от двигательной коры вашего мозга не могут достичь какой-либо части вашего тела. Вот почему вы не можете пошевелиться. Более того, вы также понесли урон, который отрезал вас от способности воспринимать ощущения от девяносто восьми процентов вашего тела. Если верить Майндсайт, нашему лучшему сканеру, у вас сохранились кое-какие нервные функции на языке, в глазах и с правой стороны на лице. Никакого движения, только немного чувств. Это похоже на правду?

Тупой ублюдок. Он же никак не может ему ответить.

— О, вообще-то... так, посмотрим... у вас есть ещё один... очевидно, у вас всё ещё сохранилась связь со стерноклеидомастоидом. Это мускул у вас в шее, сбоку. Слева. Но там вы, видимо, ничего не чувствуете, так что... гипотетически, вы можете им пошевелить, но не сможете почувствовать этого, что представляет собой некоторую проблему. Вы не могли бы попытаться им дёрнуть? Не беспокойтесь, наши медицинские единороги провели курс полного исцеления, по крайней мере, насколько было возможно. Есть вещи, которые мы просто не можем вылечить у человека, потому что магия будет буквально убивать те самые ткани, которые мы пытаемся лечить. Такая вот дилемма. Но вы никак себе не навредите, если попробуете, вот что я пытаюсь сказать. Вы сейчас настолько здоровы, насколько вообще возможно.

Итак, не могли бы вы попытаться им дёрнуть? Просто попытайтесь сконцентрироваться на усилии, которое нужно, чтобы повернуть шею влево. Попробуйте дотронуться головой до левого плеча. Положите голову на левое плечо, если сможете. Просто поверните голову влево... что-нибудь в таком роде.

Джонни пытался. Он старался изо всех сил. Влево. Влево. ВЛЕВО! Но ничего не получалось, если судить по выражению на морде доктора. Единорог покачал головой и пропал из поля зрения.

— Похоже, у вас нет никаких средств для общения с нами. Это проблема. Как вы могли догадаться, мы знаем, что вы там — живы и в полном сознании, так что не бойтесь, вас не порежут на органы. Мы бы в любом случае не допустили этого, даже учитывая... ваши... обстоятельства.

В последнем слове прозвучала нотка злобы. Джонни ещё никогда не слышал такого от пони.

— О, мы ненадолго остались одни. — Лицо доктора-новопони снова возникло в его поле зрения. Вид у него был не особенно дружелюбный. — Вы очень везучий человек, мистер Гочер-Ганн. Джонни, верно? Вас обнаружили в пределах четырёхминутного окна, пока ещё не начали отмирать клетки мозга. Вам повезло, что вы решили атаковать медицинскую клинику со смешанным персоналом. Я полагаю, вы и ваши... сообщники... думали, что мы — Бюро Конверсии? Что ж, вы ошибались. Мы просто клиника. Вправляем сломанные кости, помогаем молодым матерям с жеребятами. Мы — медицинская клиника, мистер Гочер-Ганн.

Лицо пони-доктора нависло над Джонни, его морда находилась в считанных сантиметрах перед носом человека. Джонни различил запах сена, булочек с корицей и кофе в его дыхании. Только сейчас он заметил, что у доктора были покрасневшие глаза и припухшие веки, как будто он недавно плакал.

— Позвольте мне кое-что рассказать вам, Джонни. Сегодняшний день был несколько трудным для меня.

Жеребец перед его лицом замолк и тяжело сглотнул. Джонни заметил, как на глазах у него блеснули слёзы.

— Моя...

Доктор снова замолк, и несколько секунд в нём как будто шла какая-то борьба. Всё его тело напряглось, челюсти плотно сжались, на голове проступили желваки.

— Моя жена, — доктором вновь овладело ледяное спокойствие, — должна была навестить меня сегодня вместе с моим братом. Мы собирались пойти обедать втроём, мы всегда так делаем по средам. Они не дошли. Очевидно, какие-то люди с винтовками, члены Освободительного Фронта, подкарауливали их за разрушенной стеной на другой стороне улицы. Они застрелили моего брата, затем разобрали мою... — лёд снова начал давать трещину, — ...мою жену на части, а потом пристрелили и её. Она была прекрасной жёлтой кобылкой... может быть, вы встречали её, Джонни? — Доктор пристально вглядывался в его неподвижные глаза, пока не уверился, что они ничего не смогут ему сказать.

Единорог снова сглотнул, явно борясь с переполнявшими его эмоциями.

— Я не знаю, кто из вас... гамадрилов... убил её, но это с тем же успехом могли быть и вы, как и любая другая падаль.

Пони-медика слегка затрясло, и это напугало Джонни до полусмерти. Даже если бы он не был парализован, он бы лежал сейчас, не смея шелохнуться, скованный этим пугающим голосом и нависающим лицом.

— Могу вас заверить, мы сделали всё, что было в наших силах. Мы даже попросили у вашего правительства "Хондропласт" и "Нейрогенезин", чтобы восстановить у вас повреждённые моторные и сенсорные функции. Но они, конечно, сказали "нет". Но мы в самом деле... просили. — Доктор перед лицом Джонни стал вдруг подчёркнуто профессионален, и это почему-то было ещё страшнее, чем когда он дрожал. — Всё ради того, чтобы позволить вам остаться...

На слове "позволить" голос доктора вновь слегка дрогнул.

— Вы не способны общаться, так что мы послали за магом-специалистом. Из тех, что владеют магией разума. Это запретная её форма, чтобы вы знали, за вычетом исключительных ситуаций. Нам пришлось получить личное разрешение Принцесс на это. — Джонни не мог взять в толк, к чему весь этот разговор. — Мозг приматов особенно чувствителен к чаротронным полям и излучениям. Нейроны первыми умирают под воздействием магии. Вот почему мы не можем вылечить ваш мозг, как могли бы сделать с любым обычным пони в вашей ситуации. Это должно быть тривиально, даже единорог-первокурсник смог бы это сделать.

Джонни хотел закричать на доктора, хотел сказать ему, куда он может засунуть свою вонючую магию и гадкое вонючее дыхание, но при всей его ярости, кипевшей внутри, Джонни не мог даже дёрнуть веком. У него не оставалось иного выбора, кроме как таращиться на этого зверя, бывшего когда-то человеком.

— Специалист будет здесь примерно через час. — Единорог-врач коснулся копытом его груди. Джонни не почувствовал этого, только на мгновение увидел краем глаза копыто, и его поле зрения слегка качнулось. — Когда она придёт, она установит прямую телепатическую связь с вашим разумом. Контакт будет продолжаться всего несколько секунд, и его нельзя будет повторить. Повреждения от чаротронного излучения накапливаются, чтобы вы знали. Она спросит вас...

Лицо пони-доктора на секунду отвернулось, пока жеребец снова боролся с эмоциями.

— ...она вас спросит, согласны ли вы... на... понификацию. Это единственное, что может теперь вас спасти, я говорю вам это как врач. Это ваша единственная надежда, и я рекомендую вам не отказываться от неё, и я уверен, что вы не откажетесь, но...

В душе доктора вновь словно бы шла какая-то ужасная битва.

— ...во мне осталось... ровно столько... человечности... — Ещё одна короткая битва прокатилась по лицу жеребца-медика. Слово "человечность" он выплюнул, словно это было самое ужасное проклятье. — ...что я почти... надеюсь... что вы... — На этом доктор снова исчез. Долгое время Джонни видел только плитки подвесного потолка и светлячковую лампу. Кажется, он слышал какие-то приглушённые рыдания. Потом удаляющийся перестук копыт.

Долгое время Джонни лежал неподвижно и в столь ужасающем одиночестве, какое раньше не смог бы вообразить. Его разум плавал в изоляции настолько невыносимой, что он начал молить о помощи, начал молиться изо всех сил, молиться так громко, как только мог, но никакой бог так и не пришёл и не ответил на его мольбы.

* * *

— Люди.

Командор Джозеф Трамбо служил командующим базы Фронта Освобождения Человечества в Торрансе. Он был внушительным человеком с густыми усами и гладко выбритой головой, бывший черносетник с очень серьёзной подготовкой.

— И я говорю это слово с уважением и как факт. Вы люди, вы сыны человечества, и самая последняя надежда, что у него осталась.

Джонни только что закончил ФОЧевскую версию учебки и теперь присутствовал на своём первом операционном митинге. Он был уверен в себе и жаждал сражаться с цветастыми тварями, разорявшими его мир.

— Правительство нам не поможет: они предали планету, переметнувшись на сторону собственных разрушителей. Вот почему я ушёл из "чёрных", вот почему я здесь. Гражданские тоже не помогут, большинство из них и сами рады сбежать в какую-нибудь весёлую страну, где резвятся пони. Отчасти это, наверное, наша вина: бедность — очень мощный стимул. Часть нашей работы — помогать простым жителям преодолевать соблазн, а другая часть — лишать их такой возможности, если их решимость дрогнет.

Ходили слухи, что Трамбо причастен к уничтожению Бюро Конверсии Сиэтла. От здания остались только пыль и пепел, и его уже не пытались восстановить.

— Мы получили информацию об открытии нового бюро, в Эль Сегундо. Что делает это бюро особенным, так это то, что оно маленькое. У нас есть сведения, указывающие, что таков их новый план в свете того, что большие бюро подвергаются атакам. Наши труды сделали большие централизованные бюро менее привлекательными, и правительство выработало концепцию сети маленьких, разбросанных повсюду бюро.

Трамбо провёл рукой по голопанели, стоявшей позади него, передвигая в поле зрения карты и фотографии разведки.

