# Вкус травы (2021-12-04)

Chatoyance

Прямое продолжение "Двадцати семи унций" — дальнейшая история семьи новопони с самого прибытия в Эквестрию. Каприс, Алекси, Пампкин и маленькой Ряженке предстоит не просто приспосабливаться к жизни в виде пони, но и по-настоящему бороться за выживание в постоянно расширяющихся Экспонентных землях.

Знакомство с предыдущей повестью для понимания не обязательно.

Источник

## Глава первая: Экспонентные земли

Когда-то этот корабль был белым, с яркой красной полосой вдоль борта; но те времена давно прошли и теперь он был весь покрыт пятнами ржавчины и масляными потёками, и лишь кое-где вопреки всему краска продолжала держаться.

Некогда роскошный лайнер ныне служил всего лишь паромом, новой ладьёй Харона, перевозившей бывших людей в нечеловеческий мир. Однако, в отличие от переправы через Стикс, КМП "Селестина" забирала перерождённых из мира умирающего и увозила их в мир живой.

Те, кто путешествовал на "Селестине", считали её название замечательным совпадением — одну из владычиц нового мира звали Селестией; сама судьба как будто выбрала такое имя для древнего корабля.

Высоко в небе, больше чем в тысяче футов над "Селестиной", пролетала одинокая серая пегаска; она возвращалась домой с грузом почты из человечьих городов, предназначавшейся тем, кто некогда тоже принадлежал к племени людей, но ныне превратился в нечто совершенно иное. Вдали перед пегаской сверкал в солнечных лучах грандиозный купол — Великий Барьер Эквестрии; а за ним лежала удивительная страна, служившая ей домом.

ch1explandflysm.png

С этой высоты старый корабль казался златогривой пегаске щепочкой, крохотной белой точкой, ползущей по необъятному мёртвому Тихому океану. Почтовая пони знала, что достигнет Барьера гораздо раньше корабля, и поэтому уделила немного времени, чтобы покружиться в воздухе на радость тем, кто был там, внизу; она не сомневалась, что за ней наблюдают. Закончив с воздушной акробатикой, пегаска набрала скорость и улетела вперёд, к своей прекрасной зелёной земле.

На качающейся под рокот двигателей палубе лайнера стояли или сидели сотни бывших людей. Они звались "новопони" и стали разумными эквиноидами — "пони" — считанные недели, дни или даже часы назад.

Всё небо впереди заслоняла их цель, их новый и теперь уже окончательный дом — растущий космос Эквестрии.

Всего одиннадцать месяцев назад пролетавший над Тихим океаном спутник засёк вдали от побережий появившуюся там небольшую сферу, где-то несколько сотен футов величиной. К тому времени, как до неё добрались первые самолёты-разведчики, она была уже почти полмили диаметром. Так появилась Эквестрия — растущая сфера, заменявшая собой пространство-время и саму Землю.

Когда размер сферы превысил милю, властительница Эквестрии связалась с мировым правительством, и двум автоматическим зондам было позволено проникнуть под непроницаемый щит. Перед жадными взглядами правителей человечества предстала живописная зелёная страна, и те немедленно принялись строить планы, как загрести под себя её богатства.

Когда же это оказалось невозможным, человечество прибегло к своей главной стратегии на случай, когда не удаётся получить желаемое: войне. Три дня люди били по растущему пузырю из всех видов доступного им оружия, но без малейшего успеха: океан кипел ещё долго, однако Барьер остался цел и невредим.

Тем временем Эквестрия продолжала вгрызаться в Землю и саму реальность, а вскоре стало ясно, что вторжение принесло с собой ещё и нечто вроде отравы: чаротронное излучение, смертоносную энергию, для простоты названную "магией". Губительная для всей земной жизни, "магия" незримо разливалась и скапливалась на Земле, превращая в необитаемые даже те территории, что всё ещё были доступны человечеству.

И вот наконец Мировое Корпоративное Правительство открыло людям Земли истинное намерение владычицы вторгшейся к ним вселенной — она предлагала всему человечеству покинуть умирающий мир ради зелёного живого рая в Эквестрии. Её предложение было тёплым, радушным и абсолютно безвозмездным, если не считать одного-единственного условия: чтобы спастись с гибнущей Земли, нужно было отдать сущую мелочь, одну незначительную вещь — перестать быть человеком в физиологическом смысле.

Новейшая земная наномашинная технология, способная реконструировать саму материю, была объединена с эквестрийской магией, чтобы разработать способ превращения человеческого организма в эквестрийского эквиноида. Получившееся нанотехномагическое чудо было способно и на большее: в процессе переделки примата в копытное "конверсия" заодно излечивала все заболевания и отращивала потерянные конечности и органы. Это было величайшее искушение: идеальное новое тело и идеальный новый мир взамен жалкого существования на почти мёртвой планете.

Естественно, люди потянулись в Эквестрию, сперва сотнями, затем тысячами, а со временем — миллиардами.

И, приходя туда, люди — теперь уже как новопони — изменяли Эквестрию самим своим присутствием, расширяли и раздвигали границы волшебной страны по ту сторону Барьера с экспоненциальной скоростью.

Горы отодвигались друг от друга — их расталкивали растущие зелёные равнины. Новорождённые холмы вздымались среди равнин, устремляясь к эквестрийскому небу. Деревни, когда-то стоявшие рядом, обнаруживали, что дороги до соседей с каждым днём становятся длиннее; со временем близкие города оказывались даже на разных континентах.

На каждую милю Земли, поглощённую Эквестрией, за Барьером возникали десять тысяч миль, и это соотношение постоянно росло. Никто не мог точно подсчитать, насколько большой Эквестрия окажется в тот день, когда Земля будет съедена без остатка, но можно было без преувеличения утверждать, что в Эквестрии наверняка хватит места для всех девятнадцати миллиардов людей, причём с многократным запасом.

Эти новые территории назвали Экспонентными землями.

* * * * *

Она носила имя Каприс и не обладала ни рогом единорога, ни крыльями пегаса; она была из земных пони, звавшихся так, предположительно, за особую связь с землёй. Её роскошная нежно-персиковая шёрстка сияла на свету, а грива и хвост были более тёмного, насыщенного персикового оттенка. Стоя на палубе, она смотрела вниз на плавучую пристань своими большими изумрудно-зелёными глазами.

Всего четыре дня назад она была человеком, но, несмотря на это, поразительно хорошо приспособилась к своему новому эквестрийскому телу. Она была мягкой в общении, но почти неудержимой в действии; за первые же четыре дня своей понячьей жизни она умудрилась собрать вокруг себя целую семью.

— Алекси! Пампкин! Не отходите далеко! Нам ни в коем случае нельзя разделяться! — Каприс внимательно приглядывала за своим крохотным жеребёнком, бледно-жёлтой единорожкой по имени Ряженка, всего двух недель от роду, которую совсем недавно конвертировали из подброшенного человеческого младенца. После конверсии Ряженка уже могла ходить; это была природная способность новорождённых пони. Тем не менее, малышка пока держалась на ногах очень неуверенно и легко пугалась.

— Ну, давай, вот так, вот так, моё солнышко, иди за мной, молодец! — Каприс знала, что жеребёнок не понимает её, но, как и все матери, инстинктивно положилась на простейший язык любящих слов и напевно-ласковых интонаций. Ряженка шла на её голос, стремясь к своей теплой, персиковой, сладко пахнущей маме.

— Ух ты-ы! Ой, Каприс, как же потрясающе тут, рядом со стеной. Она похожа на огромный мыльный пузырь! — Пампкин Ликрис была теперь младшей сестрой Каприс; она носила жеребёнка, но пока это было незаметно. В прежней жизни она была шестнадцатилетней девушкой, которую прямо в Конверсионном бюро Сан-Франциско бросил её гораздо более взрослый любовник. Узнал о её беременности и сразу сбежал, оставив её совершенно разбитой. После конверсии Каприс усестрила молодую кобылку. У Пампкин была тыквенно-оранжевая шёрстка, тёмные глаза и хвост и грива цвета воронова крыла. Сейчас она жадно разглядывала искусственный берег, а главное — Великий Барьер, вплотную к которому держалась плавучая пристань.

Алекси Веняляйнен пока ещё не успел выбрать себе нормальное эквестрийское имя. Его конвертировали только вчера, в ходе очень непростых и смертельно опасных событий, и сейчас его больше заботило освоение своего нового тела, чем выбор нового прозвища. Конверсия превратила Алекси в белого пегаса с тёмно-синими гривой и хвостом, а Каприс выбрала его своим жеребцом, чему он был очень-очень рад. Чему он вовсе не был рад, так это трудностям, с которыми столкнулся во время путешествия; мало того, что Алекси мучила морская болезнь, так ещё и ходить на новых ногах по качающейся палубе было нелегко.

— Каприс, ох, прости... ты в порядке? — Алекси на секунду потерял равновесие и чуть было не упал набок, навалившись на Каприс. Та легко выдержала его вес, заранее приготовившись его поддержать.

— Поймала! Всё нормально, Алекси, мы уже скоро будем на твёрдой земле. Если нужно, обопрись на меня. — Каприс улыбнулась Алекси особенной улыбкой, намекавшей, что это будет не только ему удобно, но и ей приятно. Она любила к нему прижиматься.

Маленькая Ряженка испуганно захныкала; сходни были слишком круты для неё, а толпа спускавшихся новопони сбивала её с толку. Каприс склонила голову и ртом ухватила малышку за гриву возле холки, чтобы поддерживать её и, если она начнёт упираться, тянуть вперёд. Шажок за шажком, постепенно, Каприс и её дочка-единорожка благополучно спустились по сходням. Наконец они оказались на плавучей пристани.

Алекси, увидев, что Каприс пришлось сосредоточиться на Ряженке, обратился за помощью к Пампкин:

— Эй, сестрёнка, не поможешь ли бедному Алекси превозмочь сии коварные губительные сходни? — Ему нравилось время от времени добавлять в речь капельку драмы; работая в Бюро, Алекси делал объявления о конверсиях с большим вкусом и чувством юмора.

— Я попробую! — Пампкин смерила Алекси взглядом; тот был почти вдвое крупнее её, но она была очень решительной кобылкой. — Только ты осторожнее, хорошо?

Пампкин хоть и была на довольно раннем сроке, но уже начала, порой излишне, оберегать своё тело, а кроме того, Алекси просто был... большим. Ей не хотелось представлять, что будет, если этот мускулистый жеребец на неё свалится.

— Честное слово, маленькая Пампкин, я вовсе не хочу падать. Просто мне иногда бывает трудновато... похоже, мои ноги не очень-то дружат с океаном. — Алекси стыдился своей неуклюжести, хотя это было и глупо: на самом деле он справлялся вполне неплохо, учитывая, что его новому телу исполнилось меньше суток.

Спускаясь по сходням, Алекси всё-таки немного потерял равновесие, но сумел не упасть, и вскоре все четверо новопони сгрудились вместе на плавучей пристани. Три подвесных трапа вели с неё к Эквестрийскому Барьеру. По ту сторону сверкающего щита виднелась пустынная земля, небольшой палаточный городок и множество новопони и местных жителей. Городок назывался "Встречай-город" и был воздвигнут для помощи и размещения новоприбывших с Земли.

Когда Каприс и её семья подошли поближе, выяснилось, что преодолеть последние футы пути в Эквестрию сложнее, чем кажется.

Плавучая пристань держалась так близко к магическому барьеру, как это было возможно. Пересекавшие эту границу материальные предметы с Земли часто подвергались странным и необычным превращениям, поэтому двигатели, установленные на пристани, постоянно поддерживали минимально безопасную дистанцию, чтобы плавучая конструкция ни в коем случае не коснулась волшебной стены. Две пристани таким образом уже успели потерять: одну превратило в айсберг, а другую вроде бы в сахарную вату. В последнем случае новопони пришлось помогать вскарабкаться наверх по стене, в Эквестрию.

Трапы, ведущие к Барьеру, висели на тросах лебёдок, стоящих на арочных опорах над ними; вычислительные системы непрерывно компенсировали воздействие ветра и волн и постоянное расширение самой Эквестрии. Последние несколько дюймов необходимо было перепрыгнуть; для обычных новопони это была не проблема. Но для крошечной Ряженки, возможно, самой юной из конвертированных людей, эти дюймы были смертельно опасны. Если бы маленькая, ещё неуверенно стоявшая на ногах пони промахнулась, она могла сорваться в море или оказаться раздавленной между пристанью и песчаной стеной, вздымавшейся по ту сторону огромного Барьера.

— Что же нам делать, Алекси? — растерянно спросила Каприс, испугавшись за своего жеребёнка. Она не желала рисковать и позволять Ряженке прыгать через щель.

— Может... может, будет безопаснее, если мы перенесём Ряженку сами? Я думаю, что смогу поднять её зубами за гриву, как кошка котёнка! — Алекси оглядел бело-жёлтую гриву малышки, пытаясь прикинуть, сможет ли она выдержать её вес.

— Ну... честно говоря, Алекси, я не знаю. Вдруг ей от этого будет очень больно или ещё хуже — волосы выдернутся и она упадёт. Наверняка понибудь мог бы нам помочь. Думаю, они просто не ждали настолько маленьких новопони.

— У меня идея! — Пампкин коснулась Каприс правым копытом. — Может, её посадить кому-то из нас на спину? Она совсем маленькая, спорим, даже у меня получится! — Пампкин погладила малышку носом и лизнула в мордочку, помогая её успокоить.

— Алекси... — В голове Каприс быстро закрутились мысли. — Ты уже можешь расправить крылья и подержать их так? Тогда бы из них получилась как бы... корзина, чтобы не дать ей упасть. — Возможно, это была преждевременная просьба, с учётом всего, но спина у пегаса была очень широкой, тем более с расправленными крыльями.

— Я уже пытался совладать с крыльями, sydankapynen, и могу попробовать ещё раз. — Алекси чуть отступил назад и попытался найти где-то внутри себя то, что управляло крыльями. Левое расправилось, но правое ещё сильнее прижалось к боку. Алекси скривился от напряжения, сражаясь со своей новой нервной системой. Теперь правое крыло обвисло, зато левое резко схлопнулось, причём довольно болезненно. — Ой! По-моему, я сейчас чуть судорогу не заработал. — Пегас повесил уши. — Похоже, мне пока не хватает координации. Никудышный из меня папа.

— Ох, Алекси, прости меня. Для тебя всё это пока слишком непривычное. — Каприс потянулась вперёд и ласково коснулась его мордочкой. — Ты мой большой замечательный жеребец. Никогда об этом не забывай! И ты самый кудышный папа на свете, слышишь?

Алекси улыбнулся ей и с некоторым трудом вернул крылья в исходное положение.

Каприс перевела взгляд за Барьер, высматривая, кто ещё может им помочь. Там, на той стороне перед трапами, она увидела стоявшую на песке бледно-жёлтую единорожку, которая левитировала тюки сена из телеги и аккуратно складывала их в большую палатку.

— Алекси! Я знаю что делать! Присмотри за Пампкин и Ряженкой!

Каприс резво протрусила вверх по ближайшему трапу и одним изящным прыжком перемахнула в Эквестрию.

В момент прохождения сквозь Барьер она ощутила странную, словно бы электрическую щекотку по всему телу. Приземлившись на песок, Каприс оглянулась.

Она стояла посреди широкой пустыни, окружённой скалистыми обрывами. С этой стороны граница пересечения между вселенными Земли и Эквестрии тоже выглядела как сверкающая сфера, но гораздо меньших размеров. Купол, возвышавшийся над эквестрийской пустыней, был не больше сотни метров в диаметре.

На Земле эта сфера уже выросла до тысячи двухсот с лишним километров и продолжала увеличиваться, её верхняя часть выпирала далеко в космос и мешала пролетать спутникам. В Эквестрии размер той же самой сферы был всего сто метров или меньше, и всё на стороне Земли сквозь неё отсюда выглядело странно маленьким и далёким. Каприс видела внутри горизонт и клонящееся к закату земное солнце, резко контрастировавшее с эквестрийским светилом, стоявшим в зените на этой стороне. Корабль, Алекси, Ряженка и Пампкин казались отсюда крошечными, словно игрушечными.

Прежде чем отправиться в Бюро Конверсии Сан-Франциско, Каприс изучила об Эквестрии всё что могла. Она знала, что пересечение между двумя мирами называется "врата Рюкера", что оно представляет собой трёхмерную гиперповерхность и что каждая точка эквестрийской сферы соответствует точке сферы на Земле. По сути, она сейчас смотрела на свою семью через гиперсферическую дыру в пространстве старшей размерности. Но странное зрелище всё равно поражало воображение.

Сделав над собой усилие, Каприс отвернулась и направилась к единорожке. Судя по лёгкости, с которой эта пони управлялась с магией, Каприс решила, что она не новопони, а местная.

— Извините! — Каприс протрусила поближе и улыбнулась. — Меня зовут Каприс, и мне очень нужна ваша помощь.

Единорожка аккуратно опустила на место очередной тюк сена и повернулась к ней:

— Извиняюсь, но я тут вообще-то занята, и к тому же...

— Дело в моём жеребёнке! — от Каприс так легко было не отделаться. — Она новорождённая. Она не может перепрыгнуть сюда с моста. Не могли бы вы, пожалуйста... — Каприс приняла как можно более умоляющий вид, — ...не могли бы вы перенести её магией? Я очень боюсь, что она может упасть, а я, как видите, просто земная пони!

Единорожка вздохнула:

— Простите. Вы не поверите, о чём нас иногда просят новопони. Похоже, за эти месяцы я стала несколько... брюзгливой. Конечно же, я помогу вам. — Она двинулась к трапам на той стороне барьера. — Меня зовут Саммерграсс. А ты, значит, Каприс?

— Да. Я раньше обожала всякие шуточки. Теперь уже не так, но... это имя мне нравится.

— Это хорошее имя, Каприс. Вполне сойдёт за эквестрийское. Иногда нам попадаются очень странные попытки изобразить эквестрийские имена. На прошлой неделе тут был пони, который назвался Спутниковой Тарелкой, — усмехнулась Саммерграсс.

— Ты ведь шутишь, да? — Каприс была уверена, что это не может быть правдой.

— Ах, если бы. Увы, я говорю совершенно серьёзно. По-моему, эта ваша Земля — какое-то сумасшедшее место.

— Да нет, не сумасшедшее, — чуть погрустнела Каприс. — Просто немного дурацкое.

Её признание вроде бы удивило единорожку.

— Я так понимаю, вон та жёлтая малышка твоя? — Единственными пони, оставшимися на плавучей пристани, были Алекси, Пампкин и Ряженка, так что угадать было совсем не сложно.

— Да. Это Ряженка, моё солнышко, — улыбнулась Каприс, глядя на своего жеребёнка.

— О, а вот это действительно чудесное имя! — умилилась Саммерграсс. — Она и по расцветке как ряженка. Ох, какая же она прелесть. — Саммерграсс сосредоточилась, и её рог засветился. Похожее свечение окутало маленькую Ряженку, и та поднялась в воздух, испуганно хныкая и брыкаясь.

— Ох! Держись там, радость моя! — Каприс волновалась за свою бедную малышку и хотела как-то её утешить. Алекси и Пампкин изумлённо глазели, как Ряженка проплыла над трапом и сквозь Барьер. Проходя через магическую стену, маленькая пони дёрнулась и пискнула, потом затихла. Может быть, от изумления забыла, что ей положено возмущаться, а может, уже привыкла парить в воздухе.

Вскоре Ряженка опустилась вниз и её копытца впервые коснулись эквестрийской земли. Каприс подошла к ней, погладила носом и несколько раз лизнула. Ряженка стала жаться к её ногам, прячась под маминым животом.

— Спасибо тебе большое, Саммерграсс. Спасибо, что спасла мою Ряженку!

— Не за что, Каприс. Рада, что сумела помочь. — Единорожка потрусила назад, чтобы вернуться к работе. — О, и кстати — добро пожаловать в Эквестрию!

— Спасибо! — Каприс была очень рада тому, что первая встреченная ею урождённая эквестрийка оказалась такой хорошей пони.

— Необычное решение ты нашла, моя Каприс. Ты умнейшая пони, вне сомнений! — подошедший Алекси прижался к ней сбоку. Каприс нашла глазами Пампкин, которая следовала сразу за ним, и спросила её:

— Как тебе переход Барьера?

— Щекотно, — ответила та и обернулась. — Погоди... что?.. Я... не понимаю! Я думала... Почему он тут такой маленький?!

— Всё дело в измерениях. Я всё об этом читала, если тебе интересно, расскажу позже. А сейчас, — Каприс оглядела палаточный городок перед ними, — я думаю, нам надо где-то здесь отметиться. Понибудь видит, куда нам идти?

Прямо посреди полукруга палаток, точно напротив того места, куда вели трапы с плавучей пристани, возвышался большой разноцветный шатёр. Перед ним был развёрнут огромный плакат с надписью, которую Каприс, к своему изумлению, не могла прочитать. До сих пор она считала, что знает эквестрийское письмо — пиктографическое, состоявшее из символов вроде звёзд, подков и спиралей.

Но этот плакат был покрыт значками, походившими на латинские — или, может, кириллические — буквы, или части букв, вперемешку с полными каракулями. Неужели в Эквестрии было больше одного вида письменности? Что же она тогда учила?..

— Нам наверняка туда, — Каприс мотнула головой, давая своей семье знак идти следом. — На что хотите спорю, на том плакате написано "Регистрация новопони"... или, может, "Человеки, убирайтесь домой!" — усмехнулась она.

— Нет здесь никаких человеков. Только пони. — Алекси старался идти гордо, насколько позволяли новые ноги. — Мы славная семья славных пони, и мы оставили человечий мир позади. Верно я говорю, юная Пампкин?

— Люди бяки! — улыбнулась та. — Я эквестрийка от ушей до копыт!

— Вот это верный настрой! Мы всеми четырьмя копытами стоим за Эквестрию! — Алекси на секунду задумался. — Или лежим, если я опять грохнусь.

Пампкин захихикала:

— Ага, и лежим, и бежим за Эквестрию тоже!

Маленькая Ряженка старательно шагала по рыхлому песку. Каприс держалась рядом, направляла её и поддерживала, когда ей казалось, что малышка может упасть. Со временем вся семья добралась до разноцветного шатра с плакатом.

Внутри обнаружилось несколько дощатых столов, составленных вместе так, чтобы получилась одна длинная стойка. За стойкой сидели на тюках сена или стояли на ногах несколько пони; у каждого из них был планшет с бумагами, паривший в воздухе или лежавший на столе. Позади пони в глубине шатра виднелись стеллажи, заполненные папками, свитками карт и другими документами.

— Добро пожаловать в Эквестрию! — поприветствовал Каприс и её семью один из пони, чиновного вида пегас в маленьких круглых очочках. — Меня зовут Виндфитер, и я могу заняться вашим распределением. Во-первых, вы вместе или... — он посмотрел на них поверх очков.

— Вместе! — ответила Каприс, встретив его взгляд. — Это моя семья. Алекси, мой жеребец, это Пампкин, моя сестра, а вот эта кроха... — она наклонилась и легонько погладила её носом, — ...это Ряженка, мой жеребёнок.

— Любопытно. Совсем мелкая. Недавно родилась? — Пегас вытянул шею, зубами подтащил к себе скоросшиватель и принялся просматривать страницы, полные каракулей и непонятных символов.

— Да, ей всего две недели. — Каприс решила, что Виндфитеру незачем знать всех подробностей насчёт Ряженки.

— Тогда мои поздравления. — Виндфитер поглядел на единорожку Ряженку, затем на пегаса Алекси и на земную пони Каприс. — Ну... если они уместны.

Услышав это, Каприс поджала губы.

— Скажите, а мы отправимся в те места, о которых столько слышали? — с надеждой спросил Алекси. — Понивилль, Филлидельфия, может, тот большой замок в Кантерлоте?

— Нет. Однозначно нет. — Пегас-бюрократ продолжал листать скоросшиватель. — Вас же, кажется, миллиарды. Вы бы целиком заняли всё свободное место в наших городах, даже если бы встали хвост к носу. Абсурд.

— Тогда где же мы будем жить? — озадачился Алекси.

— Пока ваш мир исчезает, Эквестрия расширяется. — Виндфитер ненадолго отошёл к стеллажам и вернулся с картой, которую передними копытами расстелил на столе. — Из той Эквестрии, которую мы знаем, постоянно вырастают новые земли. Вот туда и отправляются новопони: обживать эти территории во славу наших принцесс и Эквестрии. — Он указал носом на один участок карты, похоже, дорисованный недавно: — Вы и несколько сотен других новопони будете жить здесь. Можете назвать свою деревню как сами захотите. Ну, правда, сперва вам придётся её построить.

Виндфитер улыбнулся слегка неприятной улыбочкой. Он явно был не таким дружелюбным, как Саммерграсс.

— Мы называем эти территории "Экспонентные земли". Потому что они разрастаются с экспоненциальной скоростью. — Очкастый пегас снова неприятно улыбнулся. — На вашем месте, попав туда, я бы не стал далеко отходить от своих.

Каприс решила, что конкретно этот пони ей совершенно не нравится.

## Глава вторая: Молоко на завтрак

Посетив большой разноцветный шатёр, который, как выяснил Алекси, назывался "Центр регистрации новопони", Каприс и её семья ещё долго бродили по полукруглому временному городу. Их проводили к большому общественному навесу, земля под которым была устлана толстым слоем соломы — это был их временный ночлег. Как им объяснили, во Встречай-городе им предстояло провести всего одну ночь, после чего их перевезут к новому постоянному месту жительства.

Каприс отчаянно пыталась найти хоть какой-нибудь способ накормить Ряженку. Несчастная малышка уже изголодалась, но с собой в Эквестрию им не разрешили принести ничего, даже импровизированную бутылочку с соской пришлось оставить. Наконец Пампкин заметила какое-то строение из дерева и ткани, которое как будто бы имело отношение к еде или припасам, так что вся семья решила поискать решение там.

— Привет? Здесь кто-нибудь есть? Приве-е-ет? — Пампкин закинула передние копыта на деревянную доску, которая служила здесь чем-то вроде прилавка, и попыталась вглядеться в глубину строения за рядами ящиков и бочек.

— Секундочку! — донёсся оттуда мужской голос. Звучал он довольно дружелюбно.

Пампкин спрыгнула с прилавка, чувствуя себя гораздо комфортнее на всех четырёх. Пытаться подолгу стоять на задних ногах было тяжело и неудобно. Поначалу ей это казалось странным, ведь всю свою прошлую жизнь провела именно так; теперь же пегасочка обнаружила, что большая часть её веса опирается на передние ноги, ставшие самой сильной парой из двух.

— Чем могу помочь? — Молодой жеребчик, появившийся перед ними, оказался бурым земным пони с бежевой гривой, который, несмотря на возраст, кажется, был здесь главным.

— Моему жеребёнку нужно молоко. У нас была бутылочка, из которой мы её кормили, но мы не смогли принести её с собой. Что-нибудь можно сделать? — Каприс попыталась подтолкнуть Ряженку, чтобы та вышла из пространства между её ног и жеребец смог её рассмотреть, но маленькая кобылка, похоже, вознамерилась прятаться везде, где только сможет.

— Хммм... не припомню, чтобы нам приходилось с таким сталкиваться. То есть, сами вы её кормить не можете? — удивился жеребчик.

— Она приёмная. Её родная мать оставила её, так что я взяла её к себе. Но у меня нет молока, чтобы можно было её кормить. Уверена, даже в Эквестрии такое должно случаться. — Каприс начала подозревать, что жеребчик будет совсем не так полезен, как она надеялась.

— Просто... оставила... своего... новорожденного жеребёнка? — на лице жеребчика отразился ужас. — Нет, я никогда не слышал о таком. Я... вы, новопони... я даже... — Молодой пони огляделся по сторонам, как будто хотел оказаться сейчас где-нибудь подальше отсюда. — Слушайте, подождите здесь. Я кого-нибудь приведу. Я тут просто складом занимаюсь... дайте мне минутку. — Буро-Бежевый ускакал куда-то вглубь склада, оставив семью новопони ждать.

— Должно быть, пони не выбрасывают своих детей на помойку. Я думаю, ты могла немного шокировать беднягу. — Алекси огляделся вокруг, пытаясь высмотреть какую-нибудь другую палатку, в которой им могли бы больше помочь.

— У меня и правда создаётся впечатление, что близость к бывшим людям тяжко даётся коренным пони, — задумчиво произнесла Каприс. — Пожалуй, для них Земля должна казаться весьма жестоким местом.

Пампкин, в этот момент пытавшаяся развеселить Ряженку, подняла голову и обратилась к ней:

— Земля и была жестокой. Естественно, она жестокая. Ты что, забыла? — Пегаска выглядела обиженной, и Каприс вспомнила, что её сестру бросил любовник, бывший на несколько лет старше неё, когда узнал о её беременности. У Пампкин были очень веские причины сердиться на человеческую природу.

— Я ничего не забыла, Пампкин. — Каприс ласково провела мордочкой по её щеке. — Просто я думаю, что коренные эквестрийцы, возможно, уже немного... устали от нас. Вот и всё.

— Но мы же теперь пони! — Пампкин топнула копытом. — Мы теперь... они. Мы пони!

Алекси опустил голову поближе к Пампкин.

— Да, мы теперь пони. Но мы и были людьми. И пускай мы не смогли привезти с собой в Эквестрию никаких вещей, мы всё равно несём на себе много тяжёлого багажа. — Алекси тюкнул нос Пампкин своим носом. — То, что мы видели, то, откуда пришли, всё это действительно очень тяжёлый багаж.

Каприс подошла ближе к деревянному прилавку, который фактически представлял собой доску, уложенную на пару "козел".

— Не знаю, вернётся ли теперь наш пони... А! Вот и он. И, похоже, с подмогой.

Бурый жеребчик вновь появился за прилавком, а следом за ним шла пожилая единорожица с блеклой топазовой шерстью и серебристой гривой. На спине у неё висела пара перемётных сумок, набитых книгами и флаконами зелий.

Когда единорожица обходила стеллаж с ящиками, Каприс разглядела на её боку Метку медпони. Если уж кто-то здесь и мог соорудить для Ряженки новую бутылочку, то именно она. Похоже, их бурый жеребчик всё-таки сумел им помочь.

— У вас маленький голодный жеребёнок, я правильно поняла? — Медпони вытянула шею и поискала глазами за прилавком. — А! Вот она. — Ряженка тем временем пыталась спрятаться у Каприс между задних ног, зарываясь крупом в мамин хвост. — Это вы мать?

Каприс кивнула:

— Мне стало не из чего её кормить с тех самых пор, как мы приехали. У вас есть детская бутылочка или что-нибудь такое? Нам очень бы пригодилась помощь.

— У нас есть подобные вещи, но я, пожалуй, могу предложить вам лучшую альтернативу, особенно учитывая, куда вы направляетесь. — Медпони засветила свой рог, и вещи в её левой сумке начали поочерёдно выплывать наружу, чтобы дать ей на себя взглянуть. Наконец она остановилась на тонкой потрёпанной книжке, которая когда-то была белой, но теперь полностью посерела. — Так, посмотрим... — Книга легла на деревянный прилавок, и страницы стали переворачиваться сами собой. — Да... да, вот оно. Заклинание для сухого вымечка. Я могу стимулировать лактацию, и тогда вы сможете кормить своего жеребёнка совершенно нормальным способом. Я думаю, это будет более практичным решением.

— И вы такое можете?.. — удивилась Каприс.

— Ну да... — Единорожица немного смутилась, как будто у неё не укладывалось в голове, что кому-то такое может быть в диковинку. — Вообще-то, это довольно простая магия. Я раньше знала заклинание наизусть, но... не было повода им воспользоваться уже много лет. Это всего лишь простая физиолотургия. Она и секунды не займёт. — Медпони стала читать символы в книге, беззвучно шевеля губами.

Внезапно Каприс поняла, что она тоже может читать эту книгу.

— Простите, эти символы в книге... что это? Я думала, что это общеэквестрийская письменность!

По всей странице были рассыпаны пиктограммы звёзд, полумесяцев, спиралей и других фигур.

— Вы можете это прочитать? — Единорожица удивлённо подняла взгляд на Каприс. — Откуда вы знаете чародейную письменность? Я никогда ещё не встречала земных пони, которые умели бы её читать. Это... не самое полезное для них умение, не сочтите за грубость.

— Я изучала то, что смогла найти, перед своей Конверсией, — не без гордости сказала Каприс. — Мне хотелось как следует подготовиться к своей новой жизни. Я научилась говорить и читать по-эвестрийски... по крайней мере, я так думала. Но я не могу прочитать плакат над той палаткой напротив входа, а вашу книгу могу. Похоже, я выучила неправильный алфавит.

— Ну, не то чтобы неправильный, — сказала единорожица, внимательно глядя на Каприс, — хотя, пожалуй, не столь полезный для земной пони. Конечно, дочь-то у вас единорог, так что, может быть, вы изучили как раз то, что нужно, и сможете потом научить её. Меня, кстати, зовут Арджент... а вас?..

— Каприс. Это мой жеребец, Алекси, и моя сестра Пампкин. — Пампкин попыталась поклониться, но не знала, как именно это провернуть, так что вышло слегка неуклюже. — А вот это внизу Ряженка. Выходи, поздоровайся с Арджент, Ряженка! Она поможет маме тебя накормить!

Ряженка предпочла остаться в гуще маминого хвоста.

— Что ж, рада познакомиться. — Арджент посмотрела на каждого из них по очереди. — Тогда давайте начнём?

— Что мне нужно делать? — спросила Каприс. На неё ещё никогда не накладывали заклинаний, если не считать магического компонента в сыворотке понификации, так что она не знала, чего именно ожидать.

— Лучше всего, если у нас будет побольше места, — ответила Арджент, озираясь. — Идите-ка, пожалуй, за склад, а я вас встречу. Там есть хорошее открытое место, где мы спокойно сможем вас заколдовать.

Каприс кивнула.

— Пампкин, ты не присмотришь за Ряженкой? Я скоро вернусь. По крайней мере, я так думаю. — Каприс повернулась к Алекси: — Я даже не представляла, что на меня будут накладывать заклинания, когда решила стать мамой для Ряженки. Пожелай мне удачи!

Алекси склонил голову и наградил Каприс долгим поцелуем.

— Ты главная удача моей жизни. Я не могу пожелать тебе саму себя, sydänkäpynen.

Каприс аккуратно отцепила от себя Ряженку. Малышка не хотела её отпускать и начала жалобно скулить и пытаться идти за ней.

— Нет, Ряженка. Каприс нужно ненадолго уйти! — Пампкин попыталась удержать маленькую единорожку, загораживая ей дорогу ногами. — Она скоро к тебе вернётся и принесёт вкусного молочка! Постой со мной немного, хорошо? — В конце концов Пампкин пришлось ухватить Ряженку за гриву, чтобы Каприс могла спокойно уйти.

Обогнув полотняную постройку, Каприс обнаружила, что Арджент уже ждёт её там.

— Я ещё никогда не видела магии. Её не существует на... там, откуда я родом. — Каприс внезапно почувствовала, что ей неловко даже называть имя своей родной планеты. Похоже, далеко не все коренные эквестрийцы были ради приходу новопони, и ей не хотелось нечаянно задеть единорожицу-медпони, которая готова была ей помочь.

— Просто стойте спокойно, а я позабочусь об остальном. Могут возникнуть странные ощущения, но не волнуйтесь, это правда очень простое заклинание.

Рог Арджент засветился, затем начал пульсировать. Она на секунду закрыла глаза, и кончик рога вспыхнул так ярко, что на него стало невозможно смотреть.

Луч или какой-то разряд ударил в Каприс, и она почувствовала, как по всему телу разливаются волны какого-то странного, неописуемого ощущения, омывая его снаружи и изнутри. На мгновение вспыхнул свет, словно бы прямо внутри её глаз. А затем всё закончилось, так же внезапно, как началось.

Каприс почувствовала тяжесть между ног. По вымечку забегали мурашки, и она очень ясно почувствовала, где у неё соски. По-видимому, это означало, что заклинание сработало.

— Я чувствую... тяжесть... там, внизу. Наверное, сработало?

Арджент подошла сбоку, низко опустив голову, и заглянула Каприс под живот.

— Да, верно. Теперь у вас не должно быть проблем с кормлением жеребёнка, — сказала она, поднимаясь и вновь поворачиваясь к Каприс лицом. — Эффект будет сохраняться до тех пор, пока продолжается кормление. Если кормление прервётся на сколь-нибудь продолжительное время, то вымечко высохнет и на этом всё закончится... О! И если вы забеременеете, — добавила она, немного подумав, — то это никак не отразится на заклинании. У вас всё равно будет вырабатываться молоко, пока вы продолжаете кормить. Так что об этом можете не волноваться. Вот, в общем-то, и всё, это очень простая магия, как я уже и сказала.

Каприс попробовала сделать шаг; она действительно чувствовала тяжесть и поняла, что у лошадиного способа расположения грудей был один серьёзный недостаток: теперь с ними было неудобно ходить, так как внутренние стороны бёдер тёрлись о набухшее вымечко. Она даже немного забеспокоилась, не натрёт ли она его, если не будет осторожна.

— Я очень и очень вам благодарна. Когда я удочеряла Ряженку, я, кажется, совсем не продумала всего, что мне может понадобиться, чтобы заботиться о ней. Я просто хотела спасти её от усып... — Каприс осеклась. Нет. Арджент совсем не нужно слышать о таком.

Арджент уставилась на Каприс невидящим и смутно испуганным взглядом, но потом тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Ну, тогда удачи вам, и желаю вам и вашей семье всего самого лучшего.

Единорожица в последний раз взглянула на Каприс, прежде чем направиться своей дорогой и затеряться в палаточном городке.

Каприс поковыляла обратно к своей семье. Идти было странно и немного неловко, но не так сложно, как ей вначале представлялось. Похоже, жизнь новопони являлась нескончаемым потоком новых необычных ощущений, а это было одно из них. Из-за палатки показались Алекси и Пампкин, идущие ей навстречу: им было любопытно, и они не нашли причин не пойти следом.

— Ну и как? — Пампкин была взволнована и немного раздосадована: только сейчас она осознала, что упустила возможность увидеть настоящую магию. Внезапно Ряженка выскочила из своего укрытия у Пампкин за хвостом и поскакала прямо к Каприс.

Юной кобылке не составило труда найти, где была еда. Даже заранее зная, за чем рвётся жеребёнок, Каприс немного вздрогнула:

— Уй!

— Похоже, Ряженка очень-очень проголодалась, — рассмеялся Алекси. — И теперь ясно, что магия сработала исправно. Пожалуй, нам стоит остаться ненадолго здесь, чтобы Ряженка смогла отдать должное буфету, вот что мне думается. — Алекси подмигнул Каприс, и та игриво показала ему язык.

— Ух ты, какая же она голодная! — воскликнула Пампкин, наблюдая, как Ряженка жадно тянет молоко из вымечка Каприс, как будто изголодавшаяся до полусмерти.

— Это было... странно. Я про магию. — Каприс постаралась стоять как можно спокойнее, чтобы Ряженке было удобно есть. — Рог Арджент засветился, потом была яркая... что-то... и у меня как будто в голове зажёгся свет. А потом... — Каприс взглянула вниз и погладила Ряженку мордочкой. — Внезапно что-то... поменялось. Это не было больно или что-то такое, но... странно.

— А как странно? В смысле, на что это было похоже? На то, как мы проходили через Барьер, или когда нога затекает, или что? — Пампкин была очень взволнована — её сестра испытала на себе магию!

— Хотелось бы мне тебе рассказать, но... я даже не знаю, как это описать. — Каприс попыталась подобрать слова, но так и не нашла ничего подходящего. — Было... как бы... тепло и холодно одновременно. И что-то как будто кружилось, только... не в таком направлении, которое можно описать.

— Я очень надеюсь, что всё-таки когда-нибудь увижу магию, — расстроенно произнесла Пампкин. — Блин, надо было пойти с тобой.

— Нет, мне нужно было, чтобы ты присмотрела за Ряженкой. Спасибо тебе за это, Пампкин. — Каприс на мгновение сморщилась: временами Ряженка была даже слишком напориста. — Кхем. Не сомневаюсь, мы ещё увидим магию. Сама подумай, сестрёнка, мы теперь будем жить в волшебной стране.

— Мне... нравится... когда ты зовёшь меня "сестрёнкой". — Пампкин подошла ближе, и Каприс потёрлась о неё мордочкой.

— Ну, ты она и есть. Мы ведь это решили ещё тогда, в клинике. Теперь это навсегда, так что лучше привыкай, — улыбнулась Каприс.

— Интересно, когда же нас уже будут кормить. Не знаю как вы, но здесь не одна только Ряженка не прочь поужинать. — Алекси подошёл и встал по другую сторону от Каприс. — Быть может, когда малышка закончит, мы могли бы поискать еду для себя. Если не считать завтрака, мы проходили голодными весь день! И хотя здесь сейчас полдень, часы моего желудка говорят, что уже пора ужинать. — Алекси напустил на себя мрачный вид. — Я всегда доверял своему желудку, он никогда меня не обманывал. Кроме одного раза, когда он решил, что целая бутылка водки сойдёт за ужин. Желудок дорого за это заплатил.

Каприс и Пампкин засмеялись.

Когда Ряженка наконец наелась, выглядела она гораздо более радостной и не такой пугливой. Малышка шла бок о бок с матерью, принюхиваясь к воздуху, и больше не путалась у Каприс под ногами, пытаясь спрятаться в них.

Поиски еды привели семью к большому круглому загону в дальнем конце Встречай-города, обнесённому простой деревянной изгородью. Загон был настолько велик, что мог бы вместить добрую сотню пони, а то и больше.

— Во имя Эквестрии, что это вообще такое? — Каприс была в растерянности.

— Кажется, я знаю, я читал о подобных штуках. Думаю, это "родео" — место, где ковбои делают трюки на лошадях на потеху толпе. — Алекси обвёл взглядом широкое пустое пространство. — Однако, что-то я сомневаюсь, что в Эквестрии есть ковбои. И никаких странных камней в тех состязаниях я что-то не припомню.

В загоне и правда было несколько десятков странных круглых камней, каждый чуть больше метра в диаметре, с плоской поверхностью и утопленных в песке в некоем подобии узора. Каприс подошла ближе к изгороди и заметила знак с надписью, сделанной теми же каракулями, которые она не могла прочитать. Знак был жёлтый с чёрными полосками на концах и, видимо, предупреждал о чём-то.

Но что действительно привлекло внимание Каприс, так это ближайший камень, который был достаточно близко, чтобы она смогла разглядеть символы на его плоской поверхности. Там, по всей окружности диска, были высечены пиктограммы, которые она когда-то изучала и которые, как она теперь знала, были языком магии.

— "Менять-небо"... "магия-место"... этот я не могу разобрать... а потом то ли "быстро", то ли "стремительно". Они применяются совсем не так, как в книге. Похоже, здесь совсем другая грамматика, хотя символы и те же. Хм... — Каприс больше ничего не смогла разобрать. Она хотела было зайти внутрь, чтобы узнать, что же всё-таки написано на камнях, но что-то в этом загоне заставляло её чувствовать себя неспокойно. Даже волосы на холке как будто вставали дыбом. — Эм... давайте пойдём дальше, ладно?

Алекси и Пампкин, похоже, тоже было не по себе, и им тоже не хотелось оставаться. Только малышку Ряженку как будто тянуло к этому месту: она стояла неподвижно, глядя на загон, пока Каприс не подтолкнула её носом, призывая идти.

А рядом с цветастой палаткой регистрации, где они встретили неприятного очкастого пегаса по имени Виндфиттер, уже, как оказалось, раздавали обед. К счастью, они его не пропустили, но только едва-едва. Алекси, Каприс и Пампкин выдали по железному ведёрку с едой, которые они могли легко нести, взяв зубами за ручку. Они нашли тихое место, укрытое соломой, чтобы спокойно прилечь, и, не тратя времени даром, принялись за содержимое обеденных ведёрок.

В каждом ведёрке была насыпана порция зерна из смеси разных злаков, три морковки, две палочки сельдерея и одно весьма сочное яблоко. На дне ведёрка под зерном каждого из них ждал сюрприз — кубик сахара. Алекси нашёл свой случайно и заметил, что с ним зерно стало словно "вкуснейшие на свете мюсли". Теперь предупреждённая, Пампкин стала есть осторожнее, чтобы случайно не съесть свой кубик вместе с зерном: она хотела рассосать его потом на языке, как конфетку.

Каприс хотела отдать свой Ряженке, но Алекси предположил, что это будет не лучшей идеей:

— Возможно, так много сахара будет не слишком полезно для такой маленькой пони. Ешь пока сахар сама, а Ряженка пусть получает всю сладость от тебя.

Каприс робко улыбнулась в ответ и схрумкала кубик.

Эквестрийское солнце ласково грело, и семья лежала на сене ещё очень долго после того, как все другие пони закончили обедать и ушли. Алекси тренировался раскрывать и складывать крылья и подговаривал Пампкин заняться тем же.

— Я ожидаю, что нас когда-нибудь будут учить летать. Что скажешь, интересно тебе будет этому выучиться?

Пампкин очень взволновала эта идея:

— Я бы очень хотела уметь летать, и мне уже не терпится начать учиться. Но я ещё и боюсь сильно падать. Надеюсь, у нас будет хороший учитель.

— Представь, сколько всего мы сможем делать для семьи, когда освоим крылья! — Алекси наконец удалось расправить оба крыла одновременно, а затем сложить их со звонким хлопком. — Мы сможем разведывать воду, выискивать хорошие пастбища, искать вкусные ягоды и возить вещи на рынок. Мы будем незаменимы, ты и я. Мы будем крыльями семьи... семьи. — Алекси на секунду озадаченно замолчал. — Какое имя у нашей семьи? Как у них тут в Эквестрии поступают с фамилиями? Каприс!

— Да?

— Какая фамилия у нашей семьи? Как это у них делается? Ты столько всего изучала — скажи нам! — Алекси с нетерпением ждал ответа. Пампкин, похоже, не меньше жаждала знать.

Каприс задумалась на секунду, прежде чем ответить:

— Что ж, согласно тому, что я читала, у эквестрийцев есть по крайней мере два способа выражения родства. Есть кланы, в которых все носят одну фамилию, выбранную, чтобы выразить что-то, что их всех объединяет. Например, клан, который специализируется в выращивании ягод, мог бы носить фамилию "Берри". Но есть ещё и семьи пони, которые выбирают фамилию на основе того, чем они зарабатывают на жизнь. Если в Эквестрии делают часы, то могла бы найтись семья с фамилией "Вотчмейкер" — "Часовщик", или что-нибудь в этом роде.

Алекси кивнул.

— Значит, пони либо принадлежат к клану, либо они выбирают себе оригинальную фамилию, чтобы объединить свою семью. Но у них нет династий, как у нас, нет фамилий, которые передаются из поколения в поколение. Так?

— Насколько я знаю, так. Династии на Земле начинались с тех, кто основывал маленькие империи, государства или королевства. Они хотели, чтобы плоды завоеваний оставались в их семье. Пони не занимаются завоеваниями, и королевская семья здесь только одна — две принцессы. Наследство передаётся в клане или просто по завещанию. Они не ценят свою родословную так, как люди. — Каприс помолчала, размышляя о чём-то. — Я думаю, нам просто нужно выбрать фамилию, которая что-то значит для нас. Конечно, многие пони так и живут без фамилий, так что в конечном итоге это не считается таким уж важным.

— Что ж, я — старомодный Алекси, и мне бы очень хотелось, чтобы у нас была фамилия, которая бы говорила, что мы четверо — семья! — сказал Алекси, просияв.

— Нас скоро будет пятеро, — добавила Пампкин со смесью гордости и смущения.

— Значит, мы пятеро. Пять пони, одна фамилия! — подытожил Алекси. — Но какую же нам выбрать?

— Мы можем взять фамилию, которую придумала для меня Каприс! — воскликнула Пампкин. — Ликрис! Пампкин Ликрис, Каприс Ликрис, Алекси Ликрис...

— Я так не думаю, Пампкин, прости. Не думаю, что мне это подходит. К тому же пони станут думать, что мы делаем конфеты, а это не так. — Каприс было жаль расстраивать Пампкин, она была так довольна своей придумкой.

— Ну-у. — Пампкин сделала вид, что дуется. — Но мне ведь можно будет оставить "Ликрис" как среднее имя?

— Конечно можно! — Каприс перевернулась на спину, просто потому что это ей было приятно. — У нас ещё масса времени, чтобы придумать себе фамилию, так что давайте не будем спешить и выберем действительно хорошую. Ладушки?

Ряженка по какой-то одной только ей известной причине стала пытаться вскарабкаться маме на живот.

Пампкин посмотрела на Каприс и тоже решила перекатиться на спину.

— Окей. Наверное, надо посмотреть, чем мы в итоге будем заниматься.

Алекси, который не хотел стоять в стороне, когда все занимаются чем-то хорошим, присоединился к своей семье и тоже улёгся на спину. Благодаря новообретённому владению крыльями он смог перевернуться, не повредив ни единого пёрышка.

Четверо новопони, сытые и довольные, лежали на земле и глядели в голубое эквестрийское небо. Вскоре солнце миновало зенит и начало клониться к закату. Солома была мягкой, день тёплым, и их веки быстро отяжелели...

Первым проснулся Алекси. Его попросил подвинуться какой-то тёмно-синий земной пони, которому, как он смутно понял, нужно было готовиться здесь к какому-то "пиру". Слово "пир" всегда заставляло Алекси навострить уши. Теперь, когда он был пегасом, его уши буквально вставали торчком. И это ему чем-то нравилось.

Алекси принялся поднимать остальную семью. Во сне все перевернулись на бок, и Каприс свернулась калачиком вокруг Ряженки, а та крепче прижалась к матери. Пампкин с трудом смогла проснуться — ей снился самый чудесный на свете сон. Кажется, там был бесконечный запас персиковых пирогов и не было физического ограничения на то, сколько она сможет съесть. Проснувшись, она всё ещё хотела пирога.

Алекси повёл своих сонных кобылок к общественной спальной палатке, которую им показали раньше. Идея казалась вполне разумной: там они смогут снова прилечь, если захотят, или спокойно решить, чем заняться ещё, но в любом случае они там никому не будут мешать. Начинался вечер, повсюду зажигались фонари, освещая своим сиянием весь Встречай-город.

Добравшись до навеса, они подогнули ноги, легли на устланный соломой пол и стали раздумывать, что делать дальше. В палатке никого кроме них не было, если не считать пары пони в другом конце, которые что-то оживлённо обсуждали.

— Сегодня намечается какой-то пир, если меня не обманули. Люблю хороший пир. Возможно, это чтобы поприветствовать нас в нашем новом доме? — Алекси аккуратно придвинулся ближе к Каприс; управляться с новым телом у него получалось всё лучше и лучше.

— Интересно, устраивают ли они пир каждый день, учитывая, сколько новопони здесь проходят? — спросила Каприс. Она старалась лежать неподвижно, потому что Ряженка опять захотела кушать и решила, что пора открывать молочный бар. Каприс на секунду представила себя четвероногим молоковозом и захихикала. Сейчас, впрочем, это было недалеко от правды.

— Как думаете, куда они нас отправят? — задумчиво проговорила Пампкин. — Они сказали, что тут мы проведём только одну ночь, а потом нас вроде бы куда-то увезут. И что там этот крылатый парень говорил про то, что нам придётся строить собственный город?

— Виндфиттер. Так, кажется, его звали. — Каприс поглядела через выход из палатки на постоянный поток пони, сновавших по освещённым фонарями улицам палаточного городка. — Он вёл себя почти... зловеще по меркам пони. Мне было очень не по себе.

— Уверен, всё будет хорошо, pikku tammavarsa. Всё здесь вроде бы организовали лично принцессы. А значит, мы можем не сомневаться, что всё сложится как нельзя лучше! — Алекси приоткрыл свои белые крылья и слегка тряхнул ими, чтобы сбросить несколько застрявших в перьях соломинок.

— Да! Если это устроили принцессы, то всё наверняка будет хорошо! — Пампкин как будто бы воодушевилась, но с ней иногда было сложно сказать, что у неё на самом деле на уме. Она очень хотела угодить и Каприс, и Алекси.

— Это Эквестрия, а не... то другое место. — Каприс заметила, что Ряженка уже закончила и облизывает губы, как видно, очень довольная последним посещением своего круглосуточного молочного бара. — Мне кажется, у нас всё довольно хорошо разрешилось, если вдуматься: я теперь могу сама кормить свою дочку и заботиться о ней, нам есть где спать и скоро будет пир, и главное — мы все вместе. Если не считать одного смутно неприятного пегаса в шатре регистрации, то можно сказать, что в целом это был довольно неплохой день — наш первый день в Эквестрии.

С таким взглядом на вещи Алекси и Пампкин никак не могли не согласиться. Пока что всё в их новой стране складывалось весьма удачно.

Малышка Ряженка выглядела вполне довольной и теперь пыталась встать на задние ножки, чтобы зачем-то лизнуть маму в подбородок. Каприс бережно подтолкнула её головой, заставляя улечься на землю, и начала аккуратно распутывать зубами её жёлтую гриву, а заодно успокаивать малышку.

— Кто моя глупая пони, а? Кто? Ты, моя сладенькая, ты, конечно!

Внезапно Ряженка разразилась на удивление громкой отрыжкой.

Алекси улыбнулся своей крохотной дочурке и произнёс:

— Ещё один довольный покупатель!

Каприс оскорблённо воззрилась на него, но после всё равно улыбнулась.

Всё шло к тому, что впереди их ждало только лучшее.

## Глава третья: Лужайка на ужин

Когда настало утро, Алекси едва мог вспомнить вчерашний пир; он всё ещё чувствовал усталость и с трудом соображал. Было очень рано, волшебное солнце Селестии только-только выглянуло из-за горизонта. Вокруг слышались ворчание и жалобы, и ещё звук множества копыт, шаркающих по примятой соломе.

— Алекси? Что... что происходит? — Каприс тоже пыталась проснуться; она оглядела Ряженку, по-прежнему спавшую возле её живота, и Пампкин, прижавшуюся сзади.

— ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! — зазвучал чей-то голос, явно усиленный, но, в отличие от земных мегафонов, доносившийся как будто отовсюду и ниоткуда одновременно; очевидно, это была какая-то магия, но больше новопони ничего не могли о нём сказать. — ВСЕМ СОБРАТЬСЯ В ЗАГОНЕ В ДАЛЬНЕЙ ЧАСТИ ГОРОДА. ПОВТОРЯЮ: НЕМЕДЛЕННО СОБЕРИТЕСЬ В ЗАГОНЕ, РАСПОЛОЖЕННОМ В ДАЛЬНЕЙ ЧАСТИ ВСТРЕЧАЙ-ГОРОДА.

— Это то место с камнями! — Каприс растолкала Пампкин, которая наконец начала возвращаться из страны сновидений.

Новопони повсюду поднимались на ноги и шуршали соломой, выходя из спальной палатки. Одни недовольно ворчали на раннюю побудку, другие просто сонно брели вперёд. Пока Алекси и Каприс осматривались, дожидаясь, когда Пампкин наконец взгромоздится на ноги, они одновременно заметили присутствие вооружённых эквестрийских стражников.

Все стражники были громадными мускулистыми жеребцами, носившими серебряно-золотые доспехи и шлемы с высокими гребнями в римском стиле. Даже в таком полусонном состоянии Каприс успела подумать, что эти римские шлемы явно указывают на какую-то древнюю связь между Землёй и Эквестрией, но сейчас требовалось не задавать вопросы, а слушаться.

— ДВИГАЙТЕСЬ ВСЕМ ТАБУНОМ, ИДИТЕ К ЗАГОНУ. ВСЕМ СОБРАТЬСЯ В ЗАГОНЕ.

Маленькая Ряженка, уже совершенно проснувшись, очень испугалась и через каждые несколько шагов пыталась остановиться, прячась у мамы между ногами. От этого Каприс иногда спотыкалась, и ей пришлось снова ухватить Ряженку за гриву и, невзирая на писк и сопротивление, повести её вперёд.

Так или иначе, но семья добралась до загона, ворота в который были теперь открыты. Они вошли на эту странную площадку, и копыта Каприс несколько раз процокали по тем необычным врытым в землю камням. Времени изучать чародейные письмена на них не было; толпа новопони продолжала вливаться в загон, пока не заполнила его целиком.