— Вот наша цель. Как видите, это будет небольшая операция, но присутствие вражеских агентов неоспоримо. — На изображении можно было видеть, как люди и пони в медицинской форме входят в здание. — Конверсионный персонал — они всегда пользуются практикующими терапевтами, как человеческими, так и вражескими, чтобы помогать конверсионному процессу. Человеческие предатели работают вместе с врагами, как вы можете видеть. Типичной стала ситуация, когда "скорая" и гражданские доставляют раненых прямо в бюро вместо госпиталей, предлагая конверсию как лекарство от всего, начиная от неизлечимых болезней и заканчивая простой простудой. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Хорошо. Есть добровольцы заняться этим новым бюро? Оно небольшое, хороший старт для новобранцев.

Джонни поднял руку.

* * *

Массивный жеребец ударил Бонэма по голове тяжёлым лавандовым копытом. Дальтон закрутился и полетел, как тряпичная кукла, пока не врезался в ограждение и не обмяк. Джонни успел вырубить единорога, ударив прикладом в рог. "Ругер" вырвался у него из рук, окутанный бледно-зелёным сиянием, и улетел куда-то на крышу, а "Кимбер" был пуст — его последний выстрел проделал зияющую дыру в другом единороге, выбежавшем из дверей. Единороги всегда становились их первичной целью из-за способности к магии.

Земной пони не стал дожидаться, успешно приложив Бонэма. Джонни замахнулся дробовиком, собираясь ударить эквиноида по голове, но пони оказался быстрее и как будто совсем не вымотался. Джонни услышал оглушительный хруст, когда массивные копыта жеребца встретились с его грудью, перед этим раздробив "Кимбер". Мир закружился вокруг него, как будто в замедленной промотке — небо, земля, небо, земля. От удара об брошенный Электрет Мото, припаркованный на обочине, у Джонни перехватило дыхание. Он ударился об землю и с удивлением наблюдал, как его руки и ноги безвольно падают вслед за ним, словно связка сосисок.

Джонни лежал на земле, кашляя и давясь, из глаз капали слёзы. Уже через секунду тот жеребец стоял на нём.

— ВЫ, ТВАРИ, ДУМАЕТЕ, ЧТО МЫ СОВСЕМ БЕЗЗАЩИТНЫЕ, ДА? — Глаза лавандового жеребца горели безумным огнём, а губы далеко оттянулись, обнажая зубы. — ПОЭТОМУ ВЫ, ТРУСЫ, РАССТРЕЛИВАЕТЕ НА УЛИЦАХ КОБЫЛИЦ И ЖЕРЕБЯТ? НУ ВОТ, У МЕНЯ ДЛЯ ТЕБЯ НОВОСТЬ...

Пугающе разгневанный эквестриец наконец-то остановился, чтобы перевести дух, но не потому, что сколько-нибудь утомился, размазывая по улице членов ФОЧ, а потому что для крика не осталось воздуха в лёгких.

Джонни попытался встать, чтобы вонзить пальцы в эти невероятно большие золотистые глаза, но ещё один пинок, столь быстрый, что он даже не успел его заметить, заставил его снова растянуться на пластобетоне. В следующее мгновение копыто упёрлось ему в глотку, а лиловая морда опустилась к самому его лицу.

— Вы, СВОЛОЧИ...

Джонни был искренне шокирован этим. Он ещё никогда не слышал, чтобы пони ругались, ни разу. То, что перед ним новопони, было теперь несомненно, но даже им не полагалось ругаться. После Конверсии бранные слова начинали ранить их нежные чувства. Конверсия их усмиряла. Но этот жеребец нисколько не выглядел смирным. Скорее всего потому, что Бонэм только что снёс башку его дружку-пидарасу. Джонни заворочался, пытаясь вывернуться из-под копыта.

— Ты ведь не остановишься, да? — сказал лиловый жеребец, став вдруг ужасно спокойным, как будто он был всего лишь взрослым, отчитывающим непослушного ребёнка. — Если я тебя отпущу, ты просто встанешь и снова пойдёшь убивать ни в чём не повинных пони. Если не сегодня, так завтра или послезавтра. Ты просто...

— ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ, СРАНЫЙ УРОД!

Джонни устал слушать этого вонючего предателя расы. Надо было скорее убить его, а потом поднять Бонэма. Эти уроды не должны были представлять для них угрозы. Они буквально не могли убивать, нужно только встать и...

Копыто на шее у Джонни вдруг немного сдвинулось и навалилось с невообразимой силой. По всему его телу словно пробежал электрический разряд, через каждый нерв, от головы до кончиков пальцев. Затем всё тело окутали ужасные мурашки, словно когда затекает рука или нога, только сейчас затекло всё сразу. Мурашки прошли, и Джонни вдруг почувствовал себя абсолютно нормально, никакой боли не было.

— Что ж, убить мы вас не можем. Но мы сделаем всё, чтобы защитить тех, кто нам дорог. Ты этого не знал, а, макака? Никогда не путай доброту со слабостью, жалкий ты маленький монстр. — Жеребец вдруг улыбнулся. — Наслаждайся своей новой жизнью, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Джонни понятия не имел, что этот предатель имеет в виду, но он не собирался упускать удачную возможность, когда она представлялась. Он попытался вскочить на ноги, надо было найти что-нибудь, чем можно проткнуть этого говнюка, а если не получится, то запрыгнуть ему на спину и задушить... Но ничего не произошло. Он снова попытался подняться, но ноги отказались слушаться. Руки не двигались. Что за чёрт? Может, это какое-то единорожье колдовство?

Джонни попытался перевернуться, моргнуть, открыть рот, в... вдохнуть. Он не мог дышать. Глаза начинало щипать, только он не мог ни моргнуть, ни закрыть их. Одно веко наполовину опустилось, другое было широко распахнуто. Они не двигались. Ничего не двигалось.

Лишь в этот момент Джонни заметил, что совсем ничего не чувствует. Он не чувствовал ни пальцев на ногах, ни самих ног, ни тела. Он не чувствовал шеи и головы. Он ощущал лишь отголосок бывших чувств и эхо того электрического разряда, что пронзил его тело, но и оно уже затухало. Он чувствовал ветерок на щеке, и что-то зудело на боку языка, сводя его с ума. И он не мог пошевелиться. Глаза ужасно щипало, как будто на ужасно затянувшейся игре в гляделки. Они горели, словно бы кто-то брызнул в них кислотой. Слёзы, которые постоянно текли из глаз, не могли омыть их со всех сторон, потому что веки не хотели двигаться.

Джонни чувствовал себя висящим во тьме, в каком-то кромешном аду, подвешенным за язык и за щёку. Он не мог двинуться, не мог завопить, крикнуть или заорать, разве что в своих мыслях. Весь ужас того, что, должно быть, с ним случилось, только сейчас начал до него доходить. Тот жеребец сделал это специально. Он сделал это нарочно, намеренно, с явной целью, чтобы что-то такое произошло. Это совсем не вязалось с тем, что ему говорили. Пони не могут убивать. Они не будут сопротивляться. Они будут простой мишенью, если не считать единорогов, но и они только попытаются вырвать оружие и всё...

Появились врачи. Некоторые люди, а некоторые пони. Боже, одна из этих волосатых тварей была доктором! Большинство докторов были пони. Ему в глаза светили светом, много шума, много разговоров, много криков вокруг. Джонни отчаянно хотел закрыть глаза, их щипало всё сильнее и сильнее, и не было видно никакого спасения.

* * *

Новая дневная медсестра — та, которая ему больше нравилась — снова говорила с ним. Она только что закончила его мыть, левитируя его тело в воздухе. Сегодня полёт был немного "ухабистым", и так продолжалось уже не один день. Его взгляд как бы немного покачивался, пока он плавал под потолком с инкрустированными рисунками.

— Джонни, это моя сменщица, Тендер Мёрси. — Джонни почувствовал, что его поворачивают в воздухе, мир головокружительно пронёсся перед глазами, пока он не оказался на боку. Молодая кобылка в больничном халате стояла рядом с Компассией — его новой дневной медсестрой. Она не была новой уже много лет, но он всё равно думал о ней как о новой. Сейчас она выглядела старой. Когда она успела так постареть? Может, в Эквестрии случилась какая-то эпидемия старения?

— Я ухожу на пенсию, Джонни. Простите, я знаю, вы будете по мне скучать. Я тоже буду. Джонни тут один из моих лучших подопечных, Тендер. Он очень любит смотреть на деревья, и я всегда чувствую от него такую признательность.

Нет! Она не может уйти, это нечестно! Джонни хотелось заплакать, закричать, наорать на них, но, как всегда, ничего... ничего.

Джонни снова неловко повернули и уложили на место. Неужели время пролетело так быстро? Оно совсем не казалось быстрым. Ад всегда был, всегда есть и всегда будет. Безвременье. Джонни ощущал себя плывущим в безвременьи, а плыть в безвременьи было всё равно что гореть в аду. И от криков совсем не становилось легче.

* * *

Джонни бился о пустоту, облепившую его со всех сторон. В своём воображении он всё ещё чувствовал своё тело. Ему казалось, что он покоится в каком-то тёмном и тихом озере, подвешенный к поверхности за щёку, глаза и язык. Он не мог сказать, как долго это продолжалось, но похоже было на час или, может быть, два. Трудно оценить время, когда единственное, что разбавляет зрелище белого больничного потолка, это редкая морда пони, глядящая на тебя сверху, а один раз — хмурящийся человек.

В своём уме Джонни метался, пытаясь пробить поверхность озера, в которой застряла его щека. Лучше уж было утонуть в этом тёмном ужасе внизу, погрузиться навстречу смерти, чем выносить это квази-существование. Эти пони... тот проклятый ненавистный жеребец! Этот лиловый дьявол. Это он сделал. Он сделал это намеренно.