— НЕ ВСТАВАЙТЕ НА КАМНИ! У ВАС ПОД КОПЫТАМИ ЕСТЬ КРУГЛЫЕ КАМНИ. НЕ ВСТАВАЙТЕ НА ЭТИ КАМНИ. РАССТУПИТЕСЬ И СТОЙТЕ СПОКОЙНО.

Новопони разом подвинулись, и теперь вокруг Каприс не стало видно земли из-за плотно столпившихся пони. Она почувствовала, как Ряженка жмётся к её ногам; сдвинув задние ноги, Каприс постаралась по возможности удержать жеребёнка на месте.

— Что-то нехорошее у меня насчёт всего этого чувство, Каприс. Будь мы на Земле, я бы сейчас боялся расстрельного взвода.

Эти слова Алекси потрясли Каприс, и она вдруг обнаружила, что впервые с момента прибытия в Эквестрию испытывает страх. Было странно, что их всех вот так собрали в загоне. Даже позавтракать не дали! И в целом происходящее выглядело как-то не особенно дружественно.

— ПРОПУСТИТЕ ЕДИНОРОГОВ КОРОЛЕВСКОГО КОРПУСА. ОНИ ДОЛЖНЫ ВСТАТЬ НА КАМНИ. ПРОПУСТИТЕ ЕДИНОРОГОВ КОРОЛЕВСКОГО КОРПУСА.

Высокие старые единороги начали заходить в загон. Новопони постарались освободить им дорогу к камням. Все эти величественные, важные жеребцы и кобылицы были одеты в шёлковые мантии, расшитые теми же магическими символами, которые Каприс изучала, когда жила на Земле.

Королевские единороги расположились на камнях, и каждый из них встал точно в центре своего камня.

— СЕЙЧАС ВАС ПЕРЕПРАВЯТ К ВАШЕЙ КОНЕЧНОЙ ЦЕЛИ: НА ВАШУ СОБСТВЕННУЮ ЗЕМЛЮ, КОТОРУЮ ВЫ БУДЕТЕ ОСВАИВАТЬ ВО СЛАВУ ЭКВЕСТРИИ. ПОЖАЛУЙСТА, ВО ВРЕМЯ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ПРИНЦЕССА СЕЛЕСТИЯ ВЫРАЖАЕТ ВАМ СВОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ВАШ ПЕРВОПРОХОДЧЕСКИЙ ДУХ. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ.

Королевские единороги, все как один, принялись сплетать некое мощное заклинание; их рога засияли, словно миниатюрные солнца. С утрамбованного песка, на котором стояли новопони, начали подниматься какие-то разноцветные спирали и танцующие искры. Утреннее небо у них над головами постепенно менялось на странную черноту, исчерченную вьющимися радужными лентами.

— Кру-у-у-то!!! — Пампкин была в полном восторге, что наконец-то увидела магию, да ещё такую масштабную. Алекси глазел на вихри чародейной энергии, кружащие по загону. Встречай-города больше не было видно, как и вообще ничего за пределами ограды.

Каприс опустила взгляд на Ряженку, которая высвободилась из её задних ног. Юная пони вышла вперёд и встала, тихо и неподвижно, между передними ногами Каприс. Малышка подняла голову, как будто купаясь в этом странном свете, струившемся прямо из земли. Свет обтекал копыта Каприс и Ряженки, и Каприс заметила, что он завихряется вокруг крошечного рожка малышки.

Внезапно Каприс не смогла сделать вдох. Воздух исчез. Её губы покрылись изморозью, во рту начали лопаться пузырьки, как будто слюна закипала на языке. Сердце Каприс сжалось от страха, и она попыталась закричать, но кричать было нечем. Она почувствовала, как отрывается от земли, словно куда-то падает.

Затем, так же внезапно, как начался, этот миг ужаса закончился. Копыта Каприс топнули по песку, и она судорожно вдохнула. Воздух был прохладным, но приятным; вернулся свет раннего утра. Среди новопони поднялось волнение, многие кричали или ругались, и все говорили перебивая друг друга.

— Вы в порядке? — спросил Алекси, ставший очень хмурым и серьёзным. — Каприс? Пампкин? Как там маленькая Ряженка? Ответьте, с вами всё хорошо?

— Я... мне кажется, с нами всё нормально, Алекси. Всё в порядке. Просто... это было немного страшно, вот и всё. — Каприс снова поглядела на Ряженку, на удивление не встревоженную пережитым. Юная единорожка всё ещё тихо стояла, подняв голову вверх; она словно была поглощена чем-то, чего Каприс не замечала и не чувствовала.

— "Страшно"?! Это было ужасно! Я не мог дышать! А на носу иней намёрз! Это преступление, что нас не предупредили о том, что сейчас будет! Каким местом эти эквестрийцы думали, когда сделали такое без предупреждения?! — Алекси явно был зол, и Каприс подумала, что, по правде-то говоря, он был прав.

— ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО. ВЫ ПРИБЫЛИ В СВОЙ НОВЫЙ ДОМ. СПОКОЙНО ПОКИНЬТЕ ЗАГОН. ПОВТОРЯЮ. ВЫ ПРИБЫЛИ В НОВЫЙ ДОМ. ПОЖАЛУЙСТА, ВЫХОДИТЕ ИЗ ЗАГОНА СПОКОЙНО И ОРГАНИЗОВАННО.

Каприс вдруг узнала этот громовой голос. Это говорил тот самый неприятный пегас в круглых очочках... Виндфитер. Точно, его звали Виндфитер. Он ей не понравился ещё тогда, в шатре регистрации, а сейчас тем более.

Толпа новопони пришла в движение. Каприс и Алекси старались держаться рядом с Пампкин и Ряженкой, проходя мимо королевских единорогов, по-прежнему стоявших у себя на камнях. Единороги выглядели вымотанными, низко склонили головы и тяжело дышали. По-видимому, эта магия требовала огромной затраты сил и им нужно было время, чтобы восстановиться.

Встречай-город исчез.

Как и эквестрийская сторона Барьера, и каменистые обрывы, и песчаная пустыня. За деревянной оградой, окружавшей загон с круглым кусочком пустыни, расстилались до самого горизонта бесконечные пологие зелёные холмы, усеянные яркими цветами. В одной стороне виднелось нечто похожее на небольшой лесок, в другой, очень-очень далеко — что-то вроде гор.

Местами среди холмов встречались пруды и небольшие озёра, сверкающие голубизной отражённого неба. По мере того как солнце поднималось, воздух становился теплее, и Каприс почуяла цветочный аромат летних лугов.

Новопони небольшими кучками разбрелись вокруг; одни забрались на вершины ближайших холмов, чтобы как следует оглядеться, другие держались поближе к загону, не вполне понимая, что делать и куда идти. Алекси и его семья остановились в паре десятков метров от входа в загон; Каприс высматривала в толпе одного конкретного пони — пегаса Виндфитера, но ей пока не удавалось его найти.

Единороги из Королевского Корпуса уже, видимо, достаточно отдохнули, засветили рога и начали левитировать из дальней части загона небольшую гору ящиков, перенося их на траву в отдалении от ограды. Когда Каприс входила в загон, она не заметила там никаких ящиков, но в такой толпе — да ещё беспокоясь за Ряженку — это было и неудивительно.

Аккуратно расставив ящики, Королевские Единороги встали неким подобием строя, повернувшись лицами к грузу. Кажется, они собирались сделать что-то магическое то ли с ящиками, то ли с их содержимым, но тут их неожиданно прервали. Какой-то невысокий крылатый пони подошёл и заговорил с ними. Это был Виндфитер! Каприс сразу узнала эти круглые очочки и неизменную ухмылку на лице коротышки-пегаса. Единорогов как будто бы озадачили речи пегаса, и они какое-то время спорили с Виндфитером, но затем уступили и вернулись в загон на свои камни. Виндфитер последовал за ними, при этом зубами закрыв за собой ворота.

Что-то здесь очень смущало Алекси. У него возникло стойкое ощущение как от неудачной сделки, или как будто вот-вот случится ещё какая-то неприятность. В земной жизни Алекси был “добывалой”: он умел узнавать, что и кому было нужно, и обустраивать взаимовыгодные сделки, чтобы каждый получил то, что хотел. Часто имея дело с подпольной земной экономикой, он выработал отличное чутьё на такие моменты, когда вдруг начинает пахнуть жареным.

— Стой! — Оставив Каприс позади, Алекси бросился вперёд, впервые в жизни пытаясь перейти на галоп. Шёл всего лишь второй день его жизни в шкуре пони, и хотя он освоил ходьбу, но бегать ещё даже не пробовал. Когда Каприс догнала его, он уже лежал, успев споткнуться, и ругался по-фински, пытаясь подняться на ноги. — Каприс! Оставь меня, ты должна остановить того мелкого пегаса в очках; он что-то худое задумал, я точно знаю!

Каприс подняла взгляд и даже в утреннем свете заметила, что загон начинает смотреться как-то причудливо: тонкие потоки энергии поднимались над обширным песчаным кругом. Королевские единороги творили заклинание, и их рога ярко пылали.

— ВЫ, ЧЕЛОВЕКИ, МНЯЩИЕ СЕБЯ ПОНИ! — прогремел откуда-то из загона голос Виндфитера, усиленный всё той же громкоговорительной магией. Пегас выкрикивал слова на североамериканском английском, и Каприс как-то сразу поняла, что магам из Королевского Корпуса этот язык незнаком.

— СРЕДИ НАС ВАМ НЕТ МЕСТА! ПУСТЬ ВЫ НОСИТЕ НАШИ ТЕЛА, НО ВНУТРИ ВЫ ВСЁ ТЕ ЖЕ ЧУДОВИЩА. Я НЕ ДАМ ВАМ РАЗРУШИТЬ МОЙ ДОМ!

Загон уже превратился в столб света и чародейной энергии, и Каприс, попытавшуюся подбежать к нему, оттолкнуло назад какой-то незримой силой.

— СЕЛЕСТИЯ НАПРАСНО ПРИВЕЛА ВАС СЮДА. ВАС НАДО СОДЕРЖАТЬ ОТДЕЛЬНО ОТ ИСТИННЫХ ПОНИ. К СЧАСТЬЮ, МЫ С ВАМИ ТЕПЕРЬ НИКОГДА НЕ ВСТРЕТИМСЯ.

Каприс изо всех сил рвалась вперёд, пытаясь пробиться сквозь разноцветные вихри и добраться до ограды.

Вдруг что-то ярко сверкнуло, налетел резкий порыв ветра, и Каприс упала мордочкой в высокую зелёную траву, возникшую там, где только что был круглый кусок пустыни с деревянной оградой. Теперь песок, загон и ограда исчезли, как будто их и не было. На их месте расстилалась нетронутая зелёная равнина.

— Каприс! Ты цела? — встревоженно спросил добравшийся до неё Алекси.

При падении Каприс набила синяк, но в остальном была невредима.

— Этот... проклятый, узколобый, спесивый мелкий гадёныш!

Алекси раньше никогда не слышал, чтобы Каприс ругалась.

Пони с ближайших холмов и поля вокруг начали стягиваться к центру, где был загон. Единственным следом цивилизации в пределах видимости остался штабель ящиков, выгруженных единорогами Королевского Корпуса. Толпа была напугана; вокруг, куда ни посмотри, не было видно ничего, кроме бесконечных холмов и редких водоёмов.

Все новопони слышали слова Виндфитера, и хотя они не вполне понимали, что же сейчас случилось, но сильно подозревали, что их просто бросили пропадать неизвестно где. От полной уверенности в этом их отделяло в основном нежелание принимать этот неприятный факт.

— Что это сейчас было? — спросил среднего возраста единорог-новопони.

— Они вернутся? — это была обеспокоенная земная пони постарше.

— cèsuǒ zài nǎli? — взволнованно спросила голубая пегаска.

— ¿Me puedes ayudar, por favor? — вежливо, но встревоженно вторил ей какой-то жёлтый жеребец.

Алекси обвёл взглядом толпу озадаченных, нервничающих новопони и начал опасаться паники. Чтобы выжить, они должны держаться вместе, это первоочередная проблема.

— Каприс, нам нужно удержать всех вместе. Иначе мы точно не выживем.

Алекси забрался на небольшой холмик поблизости, чтобы его видело как можно больше новопони.

— ВНИМАНИЕ! — На секунду Каприс вообразила, что Алекси снова сидит в Бюро Конверсии, перед микрофоном клиники 042, вызывая очередного конверсанта. Алекси тем временем обнаружил, что не представляет, как свистеть, поэтому продолжил кричать: — ВНИМАНИЕ! ПОНИ! ПОСЛУШАЙТЕ МЕНЯ!

Постепенно толпа успокоилась, горя желанием получить хоть какие-то ответы. Алекси лихорадочно размышлял, что им сказать. Он понятия не имел ни куда они попали, ни придёт ли когда-нибудь помощь, зато был вполне уверен, что Виндфитер сделал всё, чтобы их никогда не нашли; может быть, позже Каприс ему что-то расскажет на эту тему. Он не хотел пугать толпу, но в то же время утешительная ложь, сказанная сейчас, могла ему аукнуться в будущем. Впрочем, Алекси было не впервой рисковать.

— Меня зовут Алекси, и я сотрудник Бюро Конверсии. — Не вполне правда; он работал ремонтником и диктором в клинике 042, однако автоматически уволился, когда отправился с Каприс в Эквестрию. Но, может, и этого титула хватит, чтобы внушить им хоть какое-то чувство авторитета.

Алекси постарался принять как можно более сильный и властный вид. Он выпрямился и чуть расправил крылья для пущего эффекта.

— Как вы все слышали, нас предали; один предвзятый пони по имени Виндфитер попытался устроить так, чтобы нас бросили здесь, вдали ото всех. Но я заявляю вам, что его умысел обречён на провал, ибо он один, а нас много! — Кажется, у него получалось, по крайней мере пока; во всяком случае, его слушали.

— Меня предупреждали, что такая возможность существует, ещё до моей конверсии и отъезда в Эквестрию! — тут он, конечно, ступал по тонкому льду, но Алекси рассудил, что сейчас новопони требовалось что-нибудь, во что можно поверить. Лишь бы не сглупить, тогда всё получится. — Уже выстроена эффективная система, которая сможет нас найти и прийти на помощь, так что не теряйте уверенности! — вот она, Большая Ложь, стандартный инструмент всех новоявленных лидеров. Алекси надеялся, что с её помощью удержит группу от распада. Настал самый опасный момент. Если сработает, Алекси всех спасёт. Если нет, Каприс рискует остаться вдовой.

— Правда, есть одна проблема! То место, где мы находимся, Экспонентные земли, огромно и постоянно растёт. Поэтому поиски нас потребуют времени. Возможно, очень много времени. Но и это было предусмотрено! — Алекси выдумывал на лету и мимоходом отметил, что его новое тело может потеть.

— Оглянитесь вокруг! Что вы видите? — он сделал короткую паузу для драматического эффекта. Сочное зелёное разнотравье покрывало холмы и низины, уходя в бесконечность.

— Еда! Вокруг нас бесконечные запасы еды и воды! — Алекси был в ударе и живо соображал. — Посмотрите наверх! Прекрасное солнце нашей принцессы, то самое, что сияет над Кантерлотом, светит и нам здесь! Нам не грозит ни голод, ни враги, ни любые другие опасности! — Он искренне надеялся, что опасностей здесь действительно нет; время покажет. — Мы можем просто валяться на траве и только есть и спать, как на курорте, сколько пожелаем!

Алекси помедлил, давая этой идее впитаться.

— Однако нас ОСКОРБИЛИ! Предатель Виндфитер думает, что мы не настоящие пони! Он думает, что мы беспомощные и ни на что не годимся! Он думает, что мы ничего не сможем, что мы будем жить здесь как жалкие животные и ничего не достигнем, а будем лишь ждать, пока нас кто-нибудь спасёт! — общий враг всегда объединяет. Алекси выучил это правило ещё на Земле и надеялся, что оно действует и для новопони, несмотря на все изменения тела и разума.

— А я говорю, что этот мерзавец Виндфитер ОШИБАЕТСЯ! Я говорю, что мы, пони, работая вместе, сможем достичь всего, чего захотим! Я говорю, что когда нас наконец-то отыщут, наши спасатели должны найти здесь не кучку ленивых животных, а именно такое поселение, которое мы с самого начала собирались основать! Какая разница, где мы решим строить себе дом? Чем один клочок земли лучше другого? Наш дом — это МЫ, мы первопроходцы, и мы ВМЕСТЕ сможем доказать, что этот проклятый Виндфитер неправ!

Вся толпа, примерно полторы сотни новопони, не сводила с Алекси глаз. Он собрал остатки храбрости.

— Я говорю, что мы настоящие эквестрийцы! Я говорю, что мы полноправные жители этой земли! Я говорю, что мы сможем обосноваться здесь и заставить Селестию ГОРДИТЬСЯ нами! Вы согласны со мной? — По толпе прокатился невнятный гул. — Я СПРАШИВАЮ — ВЫ СОГЛАСНЫ СО МНОЙ?!

Вот он, момент истины. Алекси показалось, что его желудок перекувырнулся в животе.

Испуганным новопони, потерявшимся в бесконечных просторах Экспонентных земель, требовалась точка опоры. Им нужен был лидер, им нужно было верить, что всё будет хорошо. Когда-то они были людьми, но теперь стали копытными, и новая биология тянула их следовать за табуном, действовать сообща и не спорить, когда план действий уже выбран. Возникло хрупкое равновесие, и сейчас всего одной пони было достаточно, чтобы его пошатнуть.

Секунду стояла тишина. Потом раздался одинокий восторженный крик и два копыта затопали по земле, аплодируя. Затем послышались новые крики и следом гром топающих копыт. Всё больше и больше пони присоединялись к общему восторгу, пока наконец сама земля не затряслась от их топота. Алекси казалось, что он прямо сейчас хлопнется в обморок, но он продолжал держаться прямо и горделиво, хотя внутри весь трясся от ужаса.

Каприс, стоявшая чуть в стороне, улыбнулась и подмигнула Алекси. А потом снова принялась восторженно вопить и как можно громче топать копытами.

## Глава четвёртая: За пригоршню соли

Алекси Веняляйнен никогда не хотел становиться лидером, тем более лидером целого поселения. Быть кем-то важным и заметным — лишь верный способ нажить себе проблем, а то, что Алекси умел делать лучше всего, требовало вести себя скрытно и неприметно, дёргать за ниточки и устраивать сделки, при этом всё время оставаясь в тени.

За первые годы своей сознательной человеческой жизни Алекси стал чёрным техномагом, творившим кванто-криптографические заклинания, чтобы добывать информацию в одних местах и продавать в других. Позднее, уже взрослым, он развил похожие умения применительно к людям, организациям и торговле материальными вещами. На этом поприще Алекси преуспел, и только благодаря тому, что всегда оставался нейтральным посредником, который всем нужен, но о котором никто почти ничего не знает.

И вдруг, всего за одну речь в решающий момент, Алекси стал вожаком целой колонии из чуть более чем полутора сотен новопони — самым заметным, известным и нужным членом табуна. Теперь Алекси был отнюдь не счастливым пони.

Поток вопросов и требований не иссякал, и Алекси понял, что если срочно не найдёт способа удовлетворить все эти нужды, то его правление окажется очень коротким и скорее всего закончится очень трагично.

— Зачем я это сделал? Алекси совсем безмозглый пони!

Каприс прильнула к нему головой и лизнула в нос.

— Ты хотел всем помочь, Алекси. Если бы никто не вызвался в лидеры, то сейчас половина новопони разбежалась бы в разные стороны в поисках Встречай-города. Они бы совсем потерялись и умерли в одиночестве. Я рада, что это сделал именно ты, — и Каприс ласково потёрлась о его щёку.

— Я не уверен, что смогу продолжать в том же духе. Как я должен вести этих пони за собой? Я совсем не знаю, что делать дальше!

Алекси и его семья лежали на гребне пологого округлого холма. Стояла ночь, и светило принцессы Луны уже поднялось высоко в небо. Пони новорождённого сообщества позавтракали, пообедали и поужинали мягкой изобильной травой и напились из многочисленных окрестных прудов, полных чистой свежей воды, а теперь все дружно ложились спать.

Вскоре после своей драматической речи Алекси обнаружил себя в центре шквала настойчивых требований. Как следует вдохновившись его посылом, пони жаждали теперь знать, что именно они должны делать. Каприс предложила, что перво-наперво им надо бы составить список всего, что есть у них в распоряжении. Алекси почувствовал себя довольно глупо оттого, что сам не подумал о такой очевидной вещи, но дело было в том, что его попросту завалили вопросами, на которые он не мог по-настоящему ответить, и у него не было времени как следует подумать.

На траве посреди лагеря стояло двадцать деревянных ящиков, сложенных там единорогами Королевского Корпуса, когда они все прибыли сюда. Первой задачей, стоявшей перед ними, было попытаться эти ящики открыть. Как это сделать, было совершенно непонятно, ящики были наглухо заколочены, а никаких инструментов им, разумеется, не оставили. "Вот бы сейчас монтировку", подумал Алекси. Даже без рук он бы наверняка смог как-нибудь ухватить её зубами, а потом поддеть с её помощью крышку. Один молодой жеребчик, буквально недавно вышедший из жеребячьего возраста, попытался со злости разлягать один из ящиков, и Алекси пришлось его спешно остановить, пока он не повредил что-нибудь из хранящегося внутри. Впрочем, он мало чего добился; эквестрийцы явно делали свои ящики на совесть.

Наконец Алекси придумал, чем можно занять самых беспокойных новопони до конца дня: он организовал поисковый отряд, чтобы разведать окружающую местность и узнать, какие ресурсы у них здесь есть. Это была очень остроумная идея — так к концу дня они будут знать, что есть вокруг, и вместе с тем большинство новопони вымотается, дав Алекси время подумать, что предпринять дальше.

Алекси настоял на том, чтобы поисковый отряд шёл одним большим табуном, не разделяясь на группы, а затем повёл их по расходящейся спирали вокруг того места, где они высадились. До самого конца дня почти половина новопони бродила между бесчисленных одинаковых холмов, прудов и озёр, всё время стараясь не терять из виду то место, откуда они пришли.

Чтобы помочь им в этом, Каприс и Пампкин, а с ними и многие из оставшихся первопоселенцев, весь день стояли или лежали на вершинах холмов, окружавших луговину с ящиками, сделав из себя хорошо различимый ориентир. Когда пони из поискового отряда чувствовали, что заблудились, они взбирались на ближайшую возвышенность и определяли направление на свой, так сказать, "базовый лагерь" по холмам, усеянным разноцветными пони.

Успехов к моменту захода солнца оказалось мало. Земля во всех направлениях выглядела совершенно одинаково, хотя им и попалось на пути несколько разрозненных цветочных лугов и пара неизвестных растений, прятавшихся среди безбрежной травы. Что Алекси особенно бросилось в глаза, так это полное отсутствие животной жизни — ещё ни разу они не встретили даже маленькой букашки, не говоря уже о каких-то других существах.

Насколько можно было судить, они были единственными животными среди этой безбрежной травяной пустыни, прерывавшейся только редким растением или цветком. Даже в разбросанных по округе прудах не нашлось ни рыбы, ни какой-то другой видимой глазу живности. Солнце припекало; было явное лето, жаркое и влажное, и потевшему от стараний поисковому отряду не раз приходилось останавливаться, чтобы напиться и отдохнуть.

Все новопони вместе поужинали, щипая траву, и постепенно расселись небольшими группами, чтобы пообщаться между собой. Алекси вновь выступил перед ними с речью, сообщив, что теперь он собирается рассмотреть всё, что они узнали, и выбрать наилучший план действий для завтрашнего дня. Затем он удалился вместе со своей семьёй на холм, с которого была видна вся масса новопони, собравшихся вокруг заколоченных ящиков — их единственной связи с цивилизацией.

Пампкин не хотела уходить, ей хотелось остаться внизу вместе с остальным табуном.

— Зачем нам сидеть здесь, наверху, Алекси? Тут одиноко. Тебе разве не хочется быть там, внизу, вместе со всеми?

Алекси пожевал стебелёк травы и проглотил.

— Я сделал себя их лидером. Я не хотел этого, но так получилось. Есть определённые правила для подобных вещей — правила, которые позволяют большинству проще поверить в мудрость и силу предводителя. Одно из таких правил — держать дистанцию: командующий не должен брататься с войсками, это уничтожает мораль.

Алекси положил голову на передние ноги, которые вытянул перед собой на земле.

— Здесь, на этом холме, я кажусь возвышенным и отстранённым, всегда стоящим на посту, и больше похож на лидера. Конечно, я хочу быть внизу. Я не хочу эту работу. Но бедный пропащий Алекси знает, как её делать. По крайней мере немножко.

— Это правда, Пампкин. — Каприс снова кормила Ряженку. Крохотной единорожке требовалось по несколько кормлений в день. — Нам пока нужно сохранять дистанцию с остальными, чтобы создавать иллюзию компетентности... прости, любимый. — Алекси как будто совсем не обиделся, а только вздохнул в мрачном смирении.

— Каприс. Мне нужно знать хоть что-то о том, где мы оказались, и что это за место такое — "Экспонентные Земли". Ты читала про Эквестрию, что ты можешь мне рассказать? — Алекси поднял глаза на эквестрийскую луну, плывшую в небе среди мерцающих звёзд.

— Я сама знаю не слишком много, Алекси. Но что могу — расскажу. — Каприс чуть подвинулась, чтобы Ряженка взялась за другой сосок. Малышка иногда забывала, что их два, и продолжала безуспешно сосать первый, когда молока уже давно не оставалось. Ряженка была ещё совсем крохой, и Каприс иногда любопытствовала про себя, а помнит ли она вообще, что была человеческим ребёнком. — Во-первых, Эквестрия это не планета, она не как Земля. Насколько учёные смогли понять из показаний зондов, это, по-видимому, карманная вселенная.

— Карманная вселенная? Как в старой научной фантастике, какой-нибудь крошечный малютка-космос, свисающий, словно козявка, с нашей гигантской вселенной? — Пампкин очень рассмешила эта фраза Алекси. Главным образом из-за слова "козявка".

— Да, примерно так, — улыбнулась Каприс. — Похоже, Эквестрия — это скорее какое-то место, некий ландшафт, который не существует в рамках чего-то, что мы назвали бы "космосом". В одной из статей, которые я читала, выдвигалось предположение, что она напоминает искусственную среду, как в голопарке или в куполе развлечений. Небо здесь больше похоже на то, что можно увидеть в тематическом парке: звёзды — не пылающие светила, а луна и солнце — не гигантские небесные тела. Никто точно не знает, что они на самом деле такое, ясно только, что это не какие-то реальные объекты, плывущие в безбрежном космическом пространстве.

Все члены семьи невольно взглянули на небо. Звёзды здесь и правда не походили на земные звёзды, они были ярче и крупнее и мерцали каким-то очень красивым, но и очень странным образом.

— Луна там, наверху... — указала копытом Каприс, — она не тело, летящее по орбите вокруг планеты. Возможно, она плоская, возможно, она... что-нибудь вроде диска или даже какой-то машины. Но она не планета, не как луна у Земли в нашей вселенной.

— Так что же с этой страной, в которой мы оказались? Это что-то вроде шахматной доски, подвешенной в воздухе? Льются ли с её краёв водопады? Если это не планета, то что же? — Алекси теперь лежал на боку, глядя на Каприс и думая, до чего же красив изгиб её крупа, особенно в том месте, где фланки встречались с хвостом.

— Я не знаю. У меня нет ответа. — Каприс заметила, как Алекси на неё смотрит, и ей стало очень радостно на душе. — Самое большее, что смогли узнать учёные, это что область вблизи Кантерлота стабильна. Она не меняется. Но вдали от него, по мере того как Эквестрия поглощает Землю, само пространство изменяется и раздвигается прочь от этой стабильной зоны. Вот там мы и находимся — это и есть Экспонентные Земли. В сущности, мы сидим посреди мифа о сотворении мира.

— Мы в мифе?.. — Алекси совсем не представлял, о чём она говорит.

— Как в какой-нибудь религии. Мир или, по крайней мере, часть мира создаётся прямо здесь и сейчас. И мы оказались где-то посреди этого сотворения. — Ряженка уже наконец закончила и теперь облизывала последние капли молока со своей мордочки или с Каприс, если на ней что-то удавалось найти. — Пожалуй, как я себе это представляю, все эти холмы и озёра как бы выкатываются из-под стабильной зоны вокруг Кантерлота, словно ковёр. А может, этот ландшафт кристаллизуется из клубящегося хаоса или какого-то мистического тумана за пределами Эквестрии.

— Так где же именно мы находимся, Каприс? — Пампкин пыталась уследить за всеми этими заумными разговорами, но ей это давалось с трудом.

Каприс задумалась на секунду, пытаясь придумать, как бы лучше описать их ситуацию.

— Представь какую-нибудь машину, которая делает ковры. Из неё выкатывается всё больше и больше ковра, и этот ковёр — земля, в которой мы оказались, с травой, холмами, цветами и озёрами, так? — Ряженка тем временем наелась и встала, покачиваясь на ногах, с полузакрытыми глазами. Малышка была сытой и сонной, но пока ещё, видимо, не хотела ложиться. — Ковродельная машина работает уже довольно долго, и у неё могло накопиться несколько зиллионов километров ковра. Мы где-то в случайном месте на этом необъятном ковре, и нас отталкивает всё дальше и дальше от машины, по мере того как она производит всё больше ковра.

— Мы же так больше никогда никого не увидим! Нас будет уносить всё дальше и дальше от Кантерлота, и Понивилля, и Хуфингтона, и всех остальных! — Лицо Пампкин стало огорчённым и испуганным. — Мы совсем одни! Нас никогда не найдут!

— Не совсем так, сестрёнка Пампкин. — Алекси лизнул Пампкин в ушко. — Это волшебная страна. Тот злобный пони Виндфиттер перенёс нас сюда с помощью магической телепортации. Пуф! И мы здесь. А когда нас найдут, пуф! И мы сразу окажемся где пожелаем. — Алекси опустил взгляд на Ряженку. — В конце концов, быть может, Ряженка сможет спасти нас всех при помощи своего рога, когда подрастёт!

Но, по правде говоря, мрачно подумал Алекси, Пампкин, скорее всего, была права. Могло смениться несколько поколений, прежде чем понибудь их найдёт... если вообще найдёт.

Пампкин легла поближе к Каприс и опустила голову на траву. Ряженка наконец решила, что больше не может сопротивляться сну, и тоже легла, уютно прижавшись к маме. Каприс вспомнила какую-то детскую песенку и стала тихо напевать, пока дыхание её сестры и жеребёнка не выровнялось и не обрело ритм сна.

Некоторое время Каприс и Алекси лежали рядом, глядя на звёзды и думая каждый о чём-то своём.

— Алекси? — сказала вдруг Каприс очень серьёзно, почти встревоженно. — Скажи, когда вы были в своей экспедиции, никто из вас не видел каких-нибудь обнажённых скал, особенно с минеральными отложениями? Это очень важно.

Алекси задумался на минуту.

— Если честно, я даже не думал их искать. Но я не помню никаких скал, только пологие холмы и траву. А почему это важно?

— Мы не умрём с голоду, Алекси... по крайней мере не сразу. Но чтобы жить, нам нужно гораздо больше, чем одна трава. Если наши тела хоть сколько-нибудь похожи на земных животных, нам всем будет нужна одна очень важная вещь, и довольно скоро. Соль. Всем животным нужен источник соли. Других минералов тоже, но соли — особенно. — Каприс наклонилась ближе к Алекси и стала говорить, понизив голос. — Со временем это станет делом жизни и смерти, Алекси. Когда на Земле ещё обитали дикие животные, они, бывало, проходили сотни километров в поисках открытых залежей соли. Иногда они даже ели землю, если она была богата солью. Всё это становится ещё серьёзнее, когда жарко, а здесь сейчас, видимо, середина лета.

Алекси поглядел вниз, на табун новопони, мирно спавший в свете луны.

— Что будет, если мы не найдём соль?

— Мы начнём болеть и со временем все умрём. Не быстро, но неизбежно. Без соли и минералов в организме ничего не работает, твоё сердце даже не сможет биться без точного солевого баланса. Вот почему табун диких лошадей в древние времена готов был проскакать сотни километров, чтобы полизать камни или поесть земли. Когда у нас ещё был животный мир, конечно. — Каприс прижалась мордочкой к своему жеребцу. — Это настолько важно, что ради этого стоит пройти любой путь. Если тебе не удастся найти источник поблизости, нам придётся отправиться в странствие, чтобы найти залежи минералов или умереть в скитаниях.

— Каприс, как много у нас времени?

— Я и сама, если честно, не знаю... про нас. Помню, я читала, что человек может прожить без соли несколько месяцев, но ему придётся несладко. Не знаю, как много соли нужно нам, но будь уверен, что чем жарче будет становиться, тем больше будет требоваться соли. Так что я бы предположила от двух до шести месяцев до того времени, когда нам станет слишком плохо или мы начнём умирать. Но чем больше мы потеем, тем хуже нам будет, а я сегодня точно потела, и я знаю, что ты тоже. — Каприс лизнула Алекси в лоб. — Соль! Я просто оближу тебя, — улыбнулась она.

— Обещания, обещания. — Алекси широко улыбнулся. — Значит, ты говоришь, что у нас есть несколько месяцев, чтобы найти соль, а если не найдём, то со временем погибнем, всё верно?

— Примерно так. Прости. И... — Каприс на секунду замялась, но продолжила: — Нам, вероятно, нужно больше питания, чем земным лошадям, из-за нашего большого мозга. Так что обязательно смотри, не попадётся ли ещё что-то съедобное — ягоды, дикая морковь, хоть что-нибудь. Скорее всего, эквестрийцы не просто так едят такую разнообразную пищу. Я подозреваю, что нам требуется комплексная диета по целому ряду причин. Возможно, я ошибаюсь, но...

— Нет. Каприс — умная пони. Я не сомневаюсь в твоей мудрости. Что бы я без тебя делал. Алекси совсем бы пропал без своей Каприс. — Он наградил её долгим поцелуем. — Возможно, когда-нибудь мы с тобой проведём настоящий медовый месяц, minun rakas vaimoni.

— Тебе придётся сначала дождаться, когда я войду в охоту, глупый ты мой жеребец. — Каприс притиснулась ближе к Алекси; Пампкин и Ряженка уже крепко спали. — Я не такая, как человеческие девушки.

— И слава Селестии, моя дорогая Каприс.

## Глава пятая: Жажда знаний

Алекси решил, что ещё одна экспедиция им совсем не помешает, раз он теперь знает, что нужно искать. Ему было немного стыдно за то, что вчера он фактически увёл с собой половину табуна и впустую гонял их по холмам в поисках незнамо чего, просто чтобы чем-то их занять. Сегодня он проследил, чтобы все в его группе понимали, что целью вчерашнего путешествия была "общая разведка местности" — ну очень стандартная практика для таких ситуаций; и если они вдруг решили, что он следует какой-то установленной в Бюро процедуре... что ж, он точно не собирался их разубеждать.

Даже больше того, Алекси начинал подозревать, что чем меньше он говорит, тем авторитетнее выглядит. С некоторыми усилиями он начал сдерживать свою обычно общительную натуру, чтобы лучше удовлетворять этой цели. Для него это было совсем не просто — во времена своей работы в Бюро Алекси любил говорить всякие смешные глупости и пародировать коронные фразы знаменитых актёров. Теперь же от него требовалось играть "сурового и молчаливого парня" — крайне непривычную и неудобную ему роль.

Каприс советовала ему попытаться найти любые залежи минералов. Она объяснила, что лучше всего искать либо открытые скальные образования, либо места, где плохо растёт трава и земля остаётся почти голой. Во время их первой вчерашней вылазки Алекси не заметил ничего подобного. Было, однако, одно направление, в котором виднелось что-то похожее на гору. Если это и правда была гора, то до неё было очень-очень далеко. Она едва различалась сквозь дымку рассеянного в атмосфере света. Но это хотя бы было определённое направление, в котором был какой-то шанс найти скальные породы.

Помимо этого Алекси высматривал любые растения помимо травы; он собирался принести с собой образцы всего нового, что они смогут найти. Для этой цели он попросил членов отряда поработать носильщиками: до возвращения в лагерь собранные образцы предполагалось носить в зубах. Как и вчера, пони стояли на вершинах холмов вокруг "базового лагеря", служа живыми разноцветными маяками, чтобы разведывательный отряд не потерялся среди бесконечного однообразного ландшафта.

Каприс, в свою очередь, решила, что самое важное, чем она может заняться, это собирать информацию. Хотя нипони из её семьи не успел пройти никакого обучения, доступного в Бюро Конверсии, другие новопони точно должны были его проходить. Конечно, Каприс сама приложила много усилий, чтобы изучить всё что можно об Эквестрии и о жизни в теле пони, но и у остальных тоже наверняка было ещё немало знаний, которые могли пригодиться, нужно было только суметь собрать их вместе.

Перед тем как Алекси отправился на поиски, Каприс попросила его обратиться к группе, чтобы каждый, кто считает себя сведущим в чём-нибудь эквестрийском, остался в лагере и поработал с ней. Только несколько членов группы решили остаться; большинство из тех новопони, кто ходил с ним вчера на разведку, были беспокойными личностями, одержимыми жаждой действия, но понятия не имели, в чём эти действия должны заключаться.

Как только группа Алекси отбыла в сторону "вроде бы горы", Каприс устроила собрание, чтобы определить, кто и что знает и могут ли им эти знания помочь.

— Итак, спасибо вам всем, давайте начинать.

Те новопони, что не стояли на вершинах холмов, служа маяками, лежали на ровной лужайке посреди Базового Лагеря, образовав подобие круга. Здесь Каприс и обратилась к ним с речью.

— Меня зовут Каприс, я — кобылица Алекси. Меня назначили ответственной за сбор всех имеющихся у нас знаний, чтобы помочь Алекси принять наилучшие решения для нашего выживания.

Каприс улыбнулась про себя; использование слов вроде "назначили ответственной" ещё больше укрепляло позицию Алекси как лидера — она помогала ему даже сейчас!

— До своей конверсии я занималась изучением эквестрийской жизни и биологии...

В сущности, это означало, что она очень много времени просидела в гипернете, просматривая головидео и читая статьи, но найденное она действительно изучала со всем усердием — по крайней мере это было правдой.

— ...но вы, без сомнения, можете добавить к этому ещё много полезного. Я бы хотела, чтобы вы все рассказали, кто и что знает, и поделились со всеми своими знаниями. Чем больше мы все будем знать, тем ближе мы будем к нашей цели.

Одна молодая чалая земнопони подняла копыто и перебила её:

— А... какая именно у нас цель? Я всё ещё не совсем понимаю, что мы тут делаем!

Ещё один новопони — синевато-зелёный единорог — поддержал её:

— Что всё-таки здесь произошло? Я думал, нас должны были поселить в миленькой деревеньке или вроде того.

Многие из остальных тоже выглядели озадаченными. Похоже, не все полностью поняли вчерашние события.

— Так, хорошо, пожалуй, для начала нам стоит ещё раз повторить, где мы находимся и почему. — Каприс вздохнула; она и правда думала, что с этим-то точно всё уже должно быть ясно. — Вчера мы были доставлены сюда Королевским Корпусом Единорогов. Насколько мы можем судить, они должны были построить для нас деревню из материалов, которые лежат вон в тех ящиках.

Каприс указала копытом на двадцать больших ящиков, всё ещё остававшихся закрытыми.

— Однако нас предали. Гадкий маленький пегасик по имени Виндфитер каким-то образом смог стать здесь за главного. Ему не нравятся новопони, он почему-то считает, что мы как-то можем испортить Эквестрию. Поэтому он устроил так, чтобы нас забыли неизвестно где. Я видела, как он приказал Корпусу Единорогов оставить ящики и бросить нас здесь. Не думаю, что они к этому причастны. Они с ним спорили, но он, видимо, надавил на них авторитетом.

Каприс пришлось кричать, чтобы весь табун её слышал, и от этого немного болело горло.

— Так что они не виноваты, и это не имеет никакого отношения к Селестии и короне. Мы оказались здесь по милости одного-единственного предвзятого пони. Но это нас не остановит. Мы всё равно собирались колонизировать какое-нибудь место, так почему бы не колонизировать это? Когда-нибудь нас обязательно найдут, поэтому наш план в том, чтобы, когда этот день настанет, нам было что показать.

Каприс ощутила, как внутри неё закипает гнев.

— Давайте покажем этому проклятому Виндфитеру, что новопони — настоящие эквестрийцы! Когда нас наконец найдут, пусть они увидят, что мы такие же добрые, верные и настоящие, как и любые пони, рождённые в Эквестрии. Вот что мы здесь делаем. Алекси сейчас где-то там, ищет ресурсы, которые мы могли бы использовать. Мы здесь сегодня прикладываем головы к тому, чтобы найти самый эквестрийский способ выжить. Итак, кто из вас что знает? Давайте определим наши области компетенции! — Каприс пришлось остановиться, чтобы перевести дух, а заодно это давало новопони время, чтобы переварить услышанное.

Какое-то время стояла относительная тишина, лишь некоторые пони переговаривались между собой. Наконец, молодой золотисто-жёлтый земной пони с зелёной гривой решил заговорить:

— Я знаю, как фермерствовать! — Жеребчик на секунду опустил глаза, а затем решил уточнить: — Ну, точнее, огородничать, но принцип там всё равно тот же.

Начало было положено, теперь Каприс надо было позаботиться, чтобы разговор не забуксовал.

— Это здорово. О чём же ты можешь нам рассказать?

— Я раньше кое-что выращивал на крыше здания, в котором жил. Фрукты, немного перцев, пару луковиц, немного трав, в таком роде. — Жеребец немного опустил голову, смущённый тем, что стал центром внимания. — Меня, кстати, зовут Свитпеппер. Ну, знаете... из-за цвета. — Несколько пони в толпе рассмеялись: жёлтая шерсть и зелёная грива действительно напоминали расцветку сладких перцев. — Поэтому, и ещё потому, что мне очень нравятся жёлтые сладкие перцы. В общем, я был очень рад, что стал земным пони, потому что знал, что они умеют!

Это уже было интересно. Возможно, им это пригодится.

— Ну, здравствуй, Свитпеппер! Расскажи нам тогда, что же земные пони умеют? Ты проходил какое-нибудь специальное обучение? Есть ли какие-то особые способности, которыми ты мог бы с нами поделиться? — Каприс была лично заинтересована — она ведь и сама была земной пони.

— Да! Меня целую неделю обучали земнопоньским способностям. В нас тоже много разной магии, это не только единороги и пегасы могут делать всякие клёвые штуки.

Это была новость. Большинство людей полагало, что стать земным пони — самый худший вариант из трёх возможных.

— Пожалуйста, расскажи всем, что могут земные пони, Свитпеппер. Я думаю, это будет полезно для многих из нас. — Каприс так и не терпелось услышать, что же он может рассказать, но она не смела показывать своё нетерпение, иначе она потеряла бы контроль над дискуссией.

Золотисто-жёлтый пони поднял голову и нервно огляделся.

— Моя инструкторша была из Эквестрии. Её звали Лифшайн. Она говорила, что быть земным пони — это просто чудесно. — Свитпеппер поскрёб траву копытом. — Она говорила, что хотя у единорогов самая очевидная магия — магия, на которую можно посмотреть, такая зрелищная и захватывающая... но у нас, земных пони, есть своя незаметная магия, но она такая же реальная и такая же, а может, даже более могущественная.

Каприс и правда стало очень-очень интересно, и не ей одной.

— Земные пони источают магию, так она сказала. Всё время, всюду вокруг себя. Она назвала это магической "аурой", это как поле, или радиация, понимаете? Мы не можем творить заклинания, как единороги, но мы сами как бы магические заклинания, которые действуют всё время. Вот как... знаете, на Земле когда-то ходили байки, что если разговаривать с растениями или петь им, и любить их, то они от этого будут лучше и быстрее расти? Многие считали это глупостью, и может быть там, на Земле, так оно и было, но для нас, эквестрийских пони, это действительно работает!

Свитпеппер постепенно увлёкся, рассказывая о том, что ему по-настоящему интересно, и его страх понемногу улетучивался.

— Мы можем заставить растения расти лучше, просто относясь к ним с теплом! Просто находясь рядом и ухаживая за тем, что хотим вырастить. Все эти глупости про то, что надо петь растениям или ласково к ним обращаться, действительно работают для нас. — Жеребец вышел ещё чуть дальше на середину круга. — У Лифшайн был подсолнух в горшке. Всего лишь росток. Каждый день она его поливала, разговаривала с ним, и даже пела ему колыбельные на ночь. Через три дня этот засранец вымахал аж на метр с лишним. Всего три дня! Я серьёзно. Вот так запросто. Это потрясающе! Клянусь, я даже иногда прямо видел, как он растёт.

Каприс это по-настоящему поразило.

— Земные пони должны что-то специально делать, чтобы эта способность заработала?

— Вроде того. — Свитпеппер вновь выглядел смущённым. — Тебе нужно как бы очень хотеть заботиться. Она говорила, это как любовь. Нужно по-настоящему заботиться о растении, за которым ухаживаешь, как будто это твой самый любимый пони. Нужно принять растение в своё сердце, так она сказала. Я знаю, звучит глупо, но говорю вам, тот подсолнух вырос от ростка на метр к середине недели! Иногда она даже гладила его, словно кошку. — Свитпеппер отступил назад, снова занервничав от всеобщего внимания. — Она говорила, что земные пони могут вырастить что угодно даже на самой худшей земле. И она сказала, что просто от того, что мы находимся рядом, всё растёт лучше, даже если специально не стараться! Мне так и не удалось поупражняться на своём садике, потому что меня отправили сюда, но... я правда видел, как тот подсолнух рос. — Свитпеппер сел на землю и съёжился, пытаясь стать как можно меньше.

— Спасибо, Свитпеппер, это было очень познавательно! — Каприс огляделась по сторонам. — Теперь мы знаем, что легко можем выращивать еду, чтобы разнообразить свою диету. Мы знаем, что для этого нужно делать и как работает магия земных пони. Очень хорошо, Свитпеппер. В будущем я хочу, чтобы ты попробовал научить других земных пони, как пользоваться этой способностью. Как думаешь, справишься?

Свитпеппер кивнул. Он был немного стеснительным, но сейчас явно очень гордился собой.

— Давайте похлопаем Свитпепперу!

Каприс опёрлась на локти и стала цокать вместе передними копытцами. Другие пони, сидевшие в кругу, тоже последовали её примеру, а некоторые из тех, что стояли, затопали по земле. Свитпеппер заулыбался.

— Так, теперь, кто знает что-нибудь о магии единорогов? Понибудь? — Каприс была счастлива — пока всё получалось довольно неплохо.

* * *

Разведывательный отряд зашёл настолько далеко, сколько смог пройти до середины дня. Это был предел, который установил для них Алекси: в полдень они все должны были развернуться и пойти назад. Всепони устали от пешего перехода под палящим солнцем, сильно вспотели и мучились жаждой. Это опять напомнило Алекси о проблеме с солью — все эти скачки по жаре не были лишены риска.

Они набрели на небольшой пруд, не больше двух десятков метров шириной. Вода была чистой, свежей и прозрачной. Алекси решил, что сейчас всем очень не помешает взбодриться.

— Эй! Давайте все вместе искупаемся! Нам ещё долго идти назад. Все лезьте в воду! Мы уже много прошли, мы все заслужили отдых!

Ему не пришлось их долго упрашивать, некоторые пони уже и сами входили в воду. Им было жарко, а вода так манила. Вскоре пруд был полон радостно плескавшихся пони.

Один из членов разведывательной группы, юный фиолетовый единорог по имени Лайтнинг Флэш (он с нетерпением ждал того дня, когда сможет заставить свою магию работать, и мечтал стать кем-то вроде пони-волшебника), ходил за Алекси хвостиком на протяжении всего их похода. По-видимому, Лайтнинг нуждался в сильной отцовской фигуре, а Алекси был очевидной кандидатурой на такую роль.

В воде Лайтнинг разыгрался и начал плюхать копытами, посылая в Алекси фонтаны брызг. Тот инстинктивно встал на дыбы и заслонил лицо передними копытами, должно быть, по привычке пытаясь использовать их как руки.

Внезапно Лайтнинг замер с поднятым над водой копытом:

— Кру-у-уто... — произнёс он, затем повернул голову и крикнул: — Эй, все! Зацените, как клёво!

Алекси приоткрыл глаза, продолжая балансировать на задних ногах. На них проще было стоять, когда вода поддерживала часть его веса. Прямо перед ним в воздухе висели остатки последнего фонтана. Выглядело это настолько причудливо, что Алекси даже заморгал, чтобы убедиться, что он видит это на самом деле.

Вокруг его поднятых копыт висели крохотные бисеринки воды. Одна из капель покрупнее медленно падала у него на глазах, словно перо, проходя через облако капель, висевших неподвижно. В нескольких сантиметрах от его копыта эта крупная капля достигла какой-то невидимой границы и упала в пруд с привычной скоростью.

К этому времени большинство пони, находившихся ближе к нему, притихли и внимательно наблюдали за происходящим. Алекси медленно повёл правой ногой в сторону. Парящие бисеринки воды последовали за копытом, нехотя отрываясь от него: самые мелкие из них остались висеть в воздухе, более крупные же начали медленно опускаться в пруд.

Алекси опустил правое копыто. И вновь крохотные капельки воды упали из парящего облачка в пруд. Но самые мелкие из них, не толще кончика булавки, блестели и сияли, паря в воздухе над поверхностью воды.

— Как... как ты это сделал? — Глаза Лайтнинга стали большими от изумления.

Крохотные частички воды уменьшались, испаряясь и высыхая на жаре. Когда от них не оставалось совсем почти ничего, они гасли, словно умирающие звёзды, сначала по одной, затем всё больше и больше по несколько разом. Вскоре небольшая масса парящих частичек воды окончательно растаяла в летнем воздухе.

Алекси вновь поднял передние копыта, на этот раз держа их на небольшом расстоянии друг от друга. С видимым трудом балансируя на задних ногах, он раскрыл крылья, чтобы помочь себе стоять прямо.

— Попробуй плеснуть ещё, только старайся делать мелкие капли. Не брызгай сильно. Давай!

Лайтнинг начал плюхать по воде одним копытом, пытаясь сделать то, что просил Алекси. От этого он лишь попал струёй воды Алекси прямо в глаз.

— Нет! Так не пойдёт. Старайся хлопать по воде так, чтобы брызги летели вверх!

Лайтнинг последовал словам Алекси и через какое-то время стал хлопать обоими копытами, когда это как будто бы стало получаться. Хотя при этом образовывалось и много больших бесполезных капель, постепенно вокруг передних копыт Алекси начал скапливаться ком из крохотных частичек воды.

— Хватит!

Алекси развёл копыта в стороны. Парящий шар из водяных капель, как и прежде, завис в воздухе.

Продолжая балансировать на задних ногах, которые уже начинали порядком уставать, Алекси подтолкнул водяной шар копытом. Шар сдвинулся с места и медленно поплыл в сторону Лайтнинг Флэша. Фиолетовый единорог поднял переднюю ногу и ткнул ею в ком водяных частиц. Копыто просто прошло насквозь, а когда он отдёрнул ногу, в массе капелек осталась дыра, сделавшая её похожей на искрящийся под солнцем пончик.

— Это довольно клёво, чувак. Серьёзно круто. — Лайтнинг попытался лизнуть плывущие к нему капельки воды. — На вкус как вода. Просто вода, только в воздухе.

К этому моменту практически все пони столпились вокруг, чтобы посмотреть на занятное зрелище.

— Может быть... может, это как-то связано с тем, что... — произнесла ярко-голубая пегаска, стоявшая слева от Алекси.

— Что? Ты что-то знаешь об этом? — Алекси опустился на передние ноги и сложил крылья на боках. Было приятно снова стоять на всех четырёх.

— Мне говорили, что нас будут учить в Эквестрии, на нашей стороне занятий ещё нет, но в Эквестрии будут странствующие инструкторы, которые нам помогут...

Кобылка смолкла и подняла из воды копыто, чтобы оттолкнуть шар из испарявшихся капель, пока он совсем не исчез. Шар отскочил и поплыл в сторону от неё.

— Пожалуйста, расскажи мне всё. Мне нужно знать, — сказал Алекси так настойчиво, что кобылка тут же подняла на него взгляд.

— Нам, пегасам, говорили, что нас будут учить, как по-настоящему быть пегасами, когда мы уже будем в Эквестрии. На земной стороне тренировочной программы ещё нет, но они сказали, что она будет в следующем году. — Кобылка попыталась повлиять на воду в самом пруду, но ничего необычного не случилось; похоже, та магия, что здесь была замешана, могла действовать только на очень мелкие частички воды. — Всё, что я слышала, это что пегасы занимаются управлением погодой, и мы будем этому учиться в самой Эквестрии. Инструкторы будут приходить в наши поселения и учить нас в группах. — Она поставила копыто обратно в воду. — Вот всё, что я знаю.

Алекси поразмыслил над словами кобылки. Это обещанное обучение им явно не светило; ни один пони в Эквестрии не знал, где они сейчас находятся, да и, наверное, ведать не ведал, что они вообще пропали.

— Есть ли здесь понибудь, кого учили, как быть пегасом?

Все пони стали оглядываться друг на друга; пегасы качали головами — им нечего было ответить.

— Ну ладно, — сказал Алекси, оценив ситуацию. — Когда-то в далёком прошлом древние пегасы должны были как-то сами разобраться во всём, что они умеют сейчас. Мы тоже сумеем! Взгляните, что мы узнали сегодня: очевидно, мы каким-то образом умеем управлять водой! Это здорово! — Алекси улыбнулся. — Прежде чем мы отправимся домой, я хочу, чтобы каждый пегас попробовал ловить воду копытами. Все не-пегасы: можете забрызгать нас водой до отключки! Ну, чего же вы ждёте? ОГОНЬ!

Весь пруд взорвался фонтанами брызг, когда вся масса новопони начала брызгать друг в друга изо всех сил. Это была небольшая, но всё-таки победа: табун узнал нечто новое о том, что значит быть эквестрийцами, и если ты полдня прошёл по жаре, в тревоге и без уверенности в собственном будущем, то победа всё равно есть победа.

## Глава шестая: Маленькая школа в бескрайних прериях

Каприс рассматривала аккуратно разложенную коллекцию растений, которые принёс отряд разведчиков Алекси. Свитпеппер, золотисто-жёлтый земной пони, который оказался таким знатоком, лежал перед растениями на примятой траве. Всё пространство между холмами Базового лагеря настолько утоптали копытами и примяли телами, что оно превратилось в сплошной ковёр из плотно уложенных стеблей.

— Хм-м. Вот это вот, — Свитпеппер поводил копытом над чем-то с перистыми листьями, — похоже на дикую морковь. Если так, то это будет замечательное дополнение к нашей диете. Я никогда раньше так не любил морковку, пока не стал пони.

Кажется, это было общее правило: из-за изменившихся органов чувств множество видов еды стало казаться бывшим людям гораздо более вкусным. Например, морковка для эквестрийцев была одновременно сладкой и острой — настолько, что в Бюро Конверсии её считали лучшим лакомством.

— Конечно, я могу ошибаться, и тогда... — Свитпеппер погрустнел. — В общем, всё дело в том, что дикая морковь и ядовитый болиголов, как я читал, выглядят очень похоже. Вживую я их, правда, не видел, на Земле они вымерли. Так что я сужу по старым статьям и картинкам в гипернете.

Лайтнинг, фиолетовый единорог, который теперь всюду следовал за Алекси, принюхался к растению.

— Эй, я помню, в Бюро нам показывали один голофильм, и там говорилось, что "в Эквестрии не бывает ни болезней, ни отравы". — Жеребчик опять понюхал растение. — Но потом я подслушал, как один наш учитель, местный, из Эквестрии то есть, говорил, что простудился. Так что, может, фильм врал. Хотя, может, он простудился уже на Земле, например.

— Лифшайн мне рассказывала что-то похожее. — Свитпеппер посмотрел на Каприс. — Она упоминала, что в пределах Эквестрии не растёт ничего ядовитого. Можно есть любые растения без опаски. Но ещё она говорила, что при этом не всё вкусно и кое от чего может разболеться живот — хотя и не умрёшь. — Земной пони рассеянно погладил копытом листья подозрительного растения. — Но за пределами Эквестрии может быть практически что угодно. Она говорила, что там поджидают бесчисленные опасности. Хотел бы я знать, что имеется в виду под этими самыми "пределами".