Джонни кричал у себя в голове, но никакого звука не выходило. Он бился и ругался, но слышно было только стук копыт вдали, снующих по клинике туда-сюда, да звуки сирен и рыданий, гнева и страха. Они говорили о его команде, сплошное ФОЧ то, да убийцы это. Проклятые богомерзкие пони. Это они с ним это сделали.

В глаза ему смотрела единорожиха. Должно быть, она склонилась над ним.

— Окей, Джо-нии, верно? — У неё был иной акцент, чем у новопони. Видимо, она была уроженкой Эквестрии, приехала из-за Барьера. — Послушайте, Джо-нии. Я собира-юсь войти в ваш разум. Это ваш единственный шанс соо-бщить нам свои желания. Я не смогу сделать это больше, чем один раз, поскольку это разрушает ваш мозг. Вы должны чётко решить, чего хотите, и соо-бщить мне свои желания. Я начинаю, Джо-нии. — Единорожиха закрыла свои причудливые серебристые глаза.

Джонни охватил страх, ужас. Эти уроды прислали к нему агента для промывания мозгов из своей вселенной. Он так и знал. Вот, как они это проворачивали. Вот, как пришельцы смогли перетянуть Мироправительство на свою сторону, как они убедили учёных сдаться, как они заставили человеческие толпы отказаться от своего человекоподобия. И теперь они собирались то же самое сделать с ним.

НЕТ! Он не позволит им этого! Он будет сражаться. Со временем ФОЧ обязательно спасут его, и ему окажут нормальную медицинскую помощь, а не этот фарс с выпрашиванием лечения у правительства и отказами. Он не даст себя понифицировать! Эти мрази не обманут его таким очевидным трюком. Вымотать его, сказать, что другого выбора нет, а потом принести понячий сок. Вот как они делают это, но Джонни не был таким идиотом.

Глубоко внутри своего разума Джонни больше не был один. На мгновение он даже заплакал. Он был таким одиноким, таким потерянным, но теперь здесь был кто-то ещё, что-то помимо тёмной и одинокой пустоты. Он сам не осознавал, насколько ужасно, насколько мучительно быть таким одиноким, вплоть до этого самого момента, когда он уже не был один. Здесь рядом с ним был чей-то разум, и от него исходило тепло, ласка, доброта, словно от давно потерянной матери, которая наконец-то нашла своё дитя. Джонни почувствовал, как другой разум охватывает его бережными и чуткими объятиями, и снова ощутил себя полностью живым.

— Джо-нии, согласны ли вы на понификацию? Согласны ли вы стать пони, чтобы спасти вас?

Это была единорожиха. Эквестрийская однорогая ведьма влезла в его мозг, как и обещала. Джонни отпрянул в гневе.

— ПОШЛА НА...Й, ТВАРЬ! Я ЛУЧШЕ СДОХНУ, ЧЕМ ПОДДАМСЯ НА ВАШИ УГОВОРЫ! УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ НА...Й!

— Джо-нии! Поймите, что по законам Земли и указу самих принцесс мы не можем спасти вас, если вы не согласитесь. В этом весь смысл этого контакта. Мы обязаны уважать ваше решение. То, что вы скажете, станет вашей судьбой. Мы не решимся снова устанавливать контакт. Хорошо подумайте, Джо-нии с Земли. Ваше состояние очень серьёзное, и нет ни...

Джонни решил, что услышал достаточно. Он не собирался терпеть промывку мозгов. Ярость и упоение боя были ещё свежи в его памяти.

— СЛУШАЙ СЮДА, ВЕДЬМА! — закричал Джонни изо всех мысленных сил. — КАТИСЬ К ЧЁРТУ. УЙДИ ОТ МЕНЯ! УЙДИ ОТ МЕНЯ! УЙДИ ОТ МЕНЯ!

Джонни повторял это снова и снова, каждой унцией мыслей отталкивая чужеродный разум. Когда же чужое присутствие наконец сжалось в точку, а потом и вовсе исчезло, Джонни возликовал, воображая, как подскакивает, вскинув кулак к небу.

— ДА! ДА! ВУ-ХУ-У!

Спустя какое-то время он вновь обнаружил, что лежит, глядя на плитки подвесного потолка. Где-то опять цокали копыта, но гневных выкриков стало меньше. Все понемногу успокаивались. Было слышно, как кто-то плакал: громкие, судорожные рыдания, перемежаемые голосом кого-то, кто пытался успокоить плачущего.

После бесчисленных часов, на протяжении которых он ждал, кричал, бился в глубине своего рассудка, Джонни почуял какой-то отвратительный запах. Пахло застоялой мочой и испражнениями. Должно быть, это от него. Он ничего не мог сделать. Это было ужасно. Он покричал снова, и ещё, и ещё...

Джонни ощутил, что его левитируют. Он чувствовал, как магия покалывает местечко на его щеке, которое ещё посылало ощущения в мозг. Он повисел в воздухе некоторое время, затем его снова опустили. Чей-то голос произнёс:

— Ох. И что нам с ними всеми делать? Злюки несчастные!

* * *

У него получилось. Джонни просто не мог поверить. У него действительно получилось. Его поле зрения повернулось. Только что он смотрел, как обычно, на край мозаичного символа солнца Селестии, а в следующий момент этот символ уже не был виден. Он почувствовал смещение и своим внутренним ухом тоже. Оно всё ещё действовало — он мог определять, лежит ли он сейчас, стоит или двигается. Его голова повернулась. Он всё-таки заставил тот мускул в шее дёрнуться. Тот мускул, о котором говорил доктор-единорог, он всё ещё был соединён с мозгом, пусть даже Джонни не чувствовал его. Он пробовал дёрнуть им уже очень-очень давно. Здесь просто нечем было заняться.

Его поле зрения слегка качнулось, и он услышал, как что-то глухо кокнуло, словно кокосовый орех по дереву. Его голова. Его голова, должно быть, ударилась обо что-то. Раму кровати? Какой-нибудь поручень? Джонни попробовал сделать так ещё раз. Ничего. Он пытался снова и снова. Ничего. Это была чистая случайность, что он смог найти в своём повреждённом мозге способ активировать тот мускул. Но он найдёт его снова. У него было море времени и... здесь совершенно нечего больше было делать.

* * *

Джонни неплохо навострился стучать головой. БОМ!.. БОМ! БОМ! БОМ! Он теперь мог производить звуки! А это значит... это значит, он может общаться. Наконец-то, после стольких лет, после ухода его любимой медсестры, после бесконечного смотрения на грёбаный рисунок солнца и ненавистные деревья, Джонни нашёл способ общаться!

Он уже не мог дождаться, когда появится Тендер Мёрси. Наконец-то, наконец-то он сможет вырваться из этого ужасного, невыносимого ада. О боже, боже милостивый, он будет свободен! Джонни начал рыдать внутри, плакать у себя в голове. О, господи Иисусе. О боже милостивый.

Секунды тянулись как часы, минуты — как годы. Часы обернулись вечностями, целыми эпохами, способными поколебать даже бессмертных принцесс. Ну когда уже Тендер Мёрси вернётся? Неужели его правда оставляли одного на такие бескрайние промежутки времени? Теперь, когда ему было ради чего ждать, это стало вдвойне тяжелей. Из всех на свете вещей, надежда — самая мучительная.

Наконец, после целого тягостного тысячелетия, послышался стук усталых копыт. Джонни немедленно принялся за работу. Он научился делать тихие слабые удары, а также громкие сильные. Тихие удары звучали как мягкое "там", а сильные — как звонкое "БОМ".

там БОМ БОМ там

БОМ БОМ БОМ

БОМ там

там там

там там БОМ там

там там

БОМ там БОМ там

там там

там БОМ там

там там БОМ

там БОМ БОМ БОМ

БОМ

там

Здесь Джонни подождал некоторое время, а затем продолжил:

БОМ БОМ

там

БОМ там

там БОМ там БОМ

Джонни подождал ответа. Затем повторил всю последовательность снова. И снова.

— Что это, мамочка? — раздался невдалеке детский голос. Джонни продолжал свои старания. Они должны были услышать. Должны были понять.

— Я... не знаю, Джентл Сай. Это что-то новое! Ах, как занятно!

Это была новая новая дневная медсестра — Тендер Мёрси. Должно быть, она привела дочь к себе на работу. Она предлагала это уже несколько раз, намереваясь подбодрить его и показать дочке, чем она здесь занимается.

Джонни продолжал отстукивать сообщение. Ну же, ну же, пойми, пойми. Тут всё на поверхности. Ты сможешь. Это просто, ясно, очевидно! Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, просто послушай! Послушай!

— Мамочка, по-моему, тут есть какой-то ритм. Слышишь... сначала оно пам, па, па, пам, а потом пауза и пам пам пам. Слышишь?

Тендер Мёрси прислышалась. Джонни продолжал с жадным нетерпением. Она понимала, она осознавала, что это! После стольких бесконечных лет Джонни впервые чувствовал надежду, настоящую надежду.

— Да, и правда! — Единорожка довольно улыбнулась. — Это совершенно точно ритм, осмысленный ритм, и я даже знаю, что это!

Джонни мысленно расслабился, чувствуя облегчение. Наконец-то. Боже, наконец-то. Он совершил такую ошибку. Он совершил много ошибок. Он думал, что пони неспособны к насилию. Боже, как же он ошибался. Да, они не станут начинать драку, но они ещё как готовы её закончить. Только потому, что они не склонны к войне, что они запрограммированы стремиться к доброте и миру, не стоило считать, что они не станут или не смогут защищать себя. Ну конечно смогут. Только идиот мог подумать иначе, а Джонни был полным идиотом.