Каприс озадачилась:

— Но я думала, что всё это и есть Эквестрия. Я думала, как только проходишь через Барьер, всюду Эквестрия. — Она обвела взглядом небольшую толпу пони, собравшихся, чтобы изучить плоды экспедиции Алекси. — Народ? Понибудь знает, что именно такое Эквестрия?

— Пожалуй… на это я смогу ответить. — Это была та ярко-голубая пегаска, которая объясняла Алекси недостаток пегасьего образования. С тех пор она начала звать себя Дроплет — "Капелька"; открытие чего-то связанного с пегасьими способностями очень много для неё значило. — Я... в общем-то, очень внимательно смотрела все голофильмы. Пожалуй, я была вроде заучки там, на Земле. И я очень хотела узнать всё, что смогу. Но, похоже, нипони больше было не интересно.

Лайтнинг пристыжённо потупился. Во время занятий в Бюро он больше интересовался девушкой-соседкой, чем учебными фильмами. И, судя по реакции остальных, он был такой не один.

— Пожалуйста, расскажи нам, Дроплет, что ты знаешь? — Каприс улыбнулась кобылке.

— В общем, тот голофильм был немного путаный, если честно. Эквестрия — это как бы и мир, и при этом только те земли, которые прямо контролируют принцессы. Их... "страна", так сказать. Понимаете, есть области, которые они не контролируют — я не знаю, насколько они большие, или где они, и вообще, — но они опасные. Принцессы как бы правят всем, кроме некоторых мест.

— Не могла бы ты объяснить поподробнее, хоть немного? — Теперь Каприс озадачилась ещё сильнее.

— Ладно. Есть такое место, называется Вечновольный лес, так? Нам его показывали по голо, большой акцент на этом всём сделали. — Дроплет нервно хлопнула крыльями. — В этом лесу всё как было на Земле. Растения и животные растут и живут сами по себе, безо всякой помощи пони. Даже погода там как на Земле, никем не управляется. Это описывалось как что-то очень страшное и неправильное, как будто это совсем не то, как нормальная Эквестрия должна работать.

— То есть в Эквестрии мы, пони, делаем работу Природы, но в местах вроде этого леса всё работает само. Верно?

— Думаю, да, Каприс. Но ещё в Вечновольном водятся опасные животные — монстры и звери, которые могут нас убить или съесть. Основная идея фильма была "не ходите туда". — Дроплет плотно прижала крылья к бокам.

— Значит, у нас есть способ понять, находимся ли мы в пределах владений принцесс, а это нам скажет, можем мы есть что захотим или нет! — сказал Свитпеппер, явно гордясь своей догадкой. — Если здесь будет хоть как-то меняться погода, значит, нам надо быть осторожными... но если нет, то можно ничего не бояться!

— Пока что, — Каприс подняла голову к безупречно-голубому небу, на котором клонилось к закату солнце, — погода не менялась вообще. Я даже ни одного облачка не видела. Народ? Понибудь из вас видел облака?

Дроплет, Свитпеппер и другие переглянулись; никто из них ничего такого не замечал, небесная синева всегда оставалась пустынной.

— Но мы здесь только два дня, — заметила Дроплет. — Ну, уже почти три, если считать прибытие во Встречай-город.

— Вот если бы они принесли его вместе с корнями, — Свитпеппер ещё раз потрогал подозрительное растение. — Думаю, тогда бы я мог точно сказать.

Пока что они определили пять из шести растений, с которыми вернулся отряд Алекси. Опознать одуванчик было легко; по дороге обратно разведчики обнаружили за холмом целые заросли одуванчиков и после импровизированного пира с трудом нашли хоть один, чтобы отнести в лагерь. В другом растении Свитпеппер узнал подорожник и сказал, что его корень — это настоящее сокровище.

Четвёртый образчик Свитпеппер довольно уверенно посчитал сельдереем — ещё одна великолепная находка. Пятой была ромашка; она, как и одуванчики, была знакома большинству пони по обедам в Бюро. Последнее растение нипони не смог узнать: крошечные листочки на коротком, чуть древенистом стебле. Алекси нашёл его по чистой случайности.

— Простите... никогда такого раньше не видел. — Свитпеппер понюхал маленький поникший росток. — Даже в гипернете.

И снова Алекси, Каприс, Пампкин и Ряженка ночевали на холме над Базовым лагерем. Это была их вторая ночь после того, как их бросили, но чувствовали они себя довольно бодро. Разведывательные походы Алекси принесли им много полезного: теперь у них было по меньшей мере четыре новых наверняка съедобных растения, и ещё два под вопросом. Они открыли нечто уникальное, присущее пегасам и очень важное для тридцати двух членов их табуна. Хотя никто из пегасов понятия не имел, какая польза может быть от умения создавать небольшие рои водяных капелек, но это было начало.

— По крайней мере, мы можем так поливать посевы, если не жаль потратить на это весь день! — пошутил как-то Алекси.

Среди ста пятидесяти двух пони, составлявших их табун, было тридцать два пегаса и сорок один единорог, включая малышку Ряженку. Остальные семьдесят девять были земными пони. У Каприс на этот счёт была своя теория.

— Помните, как нам рассказывали, что эквестрийские расы составляют что-то вроде кастовой системы? — Сегодня Каприс лежала чуть поодаль от Алекси и Пампкин; ночь была тёплой и прижиматься друг к другу было не так приятно. — Земные пони, с их связью с землёй, они вроде землянских крестьян; выращивают и собирают еду. Единороги — средний класс, они делают всю тонкую работу благодаря способности к телекинезу и манипуляциям с предметами. Пегасы что-то типа мелкого дворянства; они обеспечивают погоду. Ну и, наконец, принцессы всеми правят.

— Кстати, о единорогах, minun rakkaani, удалось вам с ними сегодня открыть какие-нибудь тайны магии? — Алекси зевнул, глядя, как светило принцессы Луны поднимается в небо.

— Нет. Никто из них не знал ничего полезного. Некоторые владеют простейшим телекинезом; они могут перемещать небольшие предметы. В Бюро они тренировались с чашками, кусочками еды и прочим. Один из наших единорогов успел научиться хорошо открывать и закрывать двери. Но в смысле накладывания заклинаний полный ноль. Возможно, земное правительство специально потребовало, чтобы по их сторону Барьера этому не учили; я даже вижу на то пару причин. — Каприс поморщилась: Ряженка опять проголодалась, судя по тому, что пустила в ход зубки. Каприс попыталась успокоить малышку; наконец та принялась сосать её менее энергично, не заставляя маму ойкать и дёргаться.

— Прости, что перебил; прошу, продолжай, о прекраснейшая из всех кобылиц.

Каприс радостно подумала, что Алекси знает, как польстить девушке.

— В общем, если эквестрийское общество построено на трёх расах пони, каждая со своим набором уникальных и абсолютно необходимых способностей, то распределение, которое мы наблюдаем, становится совершенно оправданным. В сельскохозяйственном сообществе больше всего нужны фермеры, затем умелые мастера и рабочие, а меньше всех требуется кого-то, ну... вроде тебя, в общем. — Каприс опустила голову на передние ноги, вытянув их перед собой.

Алекси взмахнул хвостом, проветриваясь. Воздух был очень влажным, и в эту жаркую летнюю ночь тело становилось липким от пота.

— Что ж, Каприс, куда я тогда должен повести завтра свои войска?

— Ну, я как раз об этом думаю. — Тут Ряженка переключилась на Сосок Номер Два и начала его жевать, отчего Каприс поморщилась и на этот раз легонько тюкнула жеребёнка носом по макушке. — Ох, если она и дальше будет кусаться, я прямо не знаю, что сделаю. Я кормлю её каждый раз, как она проголодается, но она всё равно сосёт очень жадно. У меня уже вымечко ноет.

— Сестра, насчёт этого у меня есть одна идея. — Пампкин до сих пор лежала очень тихо; Каприс уже думала, что она спит. — Я играла в одну игру до того, как... ушла из дома. Игру про разведение лошадей. Странно вышло, а? Я теперь сама стала лошадью, и скоро размножусь. — Пампкин на минутку задумалась. — Ну, вроде того. Мы вроде как похожи на лошадок... более-менее. В общем, суть в том, что в игре лошади всегда кормили жеребят стоя. А ты кормишь Ряженку лёжа. Может, ей так труднее, что ли.

Каприс обдумала эту мысль.

— Сейчас я не хочу шевелиться, но потом попробую. В следующий раз я попробую покормить Ряженку стоя. В любом случае, стоит попытаться. Спасибо, Пампкин.

— Сестра, зови меня сестрой! — Пампкин было очень нужно чувствовать себя частью семьи.

— Конечно, дорогая сестра! Спасибо, сестрёнка, — улыбнулась ей Каприс. Такая мелочь, всего-навсего одно слово, но оно, похоже, очень много для неё значило. Пампкин снова опустила голову на траву, но Каприс заметила краешек счастливой улыбки на её мордочке.

— В общем, Алекси, — Каприс обернулась к своему жеребцу, — я много о чём думала, и я хочу, чтобы ты кое за чем проследил завтра, да и ежедневно, на самом деле. Я хочу, чтобы ты приглядывал за уровнем воды в прудах и озёрах.

— Ты боишься, что у нас может кончиться вода?

— Скажем так: я немножко беспокоюсь. Да, сейчас воды у нас вдоволь, но... откуда эта вода взялась? Из каких-то подземных источников... или она появилась вместе со всей этой землёй при создании? Это может быть важно. Просто приглядывай за ней, хорошо? — Каприс несколько раз нежно лизнула Ряженку, возмещая ей тычок носом.

— Что угодно для моей персиковой пони. А чем ты займёшься завтра, позволь спросить?

— Попробую организовать уроки магии для единорогов, наверное. Пора им начать учиться пользоваться рогами. Если нам что и поможет в долгосрочном плане, то именно их возможности. Если единороги нас сюда забросили, то, может, единороги отсюда и вытащат... или хоть научатся делать что-то полезное.

— Вот она, моя Каприс: всегда думает вперёд. — Алекси перекатился на бок; в тёплом ночном воздухе трава казалась прохладной. — Ты настоящий серый кардинал за троном Алекси Первого. — И они с Каприс обменялись широкими ухмылками.

* * * * *

В следующую пару недель жизнь ста пятидесяти двух граждан Базового лагеря вошла в своеобразный ритм. Каждый день пегасы упражнялись в одной из двух дисциплин: Создании Облаков Брызг и Полётах. Второе представляло проблему, поскольку нипони толком не знал, как должны летать пегасы, но в этом они попытались опереться на знания, принесённые из человечьего мира.

Несколько пони были знакомы с аэродинамикой и теорией полёта. Один из единорогов раньше какое-то время работал на производстве правительственных наблюдательных дронов; он прочёл несколько лекций о подъёмной силе, опасности сваливания и даже о приёме торможения крыльями при планирующей посадке. Но его, как и нескольких других новопони, беспокоило, что, по идее, пегасы физически не должны быть способны летать; здесь явно не обходилось без какой-то магии.

Крылья пегасов были слишком малы, чтобы держаться в воздухе согласно законам физики, известным на Земле, но даже будь они нужного размера, многометровыми, их мускулы всё равно не смогли бы выдать достаточно мощности для взлёта. Было опасение, что сами законы аэродинамики в Эквестрии принципиально другие; в таком случае все лекции о полётах из мира Земли были полностью бесполезны.

В конечном счёте им пришлось учиться с нуля, методом проб и ошибок.

Начали с попыток планирования. Пегасы забирались на вершину холма, широко расправляли крылья и разбегались по склону вниз, пытаясь "поймать" подъёмную силу. Без падений и синяков не обошлось, но им повезло и нипони серьёзно не пострадал. Со временем почти все пегасы научились планировать с холмов и начали получать от этого большое удовольствие: Каприс, наблюдавшая за отрядом летунов, сказала Алекси, что они совсем как детишки, катающиеся на санках с горок, из старых фильмов — забираются наверх и скользят вниз, снова и снова. Алекси назначил Дроплет, ту пегаску, которая помогла ему, когда они впервые открыли управление водяными брызгами, руководить летунами, что освободило его для других дел.

Единорога Лайтнинга, мечтавшего стать "пони-волшебником", Каприс запрягла вести магическую практику у других единорогов. Задача у них была проста: добиться хоть чего-нибудь. Половина единорогов не могла даже заставить свой рог светиться, а из тех, кто мог, лишь несколько умели поднимать в воздух небольшие предметы.

Разрыв между умениями помогла сократить одна любопытная находка: если более умелый единорог касался рогом рога другого, менее умелого, и тот старался сосредоточиться на магии, которую излучал его более опытный товарищ, то это помогало ему "нащупать" в себе что-то, что заставляло магию заработать. Каприс эта идея пришла на ум, когда она вспоминала, как маленькая Ряженка купалась в потоках чаротронной энергии во время переноса из Встречай-города; очевидно, единорожьи рога действовали не только как излучатели энергии, но и как своего рода сенсоры.

Свитпеппер проявил врождённый талант к обучению земных пони огородничеству. Он был спокойным, терпеливым и обожал выращивать растения. Разведывательные отряды Алекси приносили всё больше и больше образцов; теперь их выкапывали копытами и доставляли на миниатюрную ферму практически в целости.

Сперва земные пони выели участок травы почти до самой почвы, затем начали рыть копытами борозды. Работа была медленная и трудная, но со временем они вскопали небольшой огород. Найденные разведчиками растения осторожно пересаживали и поливали, принося во рту воду из ближайшего озерца. Предположительно дикая морковь действительно ею и оказалась, к большой радости всех пони; теперь их рацион начал постепенно улучшаться.

Задействуя навыки, которым их учил Свитпеппер, земные пони начали повторять трюк Лифшайн с подсолнухом; после пересадки сельдерей, одуванчики, подорожник, дикая морковь и ромашки вырастали здоровыми и сильными в считанные дни. Они ещё и получались гораздо крупнее, чем изначальные образцы, что заставляло земных пони одновременно гордиться и изумляться собственным развивающимся талантам.

Однако всё это время происходило кое-что странное, сперва незаметное и обнаружившееся лишь после того, как пони-разведчики решили снова отправиться в сторону той далёкой горы.

Гора исчезла.

Алекси и его разведчики вглядывались в горизонт, сверяя направление по штабелю неоткрываемых ящиков, но всё без толку: никаких признаков горы, пусть даже слабо различимой, там не было. И того леса, который они заметили раньше, тоже. Оказалось, на горизонте теперь не видно вообще ничего, кроме белёсой дымки.

И тогда они впервые обратили внимание, что небо уже на самом деле не синее. Оно заметно выцвело и сделалось почти белым. Это произошло так постепенно, что нипони до сих пор ничего не замечал. Дело было не в облаках; просто всё небо целиком побледнело и покрылось абсолютно ровной беловатой дымкой.

Ответ обнаружился в прудах; по просьбе Каприс Алекси следил за их глубиной, и они уже наполовину обмелели и продолжали уменьшаться. Почва начала высыхать, а к началу четвёртой недели с момента их прибытия стало ясно, что и трава тоже сохнет: на некогда сплошной зелёной равнине начали проступать бурые пятна, а летняя жара понемногу становилась невыносимой.

— Алекси, — cказала Каприс очень встревоженно, — наша земля умирает.

## Глава седьмая: Земля над головами

Стало понятно, что всем новопони угрожает опасность. Изобильная трава начинала высыхать, постепенно превращаясь из сочной и зелёной в жухлую и коричневую. Многочисленные пруды и небольшие озёра были полны теперь не более чем наполовину, а их берега окаймляла сохнущая грязь. Жара стояла невыносимая, а от влажности она становилась ещё хуже.

Кристально чистое голубое небо сменилось белой хмарью, через которую по ночам не было видно звёзд. Луна светила сквозь неё размытым тусклым пятном. Прошёл ровно месяц с тех пор, как они прибыли в Базовый Лагерь, но никто не спешил праздновать юбилей.

Гнев и недовольство ситуацией обратились на пегасов. Это была их работа — обеспечивать хорошую погоду, а страх и жара заставляли проявляться худшие качества во многих пони.

— Вы только плещетесь в прудах и летаете вниз со своего холма! Пока вы играетесь как жеребята, всё катится к чертям! — Это говорил довольно рассерженный топазово-белый земной пони по имени Голдривет. В человеческой жизни он служил на корпоративном флоте. Сейчас он стоял нос к носу с бедняжкой Дроплет, лидером "Полётной команды", и кричал на неё.

— Мы делаем всё возможное! Никто не объяснял нам, как быть пегасами, мы пытаемся учиться так быстро, как только можем!

Золотистые глаза Дроплет налились слезами, вот-вот готовыми пролиться. Она действительно очень старалась разобраться в том, на что способны пегасы. Гнев Голдривета вторил её собственному гневу на полное отсутствие успехов.

— Пожалуйста, всепони! У нас всё равно есть наши посевы, мы всё равно выращиваем еду, и даже если трава сухая, её всё равно много. Нам просто нужно дать им время! — Свитпеппер всегда старался всех помирить, но в этот раз зеленогривого пони мало кто слушал.

Большой красный единорог навис над более деликатно сложенным Свитпеппером:

— Ты хоть смотрел на свои драгоценные посевы, мерин недоделанный? А вот посмотри! Они вянут, придурок!

Свитпеппера ошарашил такой ответ:

— Во-первых, я не мерин, а во-вторых, я не понимаю, зачем переходить на личности, я просто пытался помочь.

— Вы, единороги, тоже не очень-то чешетесь! — вступилась за Свитпеппера чалая пегаска, рассерженная нападками на него.

— Ну так это ваша работа — управлять погодой, а не наша! Может, сделаете уже что-нибудь? — Красный мускулистый единорог начал рыть копытом жухлую траву, как будто собирался нападать.

— ДОВОЛЬНО! — Алекси раскрыл крылья и погасил скорость, завершая полёт с вершины холма, который они с Каприс считали "домом". — ССОРЯСЬ, КАК ЛЮДИ, ВЫ НИКОМУ НЕ ПОМОЖЕТЕ!

Это заявление глубоко потрясло всех; слово "люди" не произносилось уже неделями. Одно упоминание о нём пробудило в них воспоминания о мёртвом посеревшем мире, о бесконечных трущобах и разрушенных городах, раскинувшихся на континенты. В этом обычно зелёном нетронутом мире слово "люди" казалось худшим возможным ругательством.

Алекси встал с высоко поднятой головой, широко расставив копыта на сухой утоптанной траве.

— Да, мы в беде. В этом не приходится сомневаться. Пришло время действовать, учёба и тренировки были очень полезны, но сами по себе они погоды не сделают. — Алекси кивнул Дроплет и улыбнулся; голубая пегаска всхлинула. — Сегодня я, Алекси, полечу так высоко, как только смогу, и посмотрю там, что можно сделать. Если управлять погодой — работа пегасов, тогда очевидно, что её нельзя сделать, сидя здесь, на земле!

Услышав это, Каприс тут же бросилась к нему вниз с холма, не на шутку встревожившись.

— Я пойду с тобой! — Дроплет оставила Голдривета и шагнула к Алекси. — И уверена, я буду не одна!

Только несколько членов Полётной команды разделяли её настрой: планировать вниз с холма — это одно, а вот забираться на большую высоту, откуда будет страшно падать, это уже совсем другое.

Алекси выпрямился и расправил крылья:

— Скажу честно, я не знаю, что буду делать, когда доберусь наверх. Но я буду пробовать всё, что смогу, и возможно, что-нибудь всё-таки сработает. — Все новопони заворожённо слушали его, перестав спорить. — Если... что-нибудь случится, Каприс поведёт вас. Каприс — моя персиковая принцесса, пусть она будет и вашей!

С этими словами, Алекси захлопал крыльями и оторвался от земли, с трудом удерживая равновесие в воздухе. Это было утомительно, но за последние недели он уже несколько раз пробовал так взлетать и сумел подняться почти на десять метров, прежде чем ему пришлось спланировать вниз. В этот раз ему предстояло попробовать кое-что новое.

— Алекси! — Каприс наконец-то добралась до того места, где он только что стоял. В первый раз за всё время она была зла на то, что стала простой земной пони. Зачем он делает это? Почему именно он? Она, конечно же, знала ответ, но в пылу момента не хотела признавать его. Алекси пришлось стать лидером. И это была работа для лидера.

Алекси мощно взмахивал крыльями, разгоняя в стороны влажный воздух... шесть метров, восемь... его мускулы начинали болеть, скоро они будут на пределе. "Надо было всё-таки слететь с вершины холма, — подумал он, — но нет, Алекси же хочется, чтобы было больше драматизма, как у большой суперзвезды". Пегас быстро перешёл в планирование, как уже много раз делал в прошлых попытках, но на этот раз он чуть наклонил крылья, как будто собирался затормозить перед приземлением. Было очень сложно поймать нужный баланс, но так он снижался гораздо медленнее и его мускулы получали время отдохнуть.

Когда, по его прикидкам, он опустился примерно до пяти метров, Алекси снова начал работать крыльями, набирая высоту. Горизонтальная скорость, которую он накопил, как будто бы помогала подъёму, и это заставило его почувствовать себя ещё более глупо за бессмысленную трату сил на вертикальный взлёт. Ему будет нужна вся энергия, что может дать ему новое тело, чтобы достичь поставленной цели — забраться выше тумана.

Если оставаться на земле было бесполезно, тогда оставалось только подниматься в воздух. Быть может, когда он окажется над белой хмарью, скрывающей голубое небо, проявится какая-нибудь скрытая магия или какая-то ещё новая сила. Надежда на это, конечно, была плоха, но другой у него не было; лучше бы что-то наконец сработало, да побыстрее.

Внизу Алекси видел, как Дроплет и несколько других пегасов пытаются следовать за ним; они смогли набрать приличную высоту, но затем выбились из сил и вынуждены были снова перейти в планирование. Алекси пожалел, что не может как-нибудь сказать им, чтобы они попробовали взлетать с холма, и передать им трюк с наклоном крыльев и пологим планированием, в котором можно отдыхать, но он уже был слишком далеко.

Алекси раз за разом повторял этот процесс, то изо всех сил работая крыльями, чтобы набирать высоту, то снова отдыхая в пологом спуске. Сейчас он уже был никак не меньше, чем в пятнадцати метрах над землёй, выше предела выживаемости при падении. Единорог, который читал им лекцию о полётах на Земле, особенно на это упирал: пятнадцать метров были абсолютным пределом для любой разумной надежды остаться в живых. Алекси не верил в чудеса и потому понимал, что его жизнь висит на волоске. С другой стороны, может быть, в Эквестрии всё было по-другому. Алекси горячо на это надеялся.

Он летал по кругу над четырьмя холмами, обозначавшими границы "Базового Лагеря". Сто пятьдесят два пони внизу всё больше и больше походили на разноцветные точки на фоне пожелтевшей травы. Пруды и озёра сияли белым, отражая туман. Алекси больше не мог определить высоту, на которой оказался, он знал только, что она его пугала.

Алекси летел теперь с огромной скоростью, это он точно мог сказать, и ветер свистел у него в ушах, отгибая их назад. Скорость была кстати, она давала всё больше подъёмной силы, что помогало его ноющим мускулам, когда он снова принимался хлопать. Алекси подумалось, что если бы ему не было так страшно и если бы он действительно знал, что делает, то всё это, наверное, было бы очень весело. Это был настоящий полёт, как у птицы, с ветром в лицо и напором под крыльями; только пегас и его небо. Ему казалось, что он словно бы занимался любовью с самим небом.

Постепенно он поднимался, и жара начинала ослабевать. Обильный пот теперь понемногу его остужал, и Алекси решился поглядеть наверх: белая хмарь уже казалась ближе, хотя сложно было сказать наверняка. Мускулы его крыльев отчаянно ныли, и он с горечью представил, как же ужасно они завтра будут болеть, если, конечно, он переживёт это безумие.

Далеко внизу как раз едва можно было различить россыпь чего-то похожего на разноцветные конфеты, разбросанные на широком зелёном ковре. Эти маленькие конфеты были всеми пони, кого он теперь знал, и кого, возможно, будет знать до конца жизни. Каждая крупинка была членом его табуна, а три из них — его семья.

Внезапно вокруг Алекси стало белым-бело. Всюду, куда бы он ни посмотрел, его окружала сияющая белизна, ровная и без малейших деталей. На мгновение он запаниковал, боясь, что теряет направление. Он испугался, что мог перевернуться и теперь летел вниз, но быстро осознал, насколько это было нелепо: он ведь всё ещё ощущал тяжесть того, что тут сходило за гравитацию, и ему по-прежнему приходилось с ней бороться.

Всё дальше и дальше тянулась белизна. Вымотавшись, Алекси снова попробовал перейти в планирование, но полная слепота, вызванная прохладным туманом, нервировала его. Умом он знал, что здесь не может быть гор, в которые можно врезаться, вообще ничего, с чем можно столкнуться, но чутьё всё продолжало ожидать, что вот сейчас из тумана выскочит кирпичная стена и он расшибётся об неё в лепёшку, не успев уклониться. Чувство тревоги, вызываемое белой пустотой, было настолько велико, что он больше не мог удерживать себя в планировании, чтобы дать отдых крыльям.

Алекси снова начал хлопать, изо всех сил отталкиваясь от воздуха. Всё быстрее и быстрее он работал мускулами крыльев, не помня себя от страха. Лишь бы только подняться над белизной, лишь бы увидеть хоть что-то, хоть что-нибудь.

Туман был уже совсем холодным, почти ледяным. Крупные водяные капли срывались белых перьев Алекси при каждом взмахе, крылья работали всё сильнее и сильнее. Он чувствовал, как по его длинной шее струится вода, как она заползает в ноздри, затекает в рот. Его дыхание стало прерывистым, а сердце колотилось в груди, словно дикий зверь в клетке, силящийся вырваться.

Когда чистая, ничем не сдерживаемая паника уже начала одолевать его, вокруг Алекси вдруг со всех сторон возник золотой свет и ясное голубое небо. Продолжая отчаянно хлопать крыльями, он взмыл над раскинувшейся под ним белой равниной.

Он был над слоем тумана, над бесконечной страной сплошной ослепительной белизны.

Алекси рассмеялся от облегчения; потрясающе лазурное небо заполнило его взгляд, холодный воздух больно щипал ноздри. Он больше не чувствовал боли, всё как будто бы онемело. Солнце казалось таким большим, таким близким, что чудилось, будто стоит высунуть язык, и можно будет лизнуть его. Воздух здесь был почти ледяным, и это казалось невероятно приятным для разгорячённого, истекающего потом тела Алекси.

В этот самый момент у него случилась первая судорога — в правом крыле, в мощных мускулах, соединявших его со спиной. Боль была невыносимая; крыло с силой прижалось к боку и отказывалось раскрываться. Это была самая ужасная судорога, которую Алекси испытывал в жизни.

Алекси начал падать, вытянув левое крыло, закручиваясь всё быстрее и быстрее и не зная, как остановиться. От правого крыла не было никакого толку, оно горело в агонии и, казалось, вот-вот переломит само себя от собственной судороги. Алекси едва мог вздохнуть — грудь тоже судорожно сжалась, как будто сопереживая крылу.

Алекси падал, совершенно беспомощный, как однокрылый ангел, низвергшийся с голубых небес, и единственной мыслью, что оставалась в его агонизирующем рассудке, было сожаление о том, что Каприс может случайно увидеть его разбитое, изувеченное, распростёртое на пожелтевшей траве тело.

## Глава восьмая: Брум-бурум-бум

Алекси Веняляйнен перекатился на другой бок в большой поролоновой кровати, которую так обожал. Чтобы раздобыть её, он провернул множество сделок. Раму он достал в руинах старой аркологии Жиранделли; хотя та страшно пострадала от бомбёжек после Коллапса, несколько банд объявили части грандиозных развалин своей территорией, и с тех пор это место служило сразу и полем боя, и коммерческим центром для покрывавшей район Залива фавелы.

Такую ценность остаткам аркологии придавало то, что многие места внутри невообразимо огромной постройки остались нетронутыми и в них сохранились сокровища доколлапсовой эпохи, почти все в отличном состоянии. Именно за них и воевали банды, и иметь с ними дело было очень непросто.

Рама кровати Алекси была найдена на тридцать седьмом уровне жилой зоны на территории банды Архангелов, но чтобы вынести хоть что-нибудь оттуда, ему сперва пришлось заключить сделки ещё с тремя бандами. В целом это предприятие съело почти всё его свободное время в первые два месяца работы в клинике 042. Но, как говорила его русская бабушка, "какова постель, таков и сон", а поспать Алекси любил.