Они не могли убивать, эти пони, но тот лавандовый жеребец в точности знал, куда нужно нажать. Он позаботился, чтобы Джонни и его команда не представляли угрозы, чтобы они никому и никогда не причинили вреда. Он смог это сделать, потому что знал, что их спасут, ведь они напали на медицинскую клинику вместо бюро. Тот жеребец в точности знал, что нужно повредить, да так и сделал. Пони не могли убивать, но они могли применить минимум силы, чтобы остановить угрозу.

Разумеется, он никогда раньше не встречал сопротивления. Большинство людей тоже не знали, как сражаться. Сражаться тоже ещё нужно уметь. Бегство — это естественная реакция на опасность. Даже люди разбегаются, заслышав выстрелы. Разумно ожидать, что и пони станут убегать. Особенно пони, которые раньше были людьми.

Но теперь всё закончится. Всё наконец-то закончится, кошмару придёт конец. Тендер Мёрси поняла его сообщение, как он и ожидал. Точка-Тире-Тире-Точка. "Пэ".

"П-О-Н-И-Ф-И-Ц-И-Р-У-Й М-Е-Н-Я"

Он снова сможет ходить, осязать, пробовать на вкус, чувствовать ветер и влажность, тепло и холод. Он сможет смотреть по сторонам, ох, как же ему этого не хватало, просто иметь возможность посмотреть в другую сторону, о господи Иисусе, как же это ужасно — просто лежать здесь, день за днём, ночь за ночью...

— Какая чудесная мелодия! — Тендер Мёрси прямо-таки сияла, появляясь в его поле зрения. — Джонни нашёл способ играть музыку! Вы сделали это потому, что я сегодня привела дочь? Это так мило!

— Он сделал это для меня? — спросила с удивлением малышка.

— Другой причины я не вижу! О, вы так добры, Джонни. Скажи "спасибо", Джентл Сай! — Тендер была как всегда вежливой.

— Спасибо вам, Человек Джонни! — Джонни услышал, как она загарцевала, барабаня по полу. Ему всегда было любопытно, был ли этот пол простым, или на нём тоже были рисунки, как на потолке, и как он вообще выглядел.

Ну конечно, они не знают азбуки Морзе. Это же человеческое изобретение. С чего бы им её знать. Чего ради кто-то из них станет учить азбуку Морзе? Ни для его. Джонни зарыдал у себя в голове — единственном месте, где он когда-либо сможет быть. Сотни лет, бесконечных мучительных лет, и всегда живой, вечно живой, потому что пони не могут убить. О боже. Господи Иисусе.

— Спасибо вам за песенку! Пока-пока! — Малышка и её мать уцокали прочь по коридору, который Джонни не суждено было увидеть.

И он снова остался один.

los_pegasus_sm.png

Примечания

Рассказ является переосмыслением сюжета антивоенного романа "Джонни взял ружьё" Дальтона Трамбо.

Персонажи рассказа носят имена либо фамилии автора и главного героя оригинального романа: Джонни и Бонэм, Дальтон и Трамбо.

Имя главного героя — Джонни Гочер-Ганн — это искажённый слоган "Johnny, get your gun" ("Джонни, бери ружьё") с плаката Первой мировой войны, от которого было образовано название романа.

## Siete: Город в серебре

Хорхе Хейтсон сидел в шезлонге вместе со своим механическим псом на песке Редондо-Бич, наблюдая, как о берег бьётся серый прибой. Он успешно дожил до будущего. Не того будущего, которое представлял себе ребёнком, конечно, но всё равно — fantastico futuro, это уж без сомнений. Он прожил дольше, чем когда-либо мнил возможным — почти сто восемьдесят лет. Это было солидное время, increíble время, по крайней мере, по человеческим меркам.

Он был человеком гордым и состоятельным, очень состоятельным, но деньги не значили теперь ничего. Время от времени Хорхе тёр креди-стик большим пальцем, словно перебирал чётки, заставляя голографический индикатор своего счёта вспыхивать, затем гаснуть, и так снова, и снова, и снова. В этом странном причудливом свете, то ли ночь, то ли день, призрачное зелёное свечение его богатства напоминало ему факел, горящий в руке. Так много цифр, такая великая сумма, и всё это ни на что теперь не годилось — не было ничего, что он хотел бы купить. Не было ничего, что он купит до конца своей жизни.

Механический пёс тоже был стар, существо из другой эпохи. Это был робот, и по нему это было видно. Он был не как те новые искусственные псы, с этой их плотью, и кровью, и мягкой шерстью — нет, Астронио был железным и без особо скруглённых углов, а когда он ходил, старая máquina скрипела и верещала, и что-то заедало в левой ноге, которую ни один técnico не мог как следует починить.

Своё имя Астронио получил от сына Хорхе, много лет назад. Мальчонка любил звёзды и космос, и бредил ракетами и космическими лифтами, и что однажды он отправится на Луну. Но не было на то воли, чтобы достичь этих вещей, не было выгод для Corporaciónes, и сердце бедного мальчика было разбито. Хорхе назвал своего сына королём — El Roy, но Элрой так и не стал королём — в своей печали он взялся за бутылку, и после четырёх замен печени пятая унесла его с собой в la tierra de los muertos. От Элроя остался лишь его пёс, механический питомец, который так восхищал его и рассказывал ему о будущем, в котором мальчику так хотелось жить.

Хорхе решил оставить пса себе. Пёс прожил с его сыном всю его, пусть и недолгую, жизнь, он знал его и сохранил в своём квантовом, регулярно проходившем модернизацию мозгу. Помнил он всё идеально, без изъяна, как никогда не сможет помнить человек. Люди воссоздают свои воспоминания каждый раз, когда вспоминают, пока реальность не сотрётся за фантазией, и без регулярных исправлений всякое воспоминание со временем становится ложью. Астронио хранил для Хорхе его воспоминания, он постоянно поправлял и укорял его, что требовалось человеку тем чаще, чем больше ему было даровано лет.

Богатством можно купить много вещей, и среди них anagathicos — лекарства и вставки генетического кода, способные продлить жизнь любому, кто мог их себе позволить. Сменные органы, выращенные в пробирке, новые лёгкие, и сердце, и кишечник, и кости тоже. Хорхе превратился в настоящий "корабль Тесея": он считал себя тем же человеком, но каждая его часть была заменена столько раз, что иногда он задумывался, а много ли в нём осталось от оригинала. Старый парадокс был глуп, конечно же, дурацкое развлечение для глупых философов. Человек есть тот, кем он сам себя считает, и он всегда больше, чем сумма его частей.

Хорхе скучал по жене. Она прожила столько же, сколько и он, но она ушла к ним, к ponis mágicos. Она умоляла его пойти вместе с ней, пройти la transformación, конверсию, но он не стал, и ещё он не стал провожать её до Бюро, а потом и на корабль. Хуана. Он скучал по ней, он любил её, но не мог с ней уйти. Он не хотел видеть её такой — как пришельца, как extranjera, уходящую в другой мир. И его дочь, Юди. Они ушли вместе, ушли быть пони, быть пришельцами, а не людьми, и он не мог пойти с ними.

Есть то, что человек может, что он будет делать, а есть то, чего он не должен делать никогда.

— Эй, пёс! — Хорхе редко называл его по имени, хотя и не от неуважения. В душе Хорхе верил, что если часто называть робота так, то от этого он станет немного более настоящим псом. — Помнишь тот раз, когда служанка, как она разлила суп по всему столу, потому что была такой неуклюжей пони? Ха-ха-ха!

Их служанка, которая работала у них очень давно, прошла конверсию первой. Она сама этого хотела, а Хуана решила, что это хорошая идея: так они смогут сами посмотреть, что делает конверсия и что это на самом деле значит. Когда служанка вернулась, она оказалась земной пони, из тех, что без рогов и крыльев, с шерстью и гривой красными, как коралл, а глазами голубыми, словно сапфиры. Она назвала себя "Рози", в честь цвета своего тела и роз, которые вырастила в Бюро при помощи магии — быстрее, чем успел бы завариться чай.

— Р-р-р-этого не было. Р-р-р-информация не-некор-р-ректна, Р-р-рорхе.

Речевой центр машины опять отказывал — ещё одна проблема, которую técnicos никак не могли исправить. Так много денег они брали, и ничего не могли починить — ни ногу, ни голос.

— Что ты хочешь сказать, пёс? Я помню это так же ясно, как лицо жены!

Он произнёс это гордо, как всегда говорил, но робопёс был непогрешим, или почти непогрешим. Пускай нога и голос у него барахлили, но зато память всегда оставалась просто espléndido.

Железный пёс склонил набок свою угловатую голову из пластика и металла и поглядел на Хорхе чёрными камерами глаз.

— 'R-r-r-ros Días Aún Para Venir', эпизод двести семнадцатый. Р-р-р-ры р-р-р-рипоминаешь историю, где дочь, ставшая пони, терпела насмешки, пока не доказала свою состоятельность, когда спасла отца. Пер-р-ренос памяти, Хорхе.

Хорхе понурил голову. А ведь он помнил всё так ясно. Он был уверен, что это случилось не в голосериале, а наяву. Рози разлила суп по всему столу, и именно поэтому Хорхе впервые рассердился на конверсию. Конверсия превращала людей в неуклюжих пони.

— Ты точно уверен, пёс? Я был так убеждён... Да говорю тебе, так оно и было!

— Р-р-рэтого не было, Р-р-рорхе. Я присутствовал при указанном моменте. Др-р-ругие пр-рисутствовавшие члены семьи: Хорхе, Хуана, Юди, Р-р-р-рози. Время: восемь двадцать два вечера, четверг, седьмое марта. Семья р-р-ружинала, смотрела сериал 'R-r-r-ros Días Aún Para Venir', эпизод двести семнадцатый. Хор-р-рхе заметил, как его впечатляет, что Р-р-р-рози никогда ничего не роняет, хотя она пони, как дочь из сер-р-риала. Рози ответила, что у неё теперь пр-р-риродное чувство р-р-равновесия. Хуана заметила, что она...

Хорхе прервал пса. Тот часто увлекался. Гиблое это дело — тягаться с машиной, у которой есть камера, чтобы запоминать каждый момент и никогда-никогда не забывать. От этого одно лишь расстройство. Что есть человек, как не его воспоминания? Но если и им нельзя доверять, то что же тогда остаётся от человека?

Пиво холодило рот, что было хорошо, так как ночь выдалась тёплой. Было трудно думать о ней как о ночи, поскольку это был ещё и день. Хорхе высоко поднял самоохлаждающуюся банку пива, навстречу небу, и морю... и Барьеру.

Океан выглядел серым и по-странному тихим, ибо его оставалось всё меньше и меньше, и волнам негде было разгуляться. Позади Хорхе стояла ночная темень, в которой ещё светились несколько звёзд, не потонувших в золотистом рассвете за морем. Там, впереди, за берегом пляжа, по ту сторону моря, вздымался невероятный купол, великая твердь надвигающегося Барьера. Где-то там, в другом мире, жили теперь Хуана и Юди, гуляя на своих четырёх ногах вместе с Рози, которая, несомненно, по-прежнему служила им. Скоро Барьер накроет его. Хорхе спросил у пса, сколько времени. Оставалось чуть меньше двух часов. Два часа до того, как эта странная вселенная проедется по пляжу, по шезлонгу, по банкам с пивом, по собаке. Два часа для человека и его лучшего друга, чтобы жить, чтобы умереть вместе, а не в одиночестве.

Ещё до пони, до Аскетической войны и Мирового Правительства, Хорхе работал на "Espacios' NanoEngranaje", корпорацию, существовавшую до того, как все корпорации слились и стали правительством планеты. "Espacios' NanoEngranaje" производила крошечные механизмы и детали, столь мелкие, что один неверный вздох мог рассеять их миллиардами по всей комнате, или хуже, гораздо хуже — по всем лёгким. Рабочее кресло Хорхе размещалось внутри большого чёрного шара, возвышавшегося над полом на постаменте. Сверху над шаром свисали бесчисленные провода и кабели, а его внутренность была одним большим голодисплеем.

Шар позволял Хорхе погружаться в микромир при помощи системы телеприсутствия и управлять там фабриками размером с пылинку, производившими детали для машин, в сравнении с которыми бактерии выглядели как великаны. Хорхе носил звание "оператора цифрового указателя" и одною лишь силой мысли повелевал бесчисленными манипуляторами, резаками и сварочными автоматами, заботясь о том, чтобы микроскопические фабрики работали без ошибок. Иногда он позволял себе поиграть в крохотном мире и собирал скульптуры из бракованных частей — статуи своих родных и модели мест, которые знал, мостов и зданий; все столь мелкие, что десять тысяч таких скульптур могли бы с удобством разместиться на брюшке муравья.

Мистер Эспаcиос, глава корпорации, очень ценил его, и жизнь шла хорошо. Хорхе делал деньги на деньгах, инвестируя в индустрию микромашин, и смог хорошо обеспечить свою семью. Они жили в эксклюзивной Cieloplataforma Apartamento в микроаркологии "Новый Ацтлан" в Палос Вердес, и в те времена его сын ещё был мальчишкой, и жил, и мечтал о ракетах и будущем.

— Я хочу стать первым мальчиком на Марсе! Буду строить колонию! — Элрой сдвинул одеяло на своей кровати, так чтобы получилось что-то вроде пещеры. Складки толстой ткани хорошо держали форму, позволяя мальчонке устроить миниатюрную марсианскую колонию в воображаемой подземной пещере. Здесь его игрушки занимались покорением красной планеты — игрушечные астронавты, корабли из бесчисленных космических программ, резиновые монстры-пришельцы, которые, как заявил Элрой, были дружелюбными марсианами.

— И что же ты будешь делать в этой колонии, сынок?

Хорхе, как все отцы во все времена, на мгновение обрёл второе детство, взирая на мир глазами своего сына.

— Ну... — Мальчишка был рассудителен и хорошо начитан. Пожалуй, даже слишком. Но он был счастлив, а с ним был счастлив и Хорхе. — Сначала мы установим кислородные конвертеры. Всем нужен кислород!

— А откуда там берётся кислород? — Подумать только, его сын, играя в игрушки, беспокоится о таких тонкостях! Хорхе невероятно гордился.

— Изо льда! Там лёд на Марсе, папа! Там под песком много льда! Это из-за океанов! — Элрой был взволнован, как все мальчишки, когда их головы заполняются мыслями о чудесах. — На Марсе были большие океаны, давным-давно. Но потом они все замёрзли, и вот теперь мы берём этих чуваков... — Элрой поставил пару пластиковых астронавтов на участок белой простыни, видневшейся между складками одеяла — вне всяких сомнений, в глазах мальчика являвшейся залежами древнего льда, — ...и они начинают превращать лёд в воду. Потом мы кладём воду сюда... — Элрой передвинул коробочку из-под зубной пасты, которая, видимо, представлялась ему цистерной или какой-нибудь машиной, — ...и вот здесь она превращается в воздух! Теперь у нас столько воздуха, сколько захотим! Вот, теперь в пещере есть воздух, так что все могут снять шлемы и прыгать до потолка! — Элрой стал двигать астронавтов по высоким дугам, как будто марсианская пещера была одним большим аттракционом с батутом вместо пола. — Пи-и-иу! Пи-и-иу! Видишь? Это потому что там гравитация низкая. Там гравитация низкая, и чуваки могут высоко прыгать!

Хорхе рассмеялся. О, его мальчик был тогда так счастлив. И ему тоже хотелось верить в то, что говорили политики: что они учредят программы, чтобы летать в космос, летать на Марс. Они всегда так говорили. Но тогда, ради его сына, ему хотелось, чтобы это действительно было правдой.

— Нам надо было улететь на Марс. Надо было улететь. — Хорхе сделал последний глоток пива и потянулся за следующей банкой. По его плану, к приходу Барьера надо было как следует "расширить сознание". Он знал, что боли не будет, но пиво было нужно не от боли. Даже самому сильному человеку иногда не помешает порция жидкой храбрости.

— Эй, пёс! Надо было нам улететь на Марс! Слышь, пёс? Надо было нам улететь!

Киноид из хрома и пластика изучающе посмотрел на Хорхе камерами глаз, его квантовые чипы загудели от напряжения, пытаясь определить, что нужно ответить и нужно ли отвечать вообще. Пёс знал, что к нему обратились, что человек, обозначенный как Хозяин: Хорхе, предоставил ему входные данные, и что обращение было адресовано ему одному, однако входные данные не являлись ни командой, ни вопросом. На какой-то миг пёс задумался, нет ли здесь подразумеваемого вопроса, и перепроверил предложения, но вскоре определил, что они содержат императивно-декларативное утверждение. Здесь квантовый разум пса замер на несколько миллисекунд, балансируя между двумя равноценными вариантами: не говорить ничего либо выдать Реплику Одобрения и Дружеской Поддержки. Разбила ничью директива от подсистемы Оценки Настроения, заметившей, что в моменты стресса, особенно когда замешана выпивка, Дружеская Поддержка является оптимальным ответом.

— Р-р-рямо в точку, Хор-рхе!

Механический пёс зарегистрировал давление в верхней части головы — его гладили.

— Хороший пёс. Вот хороший пёс.

Астронио инициировал виляние хвостом, и кабели искусственных мускулов замахали серебристым конусом, как маленьким флагом. Судя по всему, это понравилось Хозяину: Хорхе, а потому было засчитано как успешный Акт Невербальной Коммуникации. Метрики успеха механического пса скорректировали весовые коэффициенты с учётом предпочтительности этого поведения. Они и так уже были на максимуме, но Астронио всё равно выполнил процедуру до конца.

Барьер надвигался, он уже казался заметно ближе и нависал над головой, заслоняя собой всё больше неба и всё больше ночи. Жёлтое утро Эквестрии раскрасило пляж в золотистые тона и заставило банку пива в руке человека засиять. Хорхе поднял банку со свежим пивом навстречу Барьеру, и именно в этот момент впервые заметил пятна.

Рука Хорхе стала похожа на перезрелый банан: чёрные пятна, точки и полосы покрывали её всю. Он посмотрел на остальные свои конечности: на них тоже обнаружились тёмные пятна, как будто он весь забрызгался чернилами. Это была Магическая Чума, ожоги от чаротронного излучения, и он ждал, что они появятся.

Астронио весь день просидел подключённым к мейнфрейм-комплексу Бюро Мирправа, выстраивая детальную почасовую карту причудливых фрактальных перемещений магических полей, заставлявших их то складываться и усиливать друг друга, то компенсировать и гасить. Вот как Хорхе и его пёс вообще смогли находиться на Редондо-Бич в его самый последний день, в самые последние часы перед прибытием Эквестрии. Астронио нашёл точное место, единственный уголок на всём пляже, в котором находилась прореха в чаротронном поле. Место, где магические энергии компенсировали друг друга вплоть до самого наступления Барьера. Это было безопасное место, сравнительно безопасное. Если бы Хорхе теперь встал и отошёл всего на пару метров в любом направлении, его кожа тут же бы почернела и он бы упал замертво. Но там, где ещё мог жить человек, мог работать и квантовый мозг искусственного интеллекта. Механический пёс знал, что ему не стоит бродить и нужно оставаться на месте.