В конце концов Алекси заполучил не только раму, но и два отличных поролоновых матраса, один из которых отдал главе клиники 042, доктору Розалин Пастерн. Она всегда по-доброму к нему относилась, а для подпольщика вроде Алекси искренняя доброта дорогого стоила.

Прямо сейчас Алекси очень-очень любил свой мягкий матрас. У него болело всё тело, и не хотелось делать ничего, только спать. Но скоро нужно будет объявлять новые конверсии, помогать Мириам на кухне готовить еду для "травоядных" — этим имечком Алекси называл и конверсантов, и новопони, — плюс в клинике всегда надо было что-то чинить.

Что же он такое делал вчера вечером, отчего теперь всё болит?.. Алекси попытался вспомнить, как прошёл вчерашний день и чем он занимался. У него мелькнула мысль, что за ним могли прийти коллекторы, агенты, которых Нехороший Человек посылал, чтобы разбираться с жуликами вроде него. Может, он с ними дрался?.. Алекси казалось, что его правое крыло пропустили через мясорубку; он поднял руку, чтобы потереть его, и обнаружил, что та заканчивается копытом.

Глаза Алекси широко открылись. Он принялся оглядываться, не понимая, что видит вокруг себя.

Он лежал на чём-то мягком, упругом и бесформенном. На ощупь оно напоминало его старый матрас, и Алекси осознал, что прежняя жизнь на Земле ему приснилась. Упругая поверхность была странных, неправильных очертаний, и находилась на дне какой-то глубокой ямы. Стены ямы были белыми, как и само дно. Наконец до Алекси дошло, что он лежит на дне колодца шестиметровой глубины. Наверху как раз начиналось утро — небо было всё ещё тёмным, но край колодца сиял в золотых лучах солнца Селестии. Именно благодаря этому свету Алекси и видел всё вокруг.

Стены колодца искрились в утреннем свете. Алекси приподнялся, опираясь на передние ноги, чтобы как следует осмотреться. Перенеся вес на левую ногу, он протянул правое копыто и потрогал странную белую стену колодца. На стене осталась ямка; копыто почти не встретило сопротивления. Алекси подвигал копытом вверх, вниз и в стороны, оставляя борозды; стена легко поддавалась.

Алекси поднёс копыто к лицу и осмотрел его. Оно было мокрым, покрытым капельками воды; шёрстка над копытом тоже намокла.

Тогда Алекси начал скрести стены рядом с плоской упругой площадкой, на которой лежал. Извернувшись, он смог выкопать углубление возле края этой странной площадки. Копая, он обнаружил, что в глубине этот материал становится светлее; сама площадка была темнее стен, сероватая и более плотная.

Алекси встал, сморщившись от боли в правом крыле, и оглядел дно колодца сверху. Оно было действительно кривым, там длинным, тут коротким, с какими-то отводами, ведущими куда попало. Правое крыло Алекси пока оставил висеть свободно — оно так вроде поменьше болело. Не сломанное, но очень сильно помятое. Алекси вспомнил судорогу перед тем, как упал. Ему в жизни ещё не было так больно.

Вдруг он понял, откуда у колодца и его дна такая странная форма: изгиб вон там — это же его шея, а выступ здесь — его задние ноги. А вон та широкая выемка — это его левое крыло, которое он вытянул, пытаясь замедлить падение.

Этот колодец был пробит телом Алекси, врезавшимся в слой белого тумана, а плотное дно образовалось, когда туман сжался под ним.

Алекси постарался это осознать. Он стоял на площадке из сжатого тумана.

Ему вспомнились тренировки с облачками брызг на прудах. Туман — это тонкая взвесь мельчайших водяных капелек в воздухе. Крошечных, микроскопических, толкущихся среди молекул газа в атмосфере. И чем мельче эти водяные частички, тем, кажется, больше власти у пегасов над ними; тогда, на тренировках, в воздухе оставались парить только самые мелкие капли. А что могло быть мельче, чем эта бесконечная белая взвесь?..

А площадка, его "постель", была серой. Серой, как грозовое облако — чем темнее, тем больше влаги. Облака — это ведь просто плотный туман...

Механизм, по которому пегасы управляли погодой, разом вспыхнул в голове у Алекси, словно свет утреннего солнца над ним. Теперь он отлично представлял, что нужно делать; но сможет ли он хоть что-нибудь?

Алекси напрягся, пытаясь сложить правое крыло. Мышцы сводило, они болели и вроде бы опухли. Пегас стиснул зубы в дикой гримасе и с усилием подтянул крыло к боку. Теперь он принялся поднимать его, стараясь разработать мускулы, разогнать по ним кровь и расслабить. Было больно, но он не сдавался. Его ждала работа. Алекси был добывалой, он находил полезные вещи и доставлял тем, кому они были необходимы.

Сейчас главнейшей потребностью была погода, и Алекси открыл её секрет. Он должен лететь. Он должен доставить знание о том, как делать облака, в Базовый Лагерь, к своей Каприс, ко всем пони, которые на него полагались.

Преодолевая боль, Алекси снова и снова поднимал и опускал крыло. Снова и снова он пытался подтянуть его к телу, чтобы оно не волочилось по... облачной материи?.. Алекси не мог сдаться. Он должен был взлететь. Обязан.

* * * * *

В глубине души Каприс была в отчаянии. Алекси не вернулся. Его не было весь день и всю ночь, и утром он тоже так и не появился. Она отправила несколько отрядов искать его тело, страшась того, что они могут найти, но надеясь, что он всё-таки сумел выжить. Он точно должен был быть где-то на земле; ни одному пегасу не хватило был сил летать столько времени.

Может, Алекси удалось совершить мягкую посадку в какой-то пруд далеко от лагеря. Может, он был ранен и не мог дойти назад. Или он мог идти, но заблудился, не зная, в каком направлении двигаться. На такой случай Каприс приказала нескольким пегасам летать кругами над Базовым Лагерем, служа цветным маяком. Ещё нескольких пони она отправила на верхушки всех четырёх холмов, для той же цели. Если Алекси был где-то там, на побуревшей равнине, то их яркие тела укажут ему дорогу домой.

Табун выполнял её указания беспрекословно. Каприс даже не задумывалась об этом, пока всё, что можно, не было сделано и оставалось только ждать. Пони просто моментально начали ей подчиняться.

Она вспомнила, как давно читала кое-что о землянских лошадях; у них был матриархат, и как только определялась старшая кобылица, её начинали слушаться без возражений. Выходит, если эквестрийцы походили на землянских копытных, то странно, что Алекси вообще приняли как лидера. И вполне естественно, что в его отсутствие Каприс автоматически стали считать главной.

Как же всё-таки были связаны Эквестрия и Земля?.. Может быть, её теперешнее тело было результатом эволюции или модификации какого-то землянского существа? Или, может...

Каприс вдруг осознала, что пытается думать о чём угодно, лишь бы не о страхе за Алекси. Он просто... пропал. Все поисковые отряды вернулись с одними и теми же новостями: никаких признаков Алекси, ни живого, ни мёртвого. Куда же он подевался?..

Все пони видели, как он улетел вверх. Дроплет и несколько других членов Полётной команды снова и снова пытались повторить его явно удавшуюся попытку добраться до неба, но никто из них не мог постоянно набирать высоту. Наконец Каприс потребовала, чтобы они прекратили, после того как Дроплет чуть не разбилась, устав от постоянных попыток последовать за Алекси.

Прошедшая ночь была для Каприс ужасной. Пампкин тоже боялась худшего, усугубляя её собственный страх. Каприс была не в состоянии держаться отдельно от табуна и осталась ночевать внизу, на примятой сухой траве вместе с остальными, но не могла заснуть. Ряженка, видимо, чувствовала её горе и тревогу и постоянно лезла ей в лицо, облизывая её мордочку жеребячьими поцелуями. Каприс понимала, что Ряженка просто пытается утешить её как может, но постоянное вылизывание действовало на нервы, как будто она имела дело с перевозбуждённым щенком; к её стыду, в конце концов она не сдержалась и прикрикнула на крошечную единорожку.

Ряженка съёжилась, не понимая, что происходит, и начала плакать; звук был странный, нечто среднее между животным блеянием и плачем человеческого ребёнка. Каприс ужасно устыдилась и провела почти всю ночь, гладя малышку мордочкой и облизывая, бесконечно прося прощения за свою вспышку гнева.

Дроплет очень хорошо поддержала её этой ночью; она устроилась рядом и часто ложилась головой Каприс на спину, обнимая её по-понячьи. А ещё она помогла успокоить отчаявшуюся Пампкин и отвлекала её, чтобы Каприс могла заниматься своим жеребёнком.

Лайтнинг и Свитпеппер тоже спали поблизости; они хотели помочь, но не знали как.

Единорог с аэрокосмическим образованием — к нему уже успело приклеиться прозвище Боинг — предположил, что Алекси мог спуститься вниз, долго и плавно планируя; в таком случае, чтобы вернуться, ему могло понадобиться больше времени, чем день или два. Слабая надежда, но Каприс была благодарна за доброту, скрывавшуюся за ней.

Очень поздно ночью, почти под утро, Каприс оглядела табун, сгрудившийся вокруг, едва освещённый светом заходящей луны. Похоже, все пони спали, кроме неё. Она устала и вымоталась, но её тревога пересилила желание тела поспать. Алекси мог быть мёртв. Он мог никогда не вернуться и не найтись. Он мог прямо сейчас лежать где-то там, в темноте, изломанный, окровавленный и совсем один.

Каприс ничего не могла с собой поделать; она начала тихонько молиться Селестии и Луне, умом понимая, насколько это глупо, но ей было уже всё равно. "Прошу, пусть с Алекси будет всё хорошо. Умоляю вас, принцессы луны и солнца, пожалуйста", — снова и снова повторяла она.

* * * * *

Первое экспериментальное облако выглядело так себе. Просто овальное скопление тумана, размером примерно с "Фольксваген Соларэлектрик Нео-Жук" и совершенно не похожее на земные облака. Например, оно имело чёткие границы, словно было сделано из большого комка шерсти, а не водяной взвеси в воздухе.

Сейчас облако стало серого цвета — результат того, что Алекси катал его по бесконечному белому полю, как огромный снежный ком. Периодически он с силой уминал его копытами, уплотняя всё больше, и начал задаваться вопросом, насколько вообще его можно сделать плотным. У копытотворного облака оказалось множество интересных свойств.

Например, Алекси мог стоять на нём и ходить по поверхности, как по большому округлому валуну. Он мог упереться в него копытами и, работая крыльями, передвигать его куда хотел. Предоставленное самому себе, облако оставалось висеть на месте, в точности как те брызги на прудах. Алекси пришла в голову мысль сделать лестницу в небо из маленьких облачков, чтобы другие пегасы смогли по ней подняться сюда, на белую равнину. Но, подумав, он оставил эту идею: облачков для этого понадобилось бы чересчур много.

Облако Алекси, после новых катаний и уминаний, стало совсем тёмным. Настоящее маленькое грозовое облачко, по крайней мере цвет был правильный — тёмно-серый. И оно было уже не пушистым, а выглядело скорее как массивная глыба. Совершенно не похоже на нормальные облака с Земли.

Крылья Алекси снова устали, он взлетел над творением своих копыт и просто уронил себя вниз; он уже знал, что на мягкую и упругую облачную материю можно падать без опаски.

В тот же миг, как его копыта воткнулись в тёмное облако, он на мгновение ослеп и оглох из-за ослепительной вспышки и тяжёлого грохота, похожего на замедленный взрыв. Что это было?.. Какая-то новая опасность? В Эквестрии что, война началась?

Нет, это глупо, в Эквестрии не было войн. Тогда откуда вспышка и гром?..

"Не может быть", — подумал Алекси. Но, опять же, физика здесь определённо была другая; он только что скатал это облако собственными копытами и сейчас стоял на нём — глупо было теперь гадать, откуда тут могла взяться молния.

Алекси поднял правое копыто. Секунду подержал его на весу, затем как можно резче топнул по облаку.

У него под ногами снова полыхнуло и грохнуло, на этот раз послабее, и он ощутил, как звук отдаётся у него в костях. Алекси принялся прыгать на облаке, как на батуте, иногда дополнительно колотя его одним или двумя копытами. И при каждом ударе маленькое тёмное облачко вспыхивало и громыхало, а потом снизу послышался отчётливый шум дождя.

Расправив крылья, ноющие, но действующие, Алекси слетел с облачка, чтобы взглянуть на него сбоку и снизу. Облетая парящее облачко, он увидел, как из него льётся дождь, падая вниз, в белую дымку. При этом облачко постепенно уменьшалось: его содержимое утекало, проваливалось в туман и выпадало на землю где-то там, далеко внизу.

alexiscloud.png

Алекси оглушительно расхохотался, кружа вокруг своего облака. Он разобрался, как его племя делало дождь! Взвыв от восторга, он заложил вираж прямо под облако, освежаясь под дождём. Вылетев с другой стороны, он набрал высоту и поднялся над тающим облачком, чтобы солнце и ветер высушили его перья, и снова восторженно завопил, задрав голову к небу.

* * * * *

Каприс стояла под полуденным солнцем, защёлкнув ноги, и спала без сновидений. Она встала, чтобы дать Ряженке нормально пообедать; Пампкин оказалась права насчёт того, как надо было правильно кормить жеребёнка. Так Ряженке явно было гораздо легче присосаться к Каприс, и она ни разу не тронула зубами её многострадальное вымечко.

И пока Каприс стояла, давая Ряженке себя сосать, долгая бессонная тревожная ночь наконец сказалась. Солнце, пусть даже оно теперь было просто ярким пятном за пеленой тумана, всё-таки пригревало, и вскоре глаза Каприс сами собой начали закрываться.

Она старалась не поддаваться, но от ритмичного посасывания и мягкого убаюкивающего тепла её веки так отяжелели, что она решила оставить их закрытыми хоть ненадолго, всего на секундочку...

Каприс проснулась от внезапного мокрого холода. Была уже середина дня. Бетани, рецепционистка из клиники 042, когда-то объясняла ей, как спят пони; Бет оказалась права в том, что если спишь стоя, то не видишь снов. Сновидения, похоже, были необходимы, чтобы как следует выспаться, и поэтому, хотя дневной сон и помог, Каприс чувствовала, что ей нужно ещё.

Тут её мысли вернулись к тому холоду и влаге. Понибудь облил ей голову и спину водой?..

Каприс огляделась, осознав, что табун вокруг неё начал вопить и прыгать. Пампкин пыталась кричать ей что-то сквозь гомон; наконец она взвилась на дыбы и принялась указывать копытами в небо.

Каприс подняла голову и увидела тёмную округлую тень, спускающуюся к ним из тумана. Вдруг вспыхнула молния, на миг ослепив её, а в ушах зазвенело от грома. Когда зрение вернулось, тень была уже гораздо ниже и немного в стороне от Базового лагеря; вскоре Каприс различила рядом с ней силуэт белого пегаса, который, мерно взмахивая крыльями, толкал то, что могло быть только дождевым облаком, вниз, к земле.

Она попыталась бежать и только сейчас вспомнила, что защёлкнула ноги. Тихо ругаясь про себя, Каприс расцепила костяные выступы в коленях и освободилась. И вот она уже галопом неслась вперёд, быстрее, чем когда бы то ни было в теле пони, так что даже ветер свистел в ушах.

Алекси мощно работал крыльями, направляя уменьшающееся облако к небольшому огороду Свитпеппера. Вот он дважды топнул, и двойной гром со вспышками молний ознаменовал его победу. Теперь уже совсем крошечное облачко продолжало поливать иссушенные грядки, когда Алекси наполовину спрыгнул, наполовину спланировал на землю.

Весь табун столпился вокруг него, барабаня копытами по земле и радуясь его эффектному появлению.

И вдруг Алекси оказался на траве, наполовину под собственным облаком, мокрый от грязи и дождя, льющегося в лицо, а на нём лежала Каприс, обнимая его всем телом и всеми четырьмя ногами, целовала его и плакала, и её слёзы радости смешивались с дождём, как будто само облако плакало от счастья вместе с ней.

## Глава девятая: У природы нет плохой погоды

Каприс и Алекси стояли на берегу пруда. Водоём был уже более чем наполовину пуст, вода испарялась в жарком воздухе, присоединяясь к туману, заслонявшему солнце.

Каприс указала копытом на белую каёмку, которая образовалась после испарения воды. Кобылка опустила голову и понюхала её; Алекси услышал, как у неё при этом заурчало в животе.

На его глазах Каприс опустила голову ещё ниже и коротко лизнула кристаллические отложения. Она улыбнулась, затем лизнула их ещё несколько раз, прежде чем поднять голову.

— Соль. Минералы. Минеральные соли! — воскликнула она и добавила, немного подумав: — Тебе правда стоит попробовать. Они таки-ие вкусные.

Снова опустив голову, Каприс начала жадно лизать тонкую полоску соли.

— Каприс? — Алекси в замешательстве смотрел, как его персиковая принцесса облизывает край пруда; его человеческий опыт пришёл в острое противоречие с нынешней животной природой. — Это... это не опасно? Ты же лижешь землю, а это...

Каприс вновь подняла голову и улыбнулась, облизывая губы:

— Я пони, Алекси. Пони так делают.

— Ну что ж, когда ты в Риме, делай как пони, пожалуй. — Алекси опустил голову и неуверенно лизнул минеральную корку. Она оказалась вкусной. Даже больше чем вкусной. Вкус, в общем-то, был не совсем солёным. Он был сладким, совсем как сахар. Алекси обнаружил, что лижет соляную полоску почти отчаянно, словно изголодавшись по этому вкусу. Его просто поразило, насколько он, оказывается, нуждался в нём, насколько желал его.

Спустя какое-то время минералы вновь начали казаться ему солёными. Причудливая сахарная сладость стала угасать, и вкус соли начал преобладать над ней. Только тогда Алекси нашёл в себе силы, чтобы оторваться от соляной каёмки.

Каприс с улыбкой глядела на него.

— Твоё тело знает, что ему нужно, Алекси. Разве не замечательно? Тебе она тоже в начале казалась сладкой?

Алекси кивнул:

— Поначалу она была прямо как сахар. Совсем не похоже на соль. И я как будто никак не мог ею наесться. Со мной никогда такого не бывало. Но в конце это была просто соль, и мне уже больше не хотелось есть. — Пегас подумал с секунду. — Надо бы её как-то собрать, чтобы не пропала.

— Это очень хорошая идея, но я не представляю как. Если твоя команда сделает дождь, будет дождь, и мы никак не сможем защитить запасы соли от воды. У нас нет зданий, нет даже палатки. — Каприс огляделась вокруг. — У нас даже деревьев нет.

— Будь прокляты эти ящики! — Алекси сердито посмотрел на двадцать деревянных кубов, лежавших вдали. — У нас нет ничего, чтобы их открыть! А внутри может оказаться что угодно! Соль, стройматериалы, какой-нибудь магический способ вернуться к цивилизации, наконец! — Пегас в сердцах топнул копытом. — Они просто стоят там и насмехаются над нами, а мы ничего не можем с ними сделать! Будь моя воля, так бы и отлягал этого Виндфитера. Стыдно быть пегасом, зная, что он один из нас.

— Я как раз занималась этой проблемой, Алекси. — Каприс ещё разок лизнула соляную корку и снова подняла голову. — Единороги продолжают тренироваться. Каждый из них теперь может заставить свой рог светиться, а большинство уже способно двигать небольшие предметы, хотя бы немного. Я велела им работать и над мелкими манипуляциями тоже: плести небольшие верёвочки из травинок, используя только магию, например. Другие единороги упражнялись в магической силе. Есть среди них трое — Оушен, Лайтнинг и Боинг, — которые могут выдать столько силы, что у них получается толкать друг друга по траве. Всего на пару метров, но всё же.

— Лайтнинг? Тот юный поняш, который всюду за мной ходит? Будущий пони-волшебник? — Алекси выглядел искренне удивлённым. Он-то был уверен, что мистер "Флэш" только на разговоры горазд.

— Агась! Оказывается, у него и правда есть приличные способности. Думаю, его ещё нескоро станут называть Гэндальфом, но надо признать, что он на удивление целеустремлённый. — Каприс подошла ближе к Алекси и потёрлась головой о его плечо и шею. — Мммннн... я так рада, что ты вернулся целым и невредимым, Алекси.

— Я тоже этому рад, minun pieni ponini. — Алекси в свою очередь тоже прижался к ней. — Так что же нам тогда делать с солью?

— Наверное, то же, что делают дикие лошади: налижемся досыта, а потом найдём ещё. Я не вижу сейчас никакой альтернативы. Хотя... — Каприс оглянулась на сложенные вместе ящики. — Если бы только нашим единорогам удалось совместить мелкие манипуляции с грубой силой, тогда бы они, наверное, могли просто повыдёргивать гвозди из ящиков и запросто их открыть. Даже если эти ящики окажутся совершенно пустыми, из них хотя бы можно будет сделать сарайчики для хранения припасов.

— Ты ведь не думаешь, что они и вправду могут оказаться пусты? — спросил Алекси. На его мордочке проступил какой-то смутный испуг.

— Нет, конечно же нет! — Каприс слизнула капельку соли, оставшуюся у Алекси на губе, что было, как он отметил, ощущением отнюдь не из неприятных. — Не думаю, что Виндфитер мог сделать что-то ещё, кроме как велеть Королевским Единорогам уйти, да и то они подчинились нехотя. Я очень сомневаюсь, что он мог как-либо повлиять на то, что клали в ящики. Подозреваю, что он действовал из злобы, на пределе той власти, что ему доверили.

— Похоже на правду, пожалуй, — облегчённо сказал жеребец. — Тогда почему бы нам не позвать остальной табун, чтобы и они наелись соли, прежде чем мы начнём делать облака и дождь? Соль здесь, так давайте её использовать.

— Видишь? Вот поэтому-то Алекси Великий — наш лидер! — Каприс заулыбалась и поскакала вперёд; наступала середина дня, а значит, снова было пора кормить Ряженку. К этому времени маленькая кобылка уже, наверное, начала капризничать и доводить Пампкин до отчаяния.

* * * * *

Пампкин проскакала галопом по жухлой траве пару десятков метров, затем обернулась и позвала Ряженку:

— Давай, ты сможешь, иди ко мне! Ну же!

Ряженка начала идти, и Пампкин потопала передними копытами, чтобы подбодрить жеребёнка. Ряженка перешла на рысь, что было уже лучше, так что Пампкин потопала ещё.

— Ну же! Беги! Беги ко мне!

Наконец, Ряженка прибавила шагу и нагнала Пампкин.

Ряженка не очень любила бегать, но это нисколько не мешало желанию Пампкин бегать вместе с маленьким жеребёнком. Пампкин каждый день пыталась заставить её больше пользоваться ножками, а если получится, то и вовсе увлечь бегом.

Пампкин лизнула и чмокнула маленькую единорожку за старания, и Ряженка в ответ прижалась к ней. Пегаска тронулась с места, и Ряженка пошла за ней. Она прибавила шагу и побежала трусцой. Ряженка ускорилась, чтобы не отставать от неё; Пампкин устремилась вперёд ещё немного быстрее. Они огибали небольшой холм — один из четырёх, окружавших Базовый Лагерь, тот самый, что Алекси выбрал им для сна. Ряженка перешла на лёгкий галоп, оглашая окрестности дробным топотом и шуршанием сухой травы.

Внезапно Пампкин остановилась. Ряженка пробежала мимо неё, постепенно замедляясь, неуверенная, что делать дальше. Жалобно залепетав, единорожка развернулась и поскакала обратно к Пампкин, надеясь получить от неё что-нибудь в знак ободрения.

Росток с жёстким, покрытым корой стеблем поднимался из травы всего на каких-то двадцать сантиметров, но спутать его ни с чем было нельзя. Стебель дважды разветвлялся и был покрыт листочками, которые Пампкин помнила по картинкам в гипернете и старым фильмам. Но было и ещё одно место, где она видела нечто подобное — это был мёртвый засохший сад сразу на входе в Бюро Конверсии Сан-Франциско. Росток, покрытый корой, просто обязан был быть каким-то деревом.

— Смотри, Ряженка! Это же дерево. Это малютка-дерево!

Для Пампкин это было чудесное открытие. Ещё в Бюро её любимой фантазией было то, как она будет бегать по роще деревьев вместе со своим жеребёнком. До сих пор она не была уверена, увидит ли вообще когда-нибудь деревья, или же тут не растёт ничего кроме травы и мелких кустиков.

— НЕТ! Не ешь его! Ты что!

Ряженка пожевала один из листков. Ей ещё рано было отлучаться от вымечка, но маленькая единорожка уже начинала жевать листочки и стебельки. Она никогда ничего не глотала, но ей просто нравилось пробовать их на зуб. Пампкин схватила Ряженку за гриву и оттащила назад, затем погладила мордочкой и поцеловала, чтобы та не расстраивалась.

— Пойдём! Надо рассказать Каприс и Алекси! Это наверняка должно быть дерево, я уверена! — Пампкин двинулась дальше вокруг холма, и Ряженка поспешила за ней.

Пришлось привести Свитпеппера, чтобы подтвердить это, но древенистый росток и правда оказался деревом. Золотистый жеребчик не смог сказать, какой породы это дерево, но всемпони было достаточно уже и того, что это именно дерево, а не что-то другое. Хорошо бы, конечно, оно оказалось фруктовым — так, по крайней мере, все надеялись. Было решено аккуратно пересадить его в центр пространства между четырёх холмов, обозначавших границы Базового Лагеря, чтобы земным пони проще было за ним ухаживать.

Вскоре множество земнопоньих копыт начало раскапывать почву вокруг маленького деревца, тогда как другие рыли землю в центре Базового Лагеря. Свитпеппер бережно поднял деревце из земли и перенёс его к его новому дому, где и опустил в разрытую почву. Землю вокруг корней слегка притоптали и наносили во рту воды из пруда.

Земные пони собрались вокруг своего нового, самого-самого первого дерева и от души постарались показать ему всю свою любовь. Некоторые пели ему, другие рассказывали истории или шутки. На Земле это выглядело бы смешно, но в Эквестрии было рабочей сельскохозяйственной практикой.

* * * * *

Пока земные пони занимались своим новым проектом, Алекси учил пегасов трюку с набором высоты и планированием. За следующую неделю почти все освоили новый приём, и только некоторым с трудом удавалось удерживать нужный для планирования угол.

Алекси и сам ощущал, что стал гораздо сильнее, чем раньше. Он мог подниматься гораздо выше, прежде чем ему приходилось переходить в планирование, чтобы отдохнуть, и отдыхать ему с каждым днём требовалось всё меньше. Дроплет, глава его лётной команды, стала усердной ученицей — ей очень хотелось как можно скорее приступить к созданию облаков и дождя.

За неделю все пегасы значительно продвинулись в силе, упражняясь в скорости и наборе высоты, а не только лишь в простом планировании. Становилось до позорного ясно, что, пожалуй, главная причина их неспособности летать крылась в том, что они слишком боялись пытаться. По-видимому, мускулы пегасьих крыльев были особенно подвержены атрофии, но так же быстро возвращали себе силу, если ими пользовались каждый день.

— Теперь это кажется таким очевидным, Каприс, — с горечью объяснял ей Алекси однажды вечером, когда они готовились ко сну. — Мы находимся в мире, где природные способности действительно что-то значат. Такова здесь жизнь. На Земле нужно многие годы учиться, и залезать в долги, и тогда, может быть, у тебя будет работа, а может, ещё больше долгов. Но в Эквестрии важно то, что пони способен делать от природы.

Каприс придвинулась вплотную и уютно прижалась к нему. Погода всё ещё оставалась ужасно жаркой, даже ночью, но ей всё равно нравилось полежать немного, прижавшись к Алекси, прежде чем ложиться спать, даже несмотря на влажность. Алекси тронул её щёку мордочкой и продолжил:

— Будь мы простыми детьми, мы бы пытались летать, не думая о последствиях, и полетели бы. Но поскольку мы были осторожными взрослыми из опасного мира, наши крылья ослабли, ведь мы отказывались ими пользоваться в ожидании какого-нибудь учителя, который никогда не придёт. Мне стыдно. С самого первого дня я должен был хлопать крыльями, как голубь при виде лысины. Это большой позор для всех нас.

— Алекси, не забывай, что всё это внове и для тебя, и для всехпони. Это совершенно новая жизнь в совершенно новом мире, и все здесь справлялись с её невзгодами с невероятной отвагой. Особенно ты.