Именно на квантовом уровне магия и убивала. Вот почему нейроны погибали первыми. Тот старый учёный, Роджер Пенроуз, оказался прав — мозг человека был квантовым компьютером, выполнявшим параллельные кубитные операции, которые являлись основной мышления, воображения и сознания, и всё это происходило в микротрубочках глубоко внутри всех живых клеток. Но микротрубочки нейронов были особенными, самыми уязвимыми. Там, где жила магия, те кости, в которые так не хотел верить Эйнштейн, переставали падать как полагается, и когда это случалось, сигналы в клетках затухали, а нейроны сразу же умирали.

И ни одно живое существо на земле не имело столько же кванто-вычислительных ресурсов, сколько приматы, а из приматов первейшим был Человек.

Смерть от магии была безболезненна. Нервы умирали первыми, а вместе с ними и всякие сигналы о боли. Пятна появлялись без предупреждения, в лучшем случае можно было почувствовать лёгкое покалывание или зуд, а у пожилых часто не бывало даже этого. Хорхе был очень, очень пожилым, хотя по нему этого и нельзя было сказать, и он не почувствовал даже покалывания.

Но зато он увидел, как стали ярче цвета, и услышал слабые мелодичные звуки, которых не могло тут быть. Он хорошо знал, что это означает. Он изучил это вдоль и поперёк. Сложно представить смерть более милостивую, чем от Магической Чумы, за исключением только, быть может, смерти во сне.

Эта принцесса пони, какая же она была хитрая. Она не могла не знать, что найдутся те, кто откажется, несмотря ни на что. Те, кто отвернётся от предложенного ею убежища. Те, кто сочтут цену слишком высокой. Она пришла на Землю из сострадания, так Она всегда говорила. В самом конце уже некуда будет бежать, Земля исчезнет, но даже этот конец Она сделала милосердным. Всегда ужасающе милосердная. Смерть даже без малого намёка на боль, смерть среди ярких красок и тихой музыки, с пьянящим чувством, будто всё с тобой хорошо. Ах, какая же она была minucioso y atento. Даже самые мелкие детали у неё продуманы и учтены. Существо, способное поднимать само солнце? Конечно же, она учтёт всё. Хорхе поднял покрытую пятнами руку, отдавая ей салют. Хитрая принцесса. Каким и должен быть настоящий правитель.

Энкарнита, их служанка, она тогда только вернулась. Всем членам семьи пришлось заботиться о себе самим все четырнадцать дней, пока она была в Бюро. Хуана и Юди всё подготовили к её возвращению, ведь Энкарнита являлась членом familia и делала это в том числе ради них. Чтобы они могли посмотреть и оценить для себя этот "дар" принцесс пони. Чтобы они могли узнать, что это на самом деле значит, увидев, как это происходит с кем-то, кто им хорошо знаком.

В комнате служанки теперь были сложены тюки нового сена, и овса, и тимофеевки, и прочего в том же духе. Юди всегда жалела, что не родилась в те времена, когда ещё можно было обзавестись земной лошадью, так что возвращение служанки было для неё как исполнение заветной мечты. К ним шла пони, и потому многочисленные комнаты квартиры Хейтсонов превратились в маленькое ранчо. Юди повязала на тюки сена разноцветные ленты и повесила на стену эквестрийский флаг для Энкарниты. Дело понималось так, что становясь пони человек менял не только тело, но и гражданство — одно с другим было связано. Формально Энкарнита теперь являлась послом, совсем не человеком, она уже больше не считалась гражданкой Мирового Правительства, а считалась подданной Эквестрии. Было немного страшно осознавать, что её "зелёная карта" фактически переживёт саму Землю.

Когда дверь открылась, они все были там: Хуана и Юди, Хорхе и Астронио. Все ощущали, что мальчик тоже присутствует с ними в лице пса — где был Астронио, там был и он. Они все собрались у дверей, чтобы поприветствовать Энкарниту.

Она вошла, цокая копытами по полу, кобылка с глазами голубыми, словно сапфиры, и шёрсткой, гривой и хвостом цвета заката, розовато-красными, словно кораллы. Поначалу она вела себя робко, боясь того, что они могут подумать, но тут Юди бросилась на колени и крепко её обняла, а Хуана заплакала от того, что так велики были перемены, а потом от того, как хороши теперь были её волосы, какой стройной и юной она теперь стала.

Только Хорхе не был доволен, хотя и старался ради остальных. Он не видел в этом странном животном Энкарниты. Пускай даже оно высказывало её мысли, и знало все семейные тайны, и называло себя их служанкой. Энкарнита была женщиной, а это была кобылица, а для Хорхе это было совсем не одно и то же, что бы там ни говорили, и он знал, что лучше умрёт человеком, чем станет чем-то другим.

Энкарнита взяла себе новое имя, как было принять делать у превращённых, вступая в новую жизнь. На занятиях в Бюро она заставляла цветы появляться прямо из земли, пользуясь магией земных пони, и конечно же Хуана с Юди захотели на это посмотреть. У соседки внизу было растение, которое она никак не могла как следует вырастить. За ним послали, и привели заодно и соседку, и Энкарнита показала, почему решила назвать себя Рози Гринбриар: растение внезапно начало расти, словно разумное существо, зелёные побеги и ветви стали вытягиваться прямо у них на глазах, словно травянистые пальцы. Цветы распустились, как маленькие фейерверки, хлоп, хлоп, хлоп, и при виде этого все женщины захлопали в ладоши, а Рози замахала длинным шелковистым хвостом, широко улыбаясь, как будто выиграла в lotería.

Никто не мог представить, как она теперь будет справляться со своими обязанностями, и Юди хотела пойти ей помогать, боясь, что Рози придётся уйти, и тогда не будет волшебной пони-служанки, и жизнь станет бесцветной и пустой. Но Рози и слышать ничего не хотела, она прогнала всех с кухни, хотя все потом всё равно вернулись, включая Хорхе, чтобы понаблюдать, как существо без рук и пальцев станет готовить ужин.

Каким-то образом Рози нацепила пластиковые башмачки на копыта, и шапочку на гриву, и передник впридачу, и она балансировала тарелками и мисками у себя на голове или спине с невероятной ловкостью. Юди сказала, что это прямо как цирковые представления из прежних дней, а Хуана взирала на это с глубоким изумлением, ибо считала такие вещи невозможными. Рози помешивала еду ложкой, зажатой в зубах, и месила тесто копытами, и держала зубами нож, нарезая продукты почти так же быстро, как с пальцами. А когда всё было готово, пони Рози смахивала ингредиенты в тарелку или миску прямо той утварью, что была в зубах, как будто это было самое обычное дело.

Зная, что за ней наблюдают — а это было сложно не заметить из-за всех ахов и разговоров, слышавшихся в открытую дверь, — она стала рассказывать о том, как жила в Бюро, и как её трансформировали, и какая вкусная там была еда, и как она по всем скучала. Ещё она рассказывала об Эквестрии, о её красоте, и как хорошо и вольготно там жить, и как все пони живут там в гармонии без горя, бедности и преступлений.

Когда пришло время накрывать на стол, она отнесла все их тарелки на подносе, который держала на спине, и расставила их, ничего не обронив и не пролив, и было поистине дивно на это смотреть. Она сказала, что это их дар и что из всех пони земные владели им лучше всего, они никогда ничего не роняли, если были внимательны. С чувством равновесия тысячи умелых акробатов и жонглёров, кто будет скучать по рукам и пальцам? Возразить на это было нечего, ибо доказательством служило самое лучшее представление, какое они видели в жизни, и это был лишь самый первый ужин с её возвращения.

К концу вечера Хорхе знал, что всю его семью околдовали. Свобода и радость бегать по лугам. Или, быть может, парить в небе, словно птица. Или творить магию. Дар мира и спокойствия, гармонии и долгой здоровой жизни — всё это было слишком заманчиво, слишком хорошо, а ведь Эквестрия, между тем, наступала. С этим уж никто не мог поспорить. Она наступала, и её никак было не остановить. А тому, кто отвергал подарок принцессы, оставалась лишь ранняя смерть.

"Держи морковку в одной руке, но будь готов шлёпнуть ослика другой", — так поучал Хорхе его дедушка. Вот что сделала принцесса. Хитрая она была, эта принцесса пони. Слишком ingeniosa на Человеческий вкус.

— Р-р-р-ророк р-р-ри минуты р-р-рятьдесят одна секунда осталась, Хорхе!

Хорхе допивал уже четвёртое пиво. Он медленно потягивал его, поскольку не стремился скорее напиться. Ему нравилось пиво, но оно было вредно для его имплантов и заменённых органов, так что ему очень давно пришлось отказаться от него. Он точно не знал, как оно подействует на него сейчас, поэтому решил не рисковать. Ему ещё хотелось кое-что сказать. Кое-что важное, сказать прямо в лицо принцессе или так близко, как получится.

Ходили слухи, а может и просто выдумка, что сам Барьер являлся какой-то частью принцессы Селестии. Или что он был с ней как-то соединён, или что она сделала его и он принадлежал ей. Некоторые верили, что любой, будь то человек или пони, кто сможет подобраться прямо к стене гигантского пузыря, что Селестия услышит всё, что он скажет. Даже шёпот долетит до неё, если произнести его рядом с Барьером.

Хорхе не знал, было ли это правдой. Это могло оказаться всего лишь безумной сказкой, родившейся с той же целью, что и истории о призраках — чтобы дать человеку ощущение, что есть что-то ещё, что его голос может иметь вес, что вселенная больше, чем видит глаз.

От всего выпитого ему теперь хотелось в туалет, но от садового кресла отходить было нельзя. Все руки Хорхе покрылись тёмными пятнами. Он с удивлением обнаружил, что некоторые из них даже немного чесались. Чесать, конечно, он их не осмелился. Он знал, что означают чёрные пятна, — это была мёртвая кожа, и Хорхе не хотелось ободрать её, как кожуру с гнилых фруктов. Краски рассвета на той стороне Барьера казались уже очень яркими, как и медовый свет, разливавшийся по пляжу.

Хорхе не удивился тому, что каждая часть его тела была теперь покрыта пятнами, этого он тоже ожидал, но всё равно немного огорчился. Он-то надеялся, что его маленький torero всё же как-нибудь выстоит перед магией. Моча выглядела тёмной. Закончив и вновь повернувшись на спину, Хорхе огляделся и с удовлетворением отметил, что вокруг по-прежнему никого нет. Ему не хотелось сейчас говорить с пони (людей здесь уже точно быть не могло, во всяком случае не сейчас и не в таком месте) ведь они непременно начнут тратить его время на попытки спасти его, конвертировать, убедить согласиться на конверсию. Хорхе похлопал по карману, в котором лежал пистолет с единственной пулей. Он не желал никому из пони вреда, но если они попробуют превратить его против воли, он не постесняется им помешать, навечно устранив предмет их забот.

— Р-р-р-рорхе! Р-р-р-рорхе! — голос механического пса звучал почти жалобно.

— Что такое, мой старый друг? Что тебя тревожит? — Хорхе осторожно откинулся на спинку кресла и сделал глоток пива.

— Р-р-роя память повр-р-реждена. Двадцать процентов р-р-разрушения третичной квантовой матрицы. Р-р-ре могу восстановить некотор-рые файлы. Прошу совета. Прошу совета. Прошу...

Хорхе обхватил пятнистой ладонью металлическую морду пса. Тот затих.

— Это происходит сейчас с тобою, Астронио, прямо пока мы говорим. Так же, как происходит со мной. Взгляни, взгляни на мою руку, мой друг. То же, что происходит со мной, происходит и с тобой, только у тебя нет кожи. Но у тебя есть квантовые чипы, они тоже умирают, прямо как моя плоть. Мы встретим её вместе, ты и я. Мы встретим судьбу бок о бок, как делают великие люди... и собаки.

Механический пёс поворочался некоторое время, жужжа и щёлкая, пока вновь не затих.

— Я р-р-ромню. Беседа, вчера, два р-р-ридцать дня, я спросил тебя, что случится. Ты р-р-рответил...

— Да, да, теперь ты вспоминаешь. Хорошо. Ты должен ожидать, что это случится. Оно будет всё сильнее и сильнее до самого конца. Постарайся быть храбрым, мой верный пёс. Запомни, мы стоим здесь бок о бок, вместе до конца, как друзья. Друзья до конца. — Хорхе взмахнул рукой с пивом, отдавая верной машине салют. Часть пива выплеснулась и плюхнулась на морду пса. — Прости, мой друг. Хотя, если подумать, это твоё крещение! Крещение пивом! Ха-ха-ха!

Астронио был водонепроницаем, его можно было целиком окунуть в воду, чтобы удобнее было мыть. Пиво не могло ему навредить.

— Р-р-р-рорхе? — Голос робопса звучал странно. Он не был взволнованным или тихим, но в нём чувствовалось странное напряжение.

— Да, пёс?

— Р-р-рто пр-р-роизойдёт, когда мы умрём? — Угловатый пёс из серебристого пластика выжидательно смотрел на хозяина. Это был последний вопрос, который Хорхе ожидал услышать от машины. Он знал, что искины работали, в общем-то, на тех же принципах, что и человеческий мозг, что они использовали похожие механизмы, чтобы достичь некоего подобия самосознания, которое люди даже теперь понимали не до конца. Но это был первый раз, когда пёс описал прекращение своего существования как смерть.

Хуана предприняла отчаянную попытку заставить Хорхе передумать и пойти в Бюро вместе с ними. Она уговорила единорожку-медика из Бюро прийти к ним домой, чтобы попытаться переубедить мужа. Единорожка была уроженкой Эквестрии, и её имя переводилось на английский как Ремеди Энодайн — "Лекарство Болеутоляющее".

Ремеди стала единорогом-медиком после приключения в каком-то опасном лесу, случившегося с ней в юности. За ними с братом погнался дикий зверь, они упали с обрыва, и брат сломал ногу. Она попыталась ему помочь. Направив силу своего рога в ногу брата, она смогла увидеть сквозь кожу его сломанную кость и повреждённые ткани вокруг, и она вправила кость, пользуясь той силой, при помощи которой единороги двигают предметы. Но затем, в некоем странном полутрансе, в который привели её страх и отчаяние, она каким-то образом высвободила огромную силу, которую не была способна понять, и от этого кость брата моментально срослась и стала как новая.

После того случая Ремеди получила странную метку на бедре, какие появляются у пони, когда они находят своё призвание, и с тех пор она посвятила себя благородному делу лечения.

— Мистер Хейтсон, ваша жена умоляла меня показать вам кое-что, что может помочь вам понять истинное значение понификации. Я достаточно подготовлена, чтобы выполнить её просьбу, но меня беспокоит моральная сторона вопроса. Она хочет, чтобы я показала вам то, что может видеть единорог, наделённый моими способностями. Я готова это сделать, но я не смогу продолжать долго и не смогу сделать это больше, чем один раз. Как вы, наверное, знаете, магия опасна для земной жизни и особенно для человеческих существ. Тип магии, которую я должна буду использовать, это одна из форм ментальной магии, и как правило она запрещена, за исключением случаев крайней необходимости. Однако ваша жена убедила меня в твёрдости ваших намерений, и... вот... я поклялась всеми силами сохранять жизнь.

Единорожке, похоже, было не по себе, но Хуана явно её обработала. Хуана была не из тех женщин, кому можно так просто отказать, каким бы сильным ты не был.

— Мистер Хейтсон, только с вашего полного разрешения я имею право показать вам мир таким, каким его вижу я, когда использую свои способности к исцелению. Ваша жена полагает, что это единственный способ вас убедить.

Хорхе чуть было не засмеялся. Ничто из того, что он мог бы увидеть, не могло поколебать его решения, он даже близко к Бюро не подступит, и не пойдёт туда вместе с женой, даже чтобы просто её проводить. Он очень ясно дал ей это понять, но если это её хоть немного успокоит, он был согласен попробовать. По правде сказать, ему и самому было любопытно, каково это — смотреть на мир глазами магии! Это было что-то необычное, а он прожил долгую жизнь в поисках интересных вещей.

— Попробуйте, доктор единорог, я даю вам своё согласие. Но знайте, что это не переменит моего решения, так что не спешите обнадёживаться и не обнадёживайте мою Хуану.

Хуана только улыбнулась в ответ — она-то была уверена в совершенно обратном.

— Что я должен делать?

Хуана кивнула Юди, та вышла из квартиры в коридор и вернулась с двумя клетками. В одной клетке сидела земная мутакрыса. Не очень сильно видоизменённая: у неё было два хвоста, но в остальном она выглядела как совсем нормальная крыса. Довольно примитивное существо. На секунду она села на задние лапки, чтобы поглядеть на людей и пони, после чего вернулась к насыпанной ей горстке семечек подсолнуха.

Вторая клетка содержала эквестрийского кролика — иного имени для этого существа было невозможно придумать. Кролик напоминал своих земных собратьев лишь в общих чертах, как, впрочем, и сами пони. Он был кристально белым и сидел в клетке прямо, взирая на всё с надменным видом. Движения его были осмысленны, а в глазах блестел интеллект, который даже не снился ни одному из кроликов, когда-либо прыгавших по Земле. Хорхе нисколько бы не удивился, заговори сейчас этот кролик на английском или даже испанском.

— Мистер Хейтсон, пожалуйста, сидите смирно. Я приложу свою магию к вашей голове сзади и немного спереди — туда, где расположена так называемая зрительная кора, а также отделы мозга, которые обрабатывают визуальную информацию. Я смогу сделать это лишь на короткое время и только один раз, так что вы должны внимательно слушать и смотреть на то, на что я вам укажу. Вы понимаете меня, мистер Хейтсон? — Единорожка была очень серьёзна, её ушки полуприжались к голове, почти что в тревоге.

— Зовите меня Хорхе, доктор-единорог. Я готов, и я буду внимателен. Я вижу в этом редкую возможность и не упущу её ни за что на свете. Прошу, показывайте мне свои чудеса. — Хорхе откинулся на спинку кресла и стал пристально разглядывать эквестрийское животное. Пони ему уже приходилось видеть, а вот других животных из этого странного мира на пороге планеты — ещё нет.

— Очень хорошо, Хорхе. Тогда давайте начинать!

Единорожка-медик заметно успокоилась, воодушевлённая его согласием и искренним интересом к процедуре.

— Сейчас я направляю своё поле в ваш мозг.... Хорхе. Вы можете почувствовать лёгкое покалывание или услышать слабые звуки. Это нормально.

У Хорхе появилось странное чувство в затылке — как будто кто-то смотрел на него, только гораздо более сильное. Он услышал тихие мелодичные звуки, словно маленькие колокольчики звенели вдалеке, и цвета пола, стен и животных стали будто бы ярче.

А потом это случилось: словно удар электрического тока прокатился по всему его телу, и тогда он увидел.

Эквестрийский кролик светился изнутри, как если бы внутри у него был большой светодиод. Изумлённо разглядывая его, Хорхе заметил, что сияние не было равномерным: оно делалось ярче в голове и где-то в середине животного. Но удивительнее всего были узоры, похожие на нити или паутинки света, которые гудели, пульсировали и двигались внутри существа и вдоль каждой линии его тела. Узоры очерчивали внутренние органы кролика, и Хорхе мог видеть сквозь него в каком-то направлении, которое не мог точно указать.