Каприс очень гордилась Алекси. Несмотря на то, что его вбросили в новый мир на следующий же день после конверсии, он с самого начала думал не только о своей беде, но и о благополучии остальных. Именно поэтому она и выбрала его ещё там, в Бюро, и с тех пор он лишь подтверждал её правоту, всё снова и снова проявляя самоотверженность.

Грядущий день отмечал поворотную точку для пегасов: за последнюю неделю они насколько окрепли, что решили все вместе попробовать добраться до слоя хмари. Из тридцати двух пегасов двадцать пять могли считаться достаточно сильными летунами, чтобы попытаться достичь такой цели. Если бы до слоя хмари смогло долететь достаточное число пегасов, то они смогли бы вытоптать в тумане большую твёрдую платформу, которая будет служить им небесной базой и с которой можно начать производство облаков.

У Алекси были кое-какие мысли на тему того, как производство облаков можно было бы улучшить: многие новопони помнили, как эквестрийские пегасы очищали смог с земного неба. Эскадрильи крылатых пони летели строем, увлекая за собой огромные воронки из смога и унося с ними часть вреда, который Человек причинил своему миру.

Быть может, подобную технику можно было использовать и здесь, чтобы собирать по-настоящему огромные скопления тумана и делать из них большие и плотные облака, которые орошали бы такие же огромные территории. А может, был ещё какой-то способ заставить туман сгуститься в облака или даже какая-нибудь совсем новая пегасья способность, которую они пока не открыли. В общем, возможностей была масса, но все они вряд ли годились для пони, вымотанных долгим полётом. Прежде всего им требовалась база в небе, чтобы отдыхать на ней и набираться сил.

— Алекси? — сказала Каприс, немного отодвигаясь от него; из-за жары и влажности лежать подолгу прижавшись друг к другу было не очень приятно. Мало того, если шёрстка становилась слишком влажной, она могла вообще не высохнуть за ночь.

— Да, моя персиковая принцесса?

— Возможно, я смогу предложить кое-что для вашей завтрашней попытки. Единороги трудились над этим всю прошлую неделю. Если они успеют вовремя, пожалуйста... будь добр к ним. Они правда очень старались.

Когда Каприс смотрела на него этими большими зелёными глазами, Алекси попросту не мог ответить иначе:

— Я буду просто ангелом. Смотри, у меня даже крылья для этого есть!

Алекси развернул перья и тряхнул ими. Каприс тихо рассмеялась.

А у подножья холма с позднего вечера и до самого утра кипела работа. Лайтнинг, Боинг, Оушен и несколько других единорогов ловко орудовали магией, переплетая длинные сухие стебли травы. Они работали не только рогом, но и помогали себе зубами и копытами, стараясь изо всех сил, с глубоко сосредоточенными мордочками.

Плоды их труда были не слишком хороши на вид, и за это им было ужасно стыдно. И всё же то, что они делали, могло пригодиться, если бы только им удалось закончить всё вовремя. Каждый из них хотел, чтобы их лидер, Алекси, мог ими гордиться, и каждый надеялся, что Алекси не станет укорять их за невзрачные результаты. Вот почему они трудились всю ночь и всю неделю до этого, так же как трудились пегасы, готовясь к своей решающей попытке достичь неба.

Хотя единороги не могли попасть туда, куда направлялись пегасы, им тоже хотелось доказать, что и они могут принести пользу для спасения табуна.

— Нет... нет! Ну же, Боинг! Его нужно закручивать в другую сторону, вот так...

Лайтнинг попытался поправить магией переплетённые стебельки, но лишь натолкнулся на собственное чаротронное поле Боинга. На секунду их магии схватились, словно в поединке, пихаясь и мешая друг другу, отчего пучок травы начал извиваться как разозлившаяся змея.

— Остыньте уже, чуваки, ну серьёзно. — Оушен никогда не был сёрфером — моря Земли были для этого слишком ядовиты. Однако его всё равно захватывала эта идея, и он постарался перенять манеры настоящих сёрферов, насколько это было возможно по старинным фильмам.

— Мы, типа, все как один табун, так? Ну так давайте уже как-то по-братски! — Нехватку правильного понимания сёрферского жаргона Оушен с лихвой компенсировал энтузиазмом. Боинг и Лайтнинг уставились на него, хлопая глазами, не вполне понимая, что их товарищ пытается сказать, но всё равно уловив общую суть.

— Прости, Боинг. Я просто устал. Я не хотел так их у тебя вырывать. — Лайтнинг выпустил магией стебельки травы и опустил глаза.

— Ничего страшного, Лайтнинг. Мы в отделе беспилотников часто так ссорились, когда случались авралы. Я привык работать по ночам. — Боинг устало улыбнулся.

— Видите! Вот это по-братски, мои маленькие пони-чуваки! — воскликнул Оушен и тряхнул головой, откидывая соломенную чёлку с глаз.

Ночь обещала быть долгой.

## Глава десятая: Прогулка по саду

У Виндфитера постоянно соскальзывали с носа очки. Каждые несколько шагов ему приходилось останавливаться и поправлять их передним копытом. Очки скользили, потому что шёрстка у него на носу взмокла от пота, а потел он, потому что ужасно нервничал.

Всякий раз после того как маленький чиновник-пегас задерживался, поправляя очки, он бросался вперёд, чтобы не отстать от Её Королевского Высочества, а поскольку он приближался к ней, то должен был поклониться, и в итоге, разумеется, очки соскальзывали заново.

Этот цикл повторялся снова и снова, и Виндфитер запыхался от постоянных пробежек и остановок. Кажется, Её Высочество постепенно прибавляла шаг, отчего Виндфитеру становилось всё труднее догонять её и держаться чуть позади и сбоку, как подобает. Они уже перешли на рысцу и подбирались к кентеру. Очки Виндфитера подпрыгивали у него на носу и грозили свалиться совсем.

Неожиданно Виндфитер заметил, самым краем глаза, что Её Высочество остановилась на месте и что он вот-вот невольно обгонит её. Он резко затормозил, но очки опять соскользнули с носа; он вскинул переднюю ногу, чтобы их подхватить, от этого потерял равновесие, распахнул крылья в попытке восстановить его, однако было уже поздно: попытавшись одновременно поймать очки, остановиться и не упасть, Виндфитер окончательно запутался и грохнулся на землю.

Растянувшись на садовой дорожке, с лежавшими перед носом очками, растопыренными и торчащими в разные стороны крыльями, Виндфитер поднял взгляд и обнаружил, что Её Королевское Высочество Принцесса Селестия Эквестрийская смотрит прямо на него спокойными холодными глазами. В её глазах не было ни капли заботы или сочувствия; видевшие многие тысячи лет, древние и далёкие, они смотрели на него так, как он сам смотрел бы на какое-нибудь насекомое, живущее в этом саду.

— Попался, — негромко произнесла принцесса, будто повторяя какую-то шутку тысячелетней давности. Для другого пони в другое время такое подшучивание могло бы оказаться тёплым, даже дружеским; но сейчас был явно не такой случай, и Виндфитер совершенно не вызывал у Селестии ни малейших дружеских чувств.

Виндфитер аккуратно подобрал копытами очки и вновь нацепил их на нос, затем с трудом поднялся на ноги, сложил крылья и попытался вернуть себе чувство собственного достоинства, но, конечно, оно уже исчезло напрочь, заодно с отвагой и пылом, которые он надеялся продемонстрировать Её Высочеству. Вдруг он понял, что она наверняка именно для того всё это и проделала.

Коротышка-пегас задрожал, когда огляделся вокруг и понял, куда Селестия его привела. Они были в Королевских Садах; в отдалении виднелся огромный лабиринт из живой изгороди, у входа в который лениво развевались яркие высокие флаги. Но в основном его внимание привлёк не лабиринт, а множество статуй, расставленных по саду.

Об этих статуях, безупречных, удивительно детальных, в натуральную величину, ходили слухи; тёмные, жутковатые слухи. Шептались, что эти статуи когда-то были живыми пони: древними эквестрийцами, некогда восставшими против Селестии, или теми, кто угрожал её целям. Слухи, конечно, ничем не подтверждались, но сама эта возможность заставила Виндфитера ощутить слабость во всех четырёх коленях, и он испугался, что может опять упасть.

— Объясни мне ещё раз, почему пропали больше двух тысяч моих подданных, — ровно и размеренно проговорила Селестия.

— Я... Я... Я уверен, что с некоторыми... дело в том... мне кажется, что... — Тщательно продуманная версия, которую Виндфитер заранее сочинил, рассыпалась на части у него в голове; он совершенно запутался в ней. Ему не удавалось собраться с мыслями; всё забылось, когда он споткнулся.

— Они пропали, потому что ты решил бросить их в Экспонентных землях. — Холодные глаза смотрели на Виндфитера с высоты роста и тысячелетней мудрости принцессы.

— Знаете, моё дорогое высочество, на то были причины; кстати, что забавно, я просто не мог не... — Виндфитер запнулся; изначально он планировал отчитать Селестию, указав ей на её ошибку. Куда всё это подевалось? Когда он успел скатиться до такого состояния?..

— Расскажи мне своими словами, что сподвигло тебя на такой поступок. — Глаза Селестии вдруг стали тёплыми и добрыми, а на лице возникла улыбка. Это окончательно сбило Виндфитера с толку; он замер, совершенно не понимая, что и как ему говорить.

Селестия спокойно стояла, возвышаясь над ним, и продолжала мягко улыбаться. Она ждала, и Виндфитер как-то сразу почувствовал, что она без проблем способна простоять вот так до тех пор, пока он не умрёт от старости, а его кости не упадут на землю, иссохнут и зарастут травой. Столетия для неё значили то же, что для него часы. Наконец Виндфитер решился заговорить.

Однако сперва он поклонился. Низко. Естественно, очки соскользнули снова, и ему пришлось опять их поправить. Он выпрямился, всё ещё опустив голову, и взглянул на свою повелительницу искоса, как жеребёнок, застуканный с копытом в банке печенья.

— Селестия... — пискнул он как дошкольник; устыдившись, он постарался понизить голос. — То есть... ваше высочество... Я полагаю, что нашему народу угрожает опасность, которую, возможно... — как бы это сказать... как выразиться, чтобы не казалось, будто он сваливает вину на неё... — ...ваши... министры... не сумели предвидеть, и это... ну, я подумал, что надо принять меры, чтобы защитить вас и нашу великую страну... — Виндфитер замолк, надеясь, что Селестия как-то отреагирует, даст понять, как принимает его слова.

Принцесса продолжала молча смотреть на него спокойными добрыми глазами и с мягкой улыбкой. Её солнце, стоявшее в небе позади неё, ослепляло Виндфитера.

После долгой паузы Виндфитер сообразил, что ему стоит продолжить; Селестия могла буквально вечно ждать, пока он договорит.

— Новопони, Ваше Высочество, они остаются угрозой нашей культуре, самому нашему образу жизни! — Вот оно! Вот нужный настрой! Виндфитер начал вспоминать кое-что из того, что собирался сказать. Память возвращалась.

— Этим чужеродным существам никогда не стать настоящими, истинными эквестрийцами! Они могут выглядеть как мы, могут теперь есть траву, но они были плотоядными монстрами, уничтожившими свой мир! Эти животные наслаждаются убийством себе подобных! Они верят в безумные идеи, делают безумные вещи; они никогда не будут достойны доверия и не освободятся от собственной злобной сущности. — Виндфитер говорил всё увереннее. Он заставит Селестию прозреть, заставит понять.

Селестия продолжала стоять и терпеливо улыбаться. Но она слышала его, это уж точно.

— Неужели вы не видите этого? Они одеты в эквестрийскую плоть, однако внутри у них таятся опыт и память чудовищ, не только убивавших друг друга, но ещё и истребивших всех других живых существ в своём мире! Они опаснее драконов, агрессивнее грифонов, страшнее любой гидры. Они — подспудное зло, которое одними лишь рассказами об их мире способно осквернить всё наше общество!

Виндфитер выпрямился, чувствуя прилив уверенности в себе. Селестия пока не проявляла никакого недовольства. Возможно, ему удастся получить её поддержку.

— Если честно, Ваше Высочество, пытаться спасать этих монстров было дурной идеей. Как вы могли подумать, что подобные звери будут соблюдать эквестрийские обычаи и устои, если они не в состоянии следовать даже тем немногим идеалам, которые выдумали сами?.. Эти существа готовы срыть целые горные хребты, оставив от них лишь отравленные ямы, и всё ради того, чтобы заработать горстку полушек. Они опустошили свои океаны, затем сожрали всю рыбу и всех животных, пока никого больше не осталось! Почти всё население их мира было вынуждено жить в крайней бедности только для того, чтобы крохотная кучка элиты могла ни в чём себе не отказывать!

Принцесса моргнула, один раз, продолжая ждать.

— И я не одинок, Селестия! Я постепенно собираю вместе тех, кто понимает ужасную опасность, которой грозит неумная попытка принять к себе этих чудовищ. Вместе мы отправили тысячи этих... новопони... в случайные удалённые места, где их никогда не найдут и где им ни за что не уничтожить величие нашей прекрасной Эквестрии! Нас будет всё больше, а с вашей поддержкой мы точно сделаем так, что эти иноземные захватчики проживут свои отвратительные жизни вдали от нас — я вовсе не собираюсь причинять им вреда, конечно же, только убрать их как можно дальше!

Виндфитер остановился перевести дыхание. Очки снова съехали, и он опять поправил их копытом. Выражение лица Селестии так и не изменилось. Она никак не отреагировала на всё, что он ей сказал. Может, она вообще не слушала? А что, если она... дразнила его этой глупой бессмысленной улыбкой? Ведь должно же было хоть что-то из того, что он наговорил, вызвать у неё какую-то реакцию?.. Но нет, ничего!

— Послушайте, вы... мы этого просто так не оставим. У нас целое движение! Я собираюсь распространить эту... сегрегацию... на всю Эквестрию! Многие согласны со мной, и когда я вернусь, им понадобится лишь небольшое руководство, чтобы раз и навсегда сделать так, что

Улыбка Селестии погасла, сменившись спокойной безмятежностью.

Из-за ближайшего фигурного куста вышла принцесса Луна и оглядела своё творение. Он ничего не почувствовал, даже не понял, что происходит. Точно как она и хотела.

Статуя вышла прекрасная: крылья неосознанно приоткрыты от гнева и негодования, рот открыт в пламенной речи, правое переднее копыто воздето в самоуверенном вызове. Симпатичный пьедестал, сотворённый Луной напоследок, завершал композицию.

Селестия наклонилась и поглядела на круглые каменные очочки, застывшие на самом кончике носа мраморного пегаса. Как трогательно и драматично они смотрелись! Чудесный и выразительный штрих.

Луна и Селестия, древние как само время, неторопливо шли обратно через сад.

Слева от них осталась Дайрспикер Мятежная, с её длинным развёрнутым свитком "Тысяча и одно требование к Короне"; её голос обладал невиданной магической силой, побуждавшей массы выступать на её стороне. Восемь столетий назад она едва не взяла старую столицу.

Они прошли мимо Трио Богоподобных Жеребят; эти юные земные пони, случайно рождённые с невообразимым уровнем магии, могли летать и перекраивать саму ткань реальности и, если бы их не остановили, в своей беспечности не оставили бы от Эквестрии камня на камне. История их вышла трагичной: они были слишком маленькими, чтобы понимать, какую опасность представляют, и слишком своенравными, чтобы слушать кого-то кроме себя.

Это из-за них Селестия в своё время не разобралась с Твайлайт Спаркл мгновенно и решительно; несмотря на поистине ужасающую мощь молодой единорожки, ей было позволено жить при условии, что она сможет научиться самоконтролю и умению сопереживать, чтобы уравновесить её потенциально безграничные возможности.

И всё же Селестия тогда была очень близка к тому, чтобы расправиться с ней. Ну что ж, время покажет. Так всегда было и всегда будет.

Луна ненадолго остановилась, чтобы взглянуть на Эквилонскую Лучницу, истинную богоубийцу; каменные глаза той застыли в сосредоточенном прищуре, вечно нацеливая смертоносную стрелу, направленную некогда в левый глаз Селестии.

Выходя из сада, Селестия напоследок оглянулась на таинственную Хранительницу Звёзд из давно исчезнувшей Фетлокнеции; каждый год ей давали в копыта свежий флаг взамен когда-то отломившегося каменного. Две украденные звезды по-прежнему оставались при ней.

Виндфитер попал в потрясающую компанию, гораздо более великую, чем он заслуживал. Но порядок следует соблюдать, и ни один правитель не может позволить открытого неповиновения себе.

Пожалуй, подумала Селестия, его статую стоит убрать из Кантерлота и отправить в какой-нибудь небольшой городок или деревню, более подходящую к его удручающе низкому статусу. Ничто так не украшает центральную площадь, как хорошая статуя.

— Что мыслишь делать ты, сестра моя, дабы отыскать новопони сих, злокозненно покинутых? — спросила Луна, со сверхъестественной грацией рыся по тропе, ведущей к замку.

— Сама я — ничего. Однако я дам такое задание Корпусу Единорогов. Их орден пришёл в большой упадок за последние столетия; им вообще не следовало принимать приказы от кого-то вроде Виндфитера. Будет справедливо, если они сами исправят эту ошибку, и я за этим прослежу. — Селестия, как обычно, говорила мягко, но за мелодичным голосом принцессы всегда скрывалось стальное копыто её Абсолютного Порядка.

Наконец обе принцессы прошли мимо закованных в доспехи Королевских Стражей, стоящих на посту у Садовых Врат замка.

— Вы можете снова открыть доступ в сад. Кроме того, пришлите ко мне, пожалуйста, садовника, у меня есть к нему дело. Я хотела бы перенести одну статую. — Селестия улыбнулась стражнику; она всегда улыбалась, когда говорила с ними, это стало её второй натурой.

— Не желаешь ли составить мне компанию за чаем, сестра? — спросила она у Луны. — Мы можем устроиться на пятом балконе над садом; кажется, вид оттуда я тебе ещё не показывала.

— Вели же накрывать трапезу; мы согласны.

И на этом бессмертные богини дня и ночи начали медленно и изящно подниматься по длинной извилистой мраморной лестнице, ведущей к балкону. Ничто не мешало им полететь, или телепортироваться, или изогнуть пространство-время так, чтобы пятый балкон сразу оказался там, где находились они; просто пройти более долгим путём было чуточку интереснее.

## Глава одиннадцатая: Дорога грома

Двадцать пять пегасов летели единым строем, разгоняя тёплый стоячий влажный воздух. Их маленькие крылышки хлопали с буквально неземной силой, унося тяжёлые тела, которые на них опирались, всё выше и выше в небо. Спустя какое-то время, Алекси, ведущий пегас, крикнул "ОТДЫХ!" и все пегасы в строе расправили крылья, чтобы перейти в пологое планирование, дать отдых мускулам и перевести дух. Пот капал с тел разноцветных эквиноидов — бесконечное лето представляло для них теперь не меньшую угрозу, чем высота, а истощение было врагом не хуже всякого зверя.

— ВВЕРХ! — крикнул их лидер, и все пегасы как один вновь начали подниматься, разгоняя воздух мощными взмахами крыльев. Высота, на которую они забрались, была необыкновенной. Холм, с которого они начинали полёт, казался теперь маленьким пятнышком среди бурой равнины, окружённым множеством разноцветных точек — это был их табун, их сородичи.

Каждый из них нёс на шее дополнительную ношу в виде венка из стеблей травы. Ловкие единороги сплели их в форме кривых неуклюжих баранок, чтобы они служили запасом еды. Воду они могли добыть из облаков, которые сделают сами, так что пегасы могли оставаться над мглистым слоем несколько дней, не боясь слишком сильно ослабеть для обратного путешествия.

Было заметно, что некоторым в их плеяде подъём давался с большим трудом, чем остальным. Алекси теперь летел почти непринуждённо и даже радостно. Дроплет приходилось стараться изо всех сил, но она держалась в строю. Бывший земной метеоролог, который взял себе имя "Циррус", понемногу отставал, а Черри Блоссом — белая с розовой гривой кобылка — и вовсе выбилась из общего ритма и теперь отчаянно пыталась за всеми поспеть.

— ДЫМКА! ВХОДИМ! — выкрикнул Алекси между вдохами, когда плеяда пегасов влетела в белый, непроглядный слой хмари. Это была самая опасная часть полёта. Здесь они фактически лишались зрения и не видели ничего дальше кончиков собственных крыльев. Любое столкновение в таких условиях могло закончиться катастрофой. Для этой части путешествия у них было заготовлено три абсолютных правила: продолжать лететь, несмотря ни на что, двигаться прямо и сохранять спокойствие.

В слепой сияющей белизне было ужасающе тихо: звуки вязли в тумане, оставляя лишь зловещую тишину, и никто не мог различить даже хлопанья крыльев соседних пегасов. Даже редкие командные выкрики превращались здесь в дальний приглушённый шёпот. Пегасы усиленно работали промокшими крыльями, и с концов их маховых перьев брызгами слетала вода, а другая влага стекала по их мордочкам и впитывалась в шёрстку.

Слой белизны тянулся, казалось, целую вечность, и уже немудрено было представить, что никакого чистого неба наверху нет, а есть только безбрежный и пустынный мир глухой белесой мглы.

Алекси первым прорвал поверхность тумана, и его белые крылья и мокрая синяя грива заискрились в ярком утреннем свете. Один за другим остальные пегасы выныривали из тумана в чистый и холодный воздух и тут же переходили в планирование, как они заранее условились. Алекси не хотел, чтобы кто-либо в его экспедиции пострадал от таких же судорог, какие получил он, вылетев промокшим на холодный воздух, поэтому пегасы начинали планировать, тормозя копытами об туман.

Вскоре они с изумлением обнаружили, что не проваливаются на несколько метров в туман, как это случилось с Алекси, а лишь погружаются в него до уровня фланков, а те из них, кто был поменьше, и вовсе лишь по колено. Мягкое приземление позволяло им стоять на слое хмари, только немного проминая его своим весом.

Пробуя на ощупь чётко очерченную границу между облаком и небом, Алекси не мог не подивиться тому, какой же нырок ему, должно быть, пришлось совершить, чтобы на несколько метров закопаться в туман. Оставалось только радоваться, что он не получил никакой серьёзной травмы: умереть с голоду посреди облака с неработающим крылом, не имея никакой возможности вернуться на землю, было бы по-настоящему ужасно. Ему и правда несказанно повезло.

— РАССЧИ-ТАЙСЬ! — гаркнул Алекси.

Один за другим пегасы стали выкрикивать свои имена, идентифицируя тех, кому удалось добраться до облачного слоя. Все оказались на месте, за исключением Черри Блоссом. Двадцать четыре пегаса стояли на слое тумана и тяжело отдувались, свесив в изнеможении крылья, и радовались возможности отдохнуть.

На случай, если понибудь ощущал, что не сможет проделать всё путешествие до конца, существовали чёткие инструкции: им полагалось немедленно перейти в планирование и постепенно спускаться на землю. Впереди у них ещё будет время, чтобы попробовать снова. В конце концов, это ведь было их уникальной обязанностью перед природой: летать и делать погоду, от которой зависела вся другая жизнь.

Трудно было уложить в голове эту странную идею: каждый пони в Эквестрии играл свою роль в поддержании работы самой природы; они сами были силами Природы в этой новой вселенной. В Эквестрии не было природных процессов в человеческом понимании, вместо этого пони, эквеcтрийцы, служили живыми силами природы, работая вместе, чтобы помогать миру вертеться.

В их человеческом прошлом Земля была местом, в котором приходится существовать, огромной сценой, на которой разворачивается театр человеческой жизни. Мир Эквестрии сам по себе мог быть карьерой, призванием, и каждый пони оказывался необходим, чтобы создавать и поддерживать саму Природу. В Эквестрии никто из пони не отделял себя от природы, потому что они буквально были природой, и судьба мира зависела от них.

Внезапно из белого полога вылетела страшно запыхавшаяся Черри Блоссом, чуть не врезавшись при этом в Цирруса. Не видя ничего вокруг себя от ужаса, она отчаянно махала крыльями и поднималась всё выше и выше, пытаясь вырваться из белого ада, который уже, неведомо для себя, покинула.

— Дроплет! За мной! — крикнул Алекси, и они оба взмыли в воздух, яростно работая крыльями, чтобы догнать Черри, пока та не успела упасть. Этот манёвр пегасы долго отрабатывали на земле как спасательный приём, который хоть и не всегда срабатывал, но всё же был лучше, чем ничего.

Алекси и Дроплет летели по обе стороны от Черри Блоссом, крича ей, чтобы она переходила в планирование. Вскоре она их услышала и начала снижаться под довольно большим углом, слишком уставшая, чтобы правильно держать крылья. "НИЗ!" — выкрикнул Алекси, сообщая, что займёт позицию снизу. Он сманеврировал и, оказавшись прямо под Черри Блоссом, попытался подставить свою широкую спину ей под копыто, чтобы облегчить пегаске полёт.

— ХВОСТ!

Дроплет распахнула крылья, сбрасывая высоту, и оказалась позади Черри, затем с силой захлопала крыльями, чтобы её нагнать, и ухватила зубами развевающийся хвост пегаски. Ещё с самых первых дней новопони изумлялись тому, насколько добротно были сделаны их новые тела. Из них было практически невозможно выдернуть волос, а их хвосты оказались на удивление крепкими и надёжными. В Бюро даже была одна голопрограмма, которая специально демонстрировала этот факт: первые тесты показали, что пони можно было целиком подвесить за хвост без малейшего вреда для здоровья. Ни одна землянская лошадь не выдержала бы таких издевательств.

Если бы Черри Блоссом начала падать, последним средством было схватить её за хвост и постараться как можно мягче опустить на землю. Фактически второй пегас в таком случае работал как живой крылатый парашют, способный обеспечить разницу между парой синяков и парой переломов.

Видя над собой голубое небо, Черри Блоссом сумела побороть панику, а спина Алекси под копытом позволила ей дать роздых измотанным крыльям. Трое пегасов всё больше приближались к облачному слою, уже практически касаясь его копытами.

— Я теперь сама справлюсь! — крикнула Черри.

— Уверена?

Алекси всё ещё чувствовал давление на спину: Черри по-прежнему зависела от его поддержки.

— Уверена! Отпустите!

Черри Блоссом с новой силой замахала крыльями, и Алекси почувствовал, как её копыто оторвалось от его спины. Он плавно ушёл в сторону, чтобы ей не мешать, и распахнул крылья, мягко опускаясь на туман.

Дроплет придерживала Черри за хвост до самого конца, пока та успешно не приземлилась. Алекси очень гордился Дроплет: вот была пегаска, на которую можно положиться.

И у них получилось, они все успешно добрались до неба.

Крылатые новопони с изумлением взирали на раскинувшуюся перед ними новую страну — ландшафт, по которому только их же сородичи могли ступать. Небо над их головами практически кричало своей голубизной, цветом настолько ярким, что он почти обжигал им глаза. Безбрежная белая равнина выглядела совсем как снежное поле, ослепительно яркое в лучах гигантского солнца Селестии.

Алекси поглядел на солнце. В Эквестрии это было совершенно безопасно. В отличие от солнца Земли, творение Селестии не могло ни безвозвратно ослепить кого-то, ни вызвать ожог.

Он никогда особенно не задумывался об этом, но здесь, в вышине, где не было ничего, кроме неба и белоснежной равнины, размеры солнца привели его в настоящий трепет. Оно было гораздо крупнее, чем то светило, которое он знал на Земле, да и видел он его там всего лишь несколько раз в жизни из-за окутывавшего Землю плотного смога, а здешнее солнце прямо-таки царило в небе.

— Невероятно, правда? Эта штуковина намного больше тридцати двух угловых минут. Чёрт, да в нём, наверное, не меньше сотни! Может быть, даже больше!

Циррус Унцинус, бывший метеоролог, подошёл к Алекси, осторожно переступая по облачной массе, и встал рядом.

— Угловых... чего? — Алекси озадаченно уставился на голубого с белой гривой пегаса.

— Угловых минут. Это единица измерения небесных тел. Была единицей измерения. Не думаю, что здесь это имеет какое-то значение. Суть в том, что оно большое. Солнце здесь очень и очень большое! На небе, я имею в виду. Выглядит просто огромным! — Циррус широко улыбнулся, как жеребёнок, нашедший себе новую игрушку.