Всю поверхность тела существа, повторяя каждый его контур, покрывала тонкая стекловидная почти голубая оболочка. Как будто поверх кролика был наложен другой полупрозрачный кролик, который двигался, как двигался он, и сидел так, как сидит он.

— Это жизнь, Хорхе, это сущность самой магии. Если говорить вашим языком, вы сейчас видите душу кролика. То, на что вы смотрите, это тень кролика, простирающаяся в измерения, о которых вы не имеете представления, в пространство, которое не принадлежит ни вашей вселенной, ни моей. Это экстропическое место, в котором ничто никогда не кончается и не исчезает, и всякая информация, пусть даже самая незначительная, сохраняется навсегда. Наш термин для него точнее всего можно перевести как... эм... Пространство Идей. Нет, так тоже не совсем верно. У вас нет вполне точного слова для...

Хорхе слабо махнул рукой, хлопнув ею по подлокотнику, чтобы не двигаться слишком сильно и не прерывать связь, делавшую всё это возможным.

— Не нужно больше объяснять. Я вас полностью понял, не беспокойтесь.

Единорожка кивнула:

— Теперь посмотрите на земное существо, на "мутакрысу", Хорхе.

Хорхе перевёл взгляд на крысу с двумя хвостами, сидевшую в другой клетке и грызшую семечки.

— Что такое? Представление закончилось? — Хорхе был крайне разочарован. Ему хотелось снова посмотреть на чудесные узоры и призрачные видения.

— Нет, Хорхе, сравните их. Ну же.

Медленно, так чтобы не нарушить магическую связь, Хорхе перевёл взгляд с крысы на кролика и обратно. Внутри кролика кружил и переливался сияющий волшебный карнавал, но крыса почему-то казалась пуста. Хорхе заметил, что и всё вокруг стало каким-то тёмным, тусклым, словно на комнату упала тень. И только кролик сиял, как фонарь в ночи.

Но был и ещё более яркий свет, и Хорхе осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на него, и он оказался ярок, ярче яркого. Это была Ремеди — доктор единорог. Она представлялась ему ослепительной массой переливавшихся красок и паутин светящихся линий, и у неё тоже была светящаяся как бы голубая тень, которая сидела так, как сидит она. От её рога, на который было почти больно смотреть, яркие ленты света, скручиваясь и извиваясь, тянулись к его голове. Он видел магию, он мог видеть магию этих существ, этих пони — так, как видели её они сами, или по крайней мере эта специально подготовленная единорожка.

Хорхе повернулся к своей жене, Хуане, чтобы рассказать ей о тех чудесных вещах, что он увидел, но она стояла во тьме и сама она тоже была темна, как та крыса в клетке. Темная и пустая, ничто не двигалось внутри неё, ничто не освещало. Хорхе опустил глаза и посмотрел на себя, на свои руки и ноги — всё было тёмным, тусклым и пустым.

Астронио тоже был здесь, и он был ничем не лучше. Всё было пустым и тёмным. Всё, кроме единорога, и кролика, и... внезапно Хорхе поднял глаза к окну. Свет, небывалый свет шёл с той стороны стен. Пока Хорхе смотрел со всем вниманием в сторону нового света, стены квартиры начали постепенно становиться прозрачны для его глаз, и он смог увидеть огромную сферу, наполовину погружённую в Землю, наполовину возвышавшуюся над ней далеко в океане. Она раздвигала тёмную пустоту — сияющий фонарь в этих странных тусклых сумерках.

Волшебное зрение внезапно пропало. Наваждение кончилось. Голова ныла, как от migraña, свет казался слишком ярким, и Хорхе было дурно, как будто вот-вот стошнит.

— Мне очень жаль, Хорхе. Магия, она... она токсична для вашего мозга, и... у вас есть какие-нибудь человеческие лекарства от головы, чтобы ему дать? — Ремеди повернулась к Хуане и Юди. — Ему, скорее всего, будет нездоровиться несколько дней. Проследите, чтобы он как следует отдыхал, и ещё я рекомендую овощные и фруктовые соки, и чай. Столько, сколько он сможет выпить.

Хорхе начал плакать, и Хуана бросилась на колени и стала его утешать, пока Юди бегала искать лекарства.

— Ты видишь, любимый, любовь моя? Я не хочу тебя терять. Ты моё сердце, моя жизнь, как же ты можешь делать то, что задумал? Как ты можешь пытаться умереть, зная теперь, что в смерти нет ничего благородного? Прошу, пожалуйста, прошу тебя, идём с нами в Бюро. Живи со мной, будь моим сильным жеребцом!

Хорхе вырвался и направился в свой кабинет; дважды ему приходилось стряхивать Хуану со своей руки, когда она пыталась его удержать. Он захлопнул и запер за собой дверь, и отказался выходить. Хуана и Юди обе колотили в дверь, кричали и плакали, но он всё равно не выходил. У человека должна быть гордость.

Вскоре под дверь ему подсунули маленькие пилюли, и он был благодарен за это, ибо голова ужасно раскалывалась.

Когда же он наконец вышел из кабинета, квартира оказалась пуста, если не считать пса и записки. Его жена и дочь ушли в Бюро вместе с единорожкой, и он мог присоединиться к ним в любое время. Но через четырнадцать дней они уплывут на корабле в Эквестрию, и если он не пойдёт вместе с ними, то скорее всего они уже никогда не увидятся.

Дважды он чуть было не уходил: один раз проснувшись после ужасного кошмара, другой — когда весь смысл увиденного дошёл до него, и его сердце сжалось от ужаса. Но у мужчины есть его гордость и его храбрость, и если мужчина поддаётся страху, то он уже не мужчина, тем более если отступается от задуманного.

— Р-р-р-ресять ринут, двадцать две секунды, Хорхе. — Слова пса вернули его к действительности. Рука была мокрой на ощупь. На секунду Хорхе удивился — уж не разлил ли он своё пятое пиво, погрузившись в воспоминания. Его рука была мокрой от желтоватой прозрачной жидкости, сочившейся из почерневшей мёртвой плоти, которая покрывала обширные участки его рук. Он чувствовал влагу везде, а вместе с ней — ужасную слабость. Было трудно сосредоточиться, и ему как будто хотелось спать. Странные мелодичные звуки шли отовсюду, не касаясь при этом ушей.

— Повреждения р-р-рамяти и симуляции сознания достигли кр-р-р-ритического уровня, Хорхе. Отказ обор-р-рудования, Р-р-р-рорхе. Я умираю. Прошу, р-р-р-ромоги мне. Я умираю. Прошу. Прошу. Р-р-р-рорхе. Прошу, Хозяин: Хорхе.

Пёс начал дрожать, его двигательные системы пришли в замешательство от противоречивых сигналов, что посылал им отказывающий процессор.

— Ск... Сколько ещё осталось? Пёс? — Хорхе понял, что, должно быть, задремал, и пиво выпало из его руки, расплескавшись по золотому песку.

— Р-р-р-ри р-р-р-ринуты, Р-р-р-рорхе, N секунд, N секунд, N секунд, Три-и-и-и-и... Р-р-р-ри-и-и-и... — Астронио перестал дрожать, и его прерывающийся голос постепенно затих.

Пора. Хорхе засомневался, хватит ли ему ещё сил. Ему было так томно, так покойно. Музыка пела в его голове. Птицы и ангелы жили теперь в его черепе. En la tierra de los muertos, los pájaros hacen sus nidos en los cráneos. Нет, нет... он должен сделать то, что задумал. Он должен был встретить её, встретить лицом к лицу, как человек.

Хорхе с трудом поднялся с садового кресла. От его усилий на подлокотниках остались полоски мёртвой кожи, похожие на полоски подгоревшего стейка.

Кое-как поднявшись на ноги, он встал так прямо, как только смог, что вышло совсем не так гордо и прямо, как ему хотелось. Было тяжело думать. Было тяжело что-либо понимать. Вокруг было так тихо, так тепло и спокойно, и не было боли. Хотелось поспать. Но затем Хорхе вспомнил темноту. И всё, что показывала ему доктор-единорог. Страх сжал его сердце, и это привело его в чувство.

Барьер! О, Барьер, он заполнял весь мир, он наполнял все чувства — не было ничего величественней, ничего необъятней. Ветер усилился. Хорхе не заметил, когда это случилось, но теперь чувствовал и слышал, как он воет в ушах. Он уже видел основание приближавшейся к нему золотой стены, стремительно несущейся стены из золотистого утреннего света, широкой как мир и поглощающей всё на своём пути. Времени не оставалось. Стена могла накрыть его в любую секунду, и в эту секунду надо было успеть совершить то, зачем он пришёл, сказать то, что он хотел ей сказать.

— СЕЛЕСТИЯ! — прокричал Хорхе навстречу ветру, навстречу стене из света, красок и музыки.

— СЕЛЕСТИЯ! УСЛЫШЬ МЕНЯ! Я — ХОРХЕ! Я ЧЕЛОВЕК И Я ЖИЛ НА ЗЕМЛЕ! — В глазах у Хорхе помутилось, ноги начали дрожать, его опорно-двигательная система пришла в замешательство от противоречивых сигналов, что посылал ей разрушающийся мозг. — Я ч... чело-век... и... и... я... я жил... я жил...

Хорхе Хейтсон упал на колени, а впереди него Барьер уже подобрал остатки моря и принялся за пляж.

— Я... жил...

А потом стена света накрыла его, и всё стало серебром, а затем серебро сжалось в точку, и точка погасла.

Продолжение следует...

Источник