— Большое. Да, солнце здесь и правда большое. Гигантское, я бы даже сказал. Я даже практически боюсь, как бы оно на меня не упало. — Алекси улыбнулся в ответ, радуясь просто тому, что всепони успешно добрались сюда и остались целы и невредимы.

— Это просто... Я даже не знаю, как это описать. На Земле я изучал погоду. А здесь... похоже, я буду помогать делать погоду. От этого просто крышу сносит. Знаете, что я вам скажу... — Циррус посмотрел вдаль на безбрежную белую равнину. — Если бы для меня всё закончилось прямо здесь и сейчас, оно бы стоило того. В смысле... блин. Просто... блин. — В глазах Цирруса, когда он снова повернулся к нему, горело что-то сродни религиозному экстазу; он всю жизнь изучал небеса в теории, а теперь буквально вознёсся на них.

Учёные, подумал Алекси, они совсем как большие дети, а мир — любой мир — это их игрушка. Алекси любил вести дела с учёными, с ними почти всегда было легко заключить хорошую сделку, если найдёшь чем их заинтересовать. Ему всегда нравилось, как увлечённо и радостно они говорят об интересных им вещах. И они ещё ни разу его не обманывали.

— Согласен, друг мой. — Алекси тряхнул головой, чтобы сбросить воду с гривы и ушей. — Это так здорово — стоять в небе. Пожалуй, мне нравится это новое дело — быть пони!

Циррус широко улыбнулся:

— Определённо даёт фору моей прежней работе. Хех... — Бледно-голубой пегас тоже отряхнул воду с ушей, мотнув головой, и его волнистые белые волосы за мерцали на солнце. — "Эй, Джо, чем ты сегодня занимался?" — спросил он комичным голосом, и сам ответил другим: — Заполнял отчёты о солнечной активности! А ты? — ...и снова первым голосом: — Ну, а я, Боб, летал сегодня в небе и делал облака. Пошли жахнем пивка! — И Алекси с Циррусом оба от души рассмеялись.

— Эй, что такое? — Дроплет наконец-то добралась до того места, где они стояли; ходить по слою тумана было трудно, примерно как по толстому слою рыхлого снега, на каждом шаге ноги приходилось высоко поднимать и аккуратно опускать их, спрессовывая туман. — Над чем смеёмся?

Алекси издал ещё несколько смешков; они всё-таки смогли сюда добраться, и чувство облегчения прямо-таки кружило голову, так же как и пейзаж.

— Мы просто удивлялись красоте мира. А ещё радовались нашей новой карьере.

По какой-то причине это снова вызвало у Алекси и Цирруса смех. Дроплет просто стояла, склонив голову набок, и озадаченно глядела на них, но улыбалась. По крайней мере все выглядели счастливыми, а это уже хорошо.

— ВСЕПОНИ! Слушайте меня! — Все уши повернулись к Алекси. — Нам нужно место, чтобы переночевать. Давайте соберёмся... — Алекси оглядел безбрежную белую равнину, — ...вот здесь... в середине, и начнём вытаптывать хорошее ровное место. Может быть, в процессе мы найдём способ, как сделать это быстрее. Но до ночи нам нужно приготовить место для сна.

Аккуратно переступая, пегасы начали стягиваться к тому месту, где стояли Алекси, Дроплет и Циррус. Дроплет уже принялась топтаться по туману, стараясь сделать поверхность как можно более гладкой и ровной.

* * * * *

Рога единорогов вспыхивали и пульсировали колдовским светом. Оушен, Лайтнинг и Боинг работали вместе с несколькими другими пони, сосредоточив все свои усилия на одном-единственном гвозде. Тот был выкован из чего-то более-менее похожего на железо и снабжён такой здровенной шляпкой, что походил не столько на гвоздь, сколько на железнодорожный костыль. Конец гвоздя был глубоко засажен в толстую эквестрийскую древесину, из которой был сделан ящик — один из двадцати, оставленных здесь Королевским Корпусом Единорогов. Уже почти два месяца ящики оставались неприступны, и их никак не удавалось открыть.

Всепони дружно желали, чтобы эта ситуация изменилась.

Единороги вцепились в гвоздь своей волей, своим разумом, маленьким органом в основании рога, который назывался карбункулом — крохотным красным комочком, похожим на драгоценный камешек, который собирал и направлял самую сущность магии. Они тянули за гвоздь — одни прикладывая грубую силу, другие пользуясь точным контролем.

Им удалось придумать хитроумный способ, как объединить их способности: те, кто обладал большей силой, окутывали гвоздь магическим полем и тянули изо всех сил; те же, кому были подвластны тонкие манипуляции, фокусировали и направляли силу других. Так они могли работать сообща, дополняя и подкрепляя способности друг друга, и вместе у них появлялась надежда на успех.

Гвоздь подался. В какой-то момент он дрогнул и сдвинулся на долю сантиметра. Лайтнинга вдруг осенила идея, и он попытался повернуть гвоздь по часовой стрелке. Этого оказалось достаточно, чтобы преодолеть трение.

Гвоздь вылетел из стенки ящика, но был сразу же подхвачен светящимися полями семи единорогов, поймавших его все вместе. В толстой эквестрийской древесине осталось отверстие, по размеру соответствовавшее стержню гвоздя.

У них получилось! Они доказали, что могут открыть ящики, используя ту же способность, что и Королевский Корпус Единорогов — магию. Нужно было только работать вместе, это было изнурительное занятие, и оно занимало много времени, но главное... главное, что это оказалось возможным. Всё, что теперь требовалось, это продолжать в том же духе, вынимая один гвоздь за другим.

К концу дня, когда стало совсем темно и единороги слишком устали, чтобы продолжать, им удалось извлечь из ящика пять гвоздей. В каждой стенке их были десятки, но это уже было хорошее начало. Если бы им удалось научить других единорогов своему изобретению, процесс мог пойти заметно быстрее.

Пощипав на ужин травку, Лайтнинг, Оушен и Боинг улеглись невдалеке от ящиков на утоптанном травянистом ковре между четырёх холмов. В свете восходящей луны Лайтнинг стал играть с уже выдернутыми гвоздями, заставляя их плясать в воздухе и гоняться друг за другом, используя силу своего рога.

— Чуваки, мы это правда можем! — воскликнул Оушен, упиваясь их общим успехом. — Это было просто офигенно. Мы все трудились одним табуном, а когда ты его так крутанул... ох, это было просто улётно, чувак.

— Крутящий момент, который ты применил, похоже, сыграл решающую роль. Я думаю, нам надо взять этот приём на вооружение и научить ему остальных. — Боинг поднял один из гвоздей своим собственным магическим полем и стал рассматривать его с разных сторон. — Этим ты значительно уменьшил коэффициент трения, Лайтнинг. Блестящая стратегия.

— Хех. Пожалуй, я всё-таки смогу стать настоящим единорогом-волшебником. Если у них есть волшебники, конечно. А если нет, то я буду первым! — Лайтнинг был в приподнятом расположении духа. Он чувствовал, что может стать кем-то замечательным. Кем-то, кто важен для остальных. — Мы сделали это все вместе. Спасибо вам обоим. Отличная у нас получилась команда.

— Чувак! Мы, типа, как единорожья рок-группа! Нам стопудово нужно название! Типа... "Гвоздокруты", или "Штыредёры", или, может, "Палко-кидатели"!

— Эм... Нет, — произнесли Боинг и Лайтнинг в один и тот же момент. — Просто... Нет. — Рты у обоих скривились в смеси недоверия и ужаса.

— Чуваки, вы чего? Я, типа, вообще не понял! Что я сказал? — Оушен выглядел искренне удивлённым их реакцией.

— Мне кажется... — дипломатично начал Боинг, — ...что, если... мы выберем себе название... это слишком отдалит нас от остальных. Мы все должны работать вместе.

— Да, Оушен, — тут же подхватил Лайтнинг. — Нам ведь нужно помогать другим единорогам тоже чувствовать себя частью команды, так? Мы все один табун, верно?

— Да-а!!! — Оушен широко улыбнулся и вскинул голову, так что на глаза ему упала чёлка. — По-братски, чуваки! Все как один табун! А я о чём говорю!

Лайтнинг и Боинг переглянулись, а затем стали укладываться спать.

## Глава двенадцатая: Того и жди, пойдут дожди

Облачная платформа получилась примерно двенадцати метров шириной и более-менее плоская, хотя местами бугристая; ходить по ней было всё равно что по огромной зефирке. Дроплет открыла замечательный способ превращать рыхлый туман в твёрдую "землю" — оказалось, что можно лечь на бок и кататься, раскатывая туман, словно скалкой. Этот процесс очень эффективно разглаживал поверхность, и все члены Лётного отряда время от времени работали пони-скалками, ещё больше расширяя свою "Небесную базу".

Циррус Унцинус носился по облаку как жеребёнок, восторгаясь практически всем вокруг: копал и тыкал копытами облачную материю, восклицал, как всё здесь не похоже на земную физику, как туман можно мять и сжимать, словно какую-то полуматериальную глину. Циррус уже слепил корявую статую пони, два кривых куба и один большой туманный ком, а теперь, кажется, пытался построить целую облачную крепость.

Алекси смотрел, как радуется бывший метеоролог, и думал, что учёные, в сущности, просто большие дети.

Другие члены Лётного отряда заканчивали ужинать. Травяные баранки, сплетённые единорогами, были целиком съедобными — ради чего их, собственно, и сделали, — и несколько пегасов разгрузили свою ношу, чтобы все могли поесть. Первый облачный куб, сделанный Циррусом, пригодился для питья: откушенные от спрессованной облачной материи куски во рту превращались в воду.

Одну баранку они потеряли: оказалось, что хотя сами пегасы легко ходят по облакам и не проваливаются, у травяных баранок таких способностей нет... почти. Прежде чем баранка скрылась под поверхностью облачной платформы, все успели заметить, что она погружается медленно, словно в пудинг. Циррус полагал, что та сила, которой обладают пегасы, каким-то образом устойчиво меняет поведение эквестрийских молекул воды; если так, то возможно было сделать облачную материю настолько плотной, чтобы выдерживать твёрдые предметы бесконечно — или хотя бы достаточно долго, чтобы это могло пригодиться на практике.

Циррус очень увлёкся этой идеей и начал рассуждать о постройке настоящих городов в воздухе; может быть, даже удастся построить здания, выдерживающие твёрдые предметы. Надо будет просто сделать полы из подходящего облачного материала, утверждал он. Алекси подумал, что это звучит как бред сумасшедшего, но, опять же, а что в этом новом мире не было сумасшедшим?.. Раз уж он, Алекси, был теперь крылатым пони, так почему бы не быть и облачным городам — они-то уж точно не безумнее, чем его нынешняя жизнь. Так что почему бы и нет?

К ночи Алекси очень соскучился по Каприс. Соскучился по Пампкин и Ряженке. И даже по тому глупенькому жеребчику Лайтнингу, который всюду бегал за ним. Алекси был частью плеяды из двадцати пяти пегасов, они все вместе устроились на большой безопасной площадке из облачной материи, но, несмотря на множество прижавшихся к нему товарищей, Алекси очень не хватало табуна, оставшегося внизу. Ему было странно одиноко здесь, наверху, под близкими звёздами, где во все стороны простиралась холодная пустая белая гладь. Алекси казалось, что он плывёт на плоту по безбрежному молочному морю.

Завтра они все будут заняты. Завтра они начнут делать облака, чтобы спасти землю внизу.

Идея, как решить эту проблему, принадлежала Черриблоссом.

— Когда я ещё была... там, в Бюро... я помню, как однажды утром все пони поднялись на крышу. Ну, то есть, не только пони... это было ещё до того, как... в общем, мы все были на крыше, потому что там пегасы очищали небо. — Черриблоссом огляделась; все внимательно её слушали. Она не привыкла, чтобы все слушали, что она собирается сказать. — Они все были местные, из Эквестрии, и действительно знали, как летать. Они летели строем, ну, как самолёты на аэрошоу, и все вместе тащили за собой огромный такой клин смога.

— Я тоже это помню! Я был там! — воскликнул другой пегас, бывший корпоративный механик. Раньше он чинил системы очистки воздуха для элиты; больше он ничего не умел и поэтому, став пони, выбрал себе имя Гаскет — "Уплотнитель". — Они словно бы сдирали с неба смог, словно... словно липкую ленту с рулона!

— Это было потрясающе, скажи? — воодушевлённо спросила его Черриблоссом. — Они как бы тянули этот огромный клин, и он изгибался и двигался за ними. Они протащили его сквозь Барьер, и он... просто перестал быть смогом. И они очистили небо! Я впервые в жизни увидела, что небо голубое!

— Я тоже! — не удержалась Дроплет. — Я даже не верила, что небо может так выглядеть! В Сан-Матео... ну, когда я была маленькой... я всегда рисовала небо серым, потому что оно всегда такое и было. Серое! Мне рассказывали, что небо синее там, наверху, над смогом, но... я в это как-то не верила. Зато тогда, на крыше... ух!..

— Выходит, ты тоже там была? — обрадовалась Черриблоссом. — Здорово! Может быть, мы даже стояли тогда рядом друг с другом и сами этого не знали. А теперь мы здесь все вместе!

Алекси хотел узнать побольше об этом пегасьем строе; сам он не видел, как пегасы убирали смог, хотя позже в тот же день оценил результат.

— Черри, а можешь рассказать, как именно они летели? А главное, как ты думаешь, можем мы повторить то же самое?

Черриблоссом на минутку задумалась.

— Ну, это было что-то вроде треугольника... как бы. Как стрела. Один пегас впереди, а остальные за ним, как бы буквой V. Примерно. — Ей явно не хватало слов, чтобы описать увиденное тогда.

— О-о! Они же летели конусом! — вспомнила Дроплет. — Сверху и снизу тоже были пегасы, и тоже буквой V, только в трёх измерениях!

— Да! Точно! — уже увереннее подтвердила Черриблоссом. — И они как бы отставали от лидера, так что... знаю! Они летели спиралью!

— Спираль и конус? Геликс! Пегасы летели строем в виде конического геликса! — Гаскет повернул голову к Циррусу. — Как думаешь? Конический геликс, верно?

— Вообще-то я этого не видел. Меня в то утро как раз конвертировали, так что я всё пропустил, — грустно ответил Циррус. Ему было очень досадно, что он тогда упустил такое зрелище.

— Ну а ты что скажешь? Конический геликс, так? — Гаскет перевёл взгляд на Черриблоссом.

— Гм... я не знаю. "Конический" мне понятно, но... что такое "геликс"? — Черриблоссом вдруг почувствовала себя очень маленькой.

— Геликс — это просто-напросто винтовая спираль, моя дорогая Черриблоссом! Это умное слово, которым пользуются только всякие важные учёные зазнайки вроде меня, — с улыбкой ответил ей Алекси, и она заметно приободрилась.

— Тогда, видимо, Гаскет прав. Это был спиральный конус, или геликс. — Черри недовольно зыркнула на Гаскета, и тот опустил глаза. Он вовсе не собирался выпендриваться перед ней, а просто честно хотел помочь.

— Значит, завтра мы будем тренироваться летать таким строем и посмотрим, как у нас получится, — заключил Алекси. — Если справимся, то попробуем нырнуть в туман и поглядим, сумеем ли мы повторить то, что наши эквестрийские братья и сёстры сделали тогда на Земле! — Он поднял голову навстречу светилу принцессы Луны. — А теперь давайте спать; завтра мы станем настоящими погодными пони!

Настроение у всех было приподнятое; они многого достигли, и у них был план. Неплохо для кучки брошенных новопони, подумал Алекси.

* * * * *

— Хорошо! — Боинг указывал остальным единорогам, какие гвозди и в каком порядке вытягивать из ящика; он хотел убедиться, что нипони не пострадает, если тяжёлая деревянная стенка вдруг упадёт. — Это последний гвоздь, так что отойдите назад и старайтесь держаться по сторонам. Если стенка начнёт падать, отпрыгивайте!

Оушен и Лайтнинг присоединились к Боингу и сосредоточились на гвозде, вбитом в середину верхней кромки стенки. По-видимому, ящики были сделаны на основе кубических деревянных рам, к которым крепились на гвоздях все шесть граней. Странная конструкция, но, вероятно, на то были свои причины. В любом случае, все стенки ящиков были одинаковыми и любую можно было снять, выдернув из неё все гвозди.

Теперь, две с лишним дюжины гвоздей спустя, эта троица отлично научилась управлять объединённой магией; гвоздь быстро выскочил наружу и повис в воздухе, удерживаемый их общей волей.

Стенка ящика осталась на месте.

— Не потеряйте гвоздь! — напомнил Боинг.

— Чувак, не боись, никаких потерь не допустим! — Оушен перехватил гвоздь своей магией и левитировал его к местечку возле ящиков, где они устроили небольшой "садик" из гвоздей, воткнутых в землю среди побуревшей примятой травы.

— Ну... и что дальше, Боинг? — спросил Лайтнинг, неуверенно разглядывая по-прежнему закрытый ящик. — Все гвозди мы выдернули. Почему стенка ещё держится?..

— Отойди-ка. У меня гипотеза, и я задницей чую, как её вытащить... — Боинг опустил голову, нацеливаясь рогом на огромный ящик.

— Ого, чувак, звучит болезненно! — забеспокоился Оушен. — Может, тебе пока отойти по туалетным делам, а мы тут сами справимся?

— Да нет, Оушен, он хотел сказать, что ему пришла идея, — терпеливо объяснил Лайтнинг.

— А, ладно, я понял, — смутился Оушен.

Боинг сосредоточился на деревянной стенке ящика, укреплённой поперечинами, и напряжённо нахмурился. Стенка засветилась одновременно с его рогом и вскоре шевельнулась, отделяясь от ящика.

— Я... так... и думал. Она... просто... чуток... застряла! — Боинг потянул изо всех сил, стенка полностью оторвалась от ящика и с хрустким ударом упала на сухую траву.

Первый ящик был открыт.

Новопони столпились вокруг; всем хотелось посмотреть, что скрывалось в ящике. Тот был забит до отказа, всё пространство внутри заполняла масса припасов и материалов; сразу стало ясно, почему ящики были сделаны такими прочными. Там были камни для фундаментов, заранее подготовленные и обтёсанные; треть ящика занимали тщательно обработанные деревянные детали — Боинг сразу предположил, что это части каких-то сборных построек. Заметный объём приходился на аккуратно сложенные тюки прессованной ткани, напоминавшей что-то вроде брезента. Ещё там виднелось несколько лакированных ящичков с откидными крышками, а всё оставшееся пространство было занято туго набитыми прочными холщовыми мешками.

На одном из мешков Лайтнинг заметил рисунок морковки.

— Семена! Смотрите, видите эти мешки? Я думаю, там семена!

— А вон те ящички... Спорим, в них лежат инструменты. — Боинг окинул взглядом содержимое большого ящика, пытаясь сложить в одну картину то, что увидел. — Я думаю, что нам упаковали набор для сборки готового посёлка. Всё необходимое, чтобы основать новый город. Ткань подразумевает что-то вроде шатров, только, наверное, с жёсткими каркасами. Не самые роскошные, но всё-таки укрытия: жилища, склады, может, даже амбар.

— ПОНИ! СМОТРИТЕ! — Тротски, серо-ореховый земной жеребец, когда-то работавший инструктором по корпоративному менеджменту, встал на дыбы и размахивал передними копытами в воздухе. — ПОСМОТРИТЕ НА НЕБО!

Высоко над толпой новопони сквозь туманную пелену летел строй пегасов. Вслед за их яркими крылатыми силуэтами по небу извивалась толстая неровная облачная змея.

Это был лётный отряд Дроплет, который захватывал туман, переплетал его и стягивал в спираль, а затем сжимал её до тех пор, пока она не образовывала тёмную грозовую тучу. На глазах у изумлённых пони внизу пегасы разбили строй и, обогнув свежесозданное облако сверху, вновь исчезли в тумане.

На высоком холме, возвышавшемся над поникшей травой, устроились Каприс, Пампкин и Ряженка.

"Где-то там, в небесах, — думала Каприс, стоявшая с защёлкнутыми коленями и кормившая Ряженку, — летает мой Алекси. Может, прямо сейчас смотрит на нас сверху и трудится изо всех сил, чтобы принести нам дождь".

Каприс улыбнулась про себя, опустила голову вниз и вбок, чтобы приласкать своего жеребёнка.

— Там твой папа, — прошептала она малышке. — Он летает по небу. Он делает нам дождь, как и должен настоящий пегас. Вот он какой молодец!

Ряженка оторвалась от её соска и облизнулась. Затем подняла голову и лизнула маму в нос. Каприс погладила малышку, Ряженка рыгнула ей в лицо и снова жадно присосалась к маминому вымечку, наслаждаясь перекусом после-завтрака-и-до-обеда. Каприс хихикнула — жёлтая единорожка была такой милой. Она очень радовалась, что имела возможность о ней позаботиться.

— Как ты думаешь, будет сегодня дождь? — спросила Пампкин, поднявшаяся на холм, чтобы проведать Каприс и Ряженку; до этого она ходила смотреть, как единороги открывают ящик. — Очень хотелось бы, а то так жарко!

Уже несколько недель стояла влажная жара. В неподвижном, тяжёлом воздухе становилось трудно дышать, и пот перестал полностью высыхать, отчего всем пони было всё время сыро и неприятно. Все мечтали, чтобы пошёл дождь, воздух очистился и наконец показалось солнце. Всем хотелось снова обедать сочной зелёной травой.

Пегасы сплели из тумана вторую облачную змею. Каприс подумала, что это немного похоже на то, как делается сахарная вата; однажды она видела автомат для сахарной ваты, когда её богатый отец оплатил ей день рождения в цирковой тематике. После того как пегасы слепили второе грозовое облако, в тумане появилась большая прореха и в первый раз почти за два месяца на землю, словно сияющий мёд, пролился солнечный свет.

Новопони плясали в лучах солнца, радостно вопя и славя своих героев-пегасов. Каприс тоже вопила, пока не заметила, что шум напугал малышку Ряженку; тогда она замолкла, сложила ноги и улеглась рядом с юной пони, утешая и успокаивая её.

Солнца становилось всё больше по мере того, как пегасы прибирали туман, сжимая его в тяжёлые тёмные тучи. Затем примерно на час шоу прервалось, видимо, чтобы пегасы могли отдохнуть. После перерыва они снова начали летать строем и до вечера успели сделать четвёртое, а за ним и пятое грозовое облако. На этом они остановились и вернулись на какую-то свою небесную базу; Каприс даже с такого расстояния видела, что пегасы летят тяжело и неуверенно. Было ясно, что у этих разноцветных пятнышек в небе выдался очень нелёгкий день.

Новопони очень хотели распаковать открытый ящик, но Боинг им не позволил; утром почти наверняка ожидался дождь, и было бы ужасно обидно, если бы он испортил припасы.

Единороги нехотя вернули стенку ящика на место и закрепили её двумя гвоздями, воткнув их в старые дырки. Им пришлось напрячь всю волю без остатка, чтобы поднять тяжёлую деревянную панель, и под конец они задыхались и промокли от пота.

Пока Каприс паслась на ужин, её непрерывно осаждали вопросами: пойдёт ли утром дождь, или сперва будет ещё один день сбора облаков, не оставлял ли Алекси каких-нибудь указаний, и всё такое прочее, на что она не могла ответить. Она как могла старалась развеять беспокойство и избегать трудных вопросов; Каприс понимала свою роль и знала, как её играть. В отсутствие главного вожака её задачей было служить запасным лидером табуна, утешать всех и привносить иллюзию уверенности в незнакомом мире.

Как бы ей ни хотелось обратного, она всё-таки поднялась вечером к себе на холм, отдалившись от остальных новопони. Она хотела быть с ними, но понимала, что им нужно, и это пересиливало её собственные хотелки. Новопони требовалось чувствовать, что за ними приглядывают, и сейчас, в отсутствие Алекси, ей пришлось взять эту роль на себя.

Впрочем, это было не особенно трудно; Каприс знала, что с Алекси всё в порядке. Хотя она никак не могла отличить его от других разноцветных точек, которые весь день летали по небу и делали облака, она не допускала и мысли, что он может быть несчастлив; наверное, сейчас он спал где-то на облаке, может, тоже скучал по ней.

А ещё солнце вызвало у неё необычное чувство: яркий свет возбудил её. Она самозабвенно хотела, чтобы Алекси вернулся на землю, прямо сейчас. Сперва это её удивило; но затем она вспомнила, что изучала нечто подобное раньше, до того как войти в клинику 042 в Бюро Конверсии Сан-Франциско два месяца назад.

У эквестриек период течки инициировался точно так же, как и у земных копытных: увеличением освещённости. Каприс запомнилось, насколько мощным был этот фактор: заводчики лошадей в старину могли держать кобыл в охоте просто включая им яркий искусственный свет. Её удивило, почему всё это не подействовало на неё сразу, когда они сюда прибыли, под солнцем и голубыми небесами; возможно, из-за того, что тогда её новое тело ещё не вошло в нормальный жизненный ритм после конверсии.

Но сейчас сомнений не было: после долгого периода тусклого света и вечной хмари золотистые лучи солнца... стимулировали Каприс. Ей стало интересно, не случилось ли то же самое с остальными кобылками-новопони.

— Пампкин?

Её оранжево-чёрная сестрёнка играла с Ряженкой, чтобы утомить жеребёнка перед сном. Пампкин держала в зубах ромашку, а Ряженка пыталась её отобрать. Благодаря длинной шее Пампкин ловко отдёргивала голову, каждый раз удерживая ромашку чуть-чуть за пределами досягаемости малышки, которая явно была в восторге от этой нехитрой игры. Услышав своё имя, Пампкин замерла, и Ряженка, неловко подпрыгнув, выхватила ромашку у неё изо рта. Маленькая пони принялась довольно жевать и сосать цветок, иногда гордо притоптывая передними копытцами в знак победы.

— Что, Каприс?

— У меня есть один вопрос, может, ты сумеешь ответить... Ты не замечала сегодня, чтобы солнечный свет как-то... повлиял... на кобылок? — спросила Каприс со странной интонацией, озадачившей Пампкин.

— Повлиял?.. — Пампкин понятия не имела, что она имеет в виду, но увидеть солнце было, конечно, здорово. Ряженка попыталась ткнуть ромашкой ей в губы: ей хотелось поиграть ещё. Пампкин рассеянно уступила ей.

— Ладно, спрошу прямо. Я думаю, что яркий свет после долгой полутьмы мог... начать вводить меня в охоту. Освещение регулирует репродуктивный цикл пони. Я хочу знать, не проявили ли другие кобылки похожую склонность. Подумала, что, может, ты могла что-нибудь заметить. — Каприс подманила Ряженку к себе, чтобы дать Пампкин время подумать.

— Я этого не знала. В смысле, насчёт света. Я... ничего такого не чувствую. — Пампкин чуть помолчала. — Хотя я уже залетела, так что, может, в этом и дело, а? — ухмыльнулась она.

— Думаешь? — улыбнулась Каприс в ответ. — Ну а что остальные?

— Хм... — Пампкин прикрыла глаза, вспоминая прошедший день. — А знаешь, ближе к вечеру Грассдэнсер была особенно... приветливой... с Голдриветом, чего я за ней раньше не замечала. Теперь я помню, что ещё тогда обратила внимание.

— Любопытно. — Каприс погладила Ряженку мордочкой, пытаясь успокоить её. — Конечно, это было неизбежно, но будет гораздо лучше, если подождать со всем этим, пока мы всё не подготовим: нормальную погоду, приличные дома, надёжный источник соли; водоснабжение, наконец! Мы даже огород поливать сейчас толком не можем! Меня очень беспокоит эта новая проблема, она может привести к куче осложнений. — Ряженка наконец улеглась, устало зевая. — Может быть, нам с Алекси задействовать своё влияние и временно запретить секс, пока всё не образуется? Это будет сложно и подорвёт наш авторитет, но если мы ничего не предпримем, то...

Пампкин деликатно заткнула рот Каприс копытом, заставив её замолчать.

— Помнишь, как в клинике мне было страшно из-за того, что всё теперь по-другому? — Пегасочка неосознанно приподняла крылья; Каприс давно заметила, что они у неё работают как индикатор эмоций. — И тогда ты сказала мне, что мы теперь пони и что я должна это принять, потому что это навсегда? Пони не нужны дома. Пони не нужно, чтобы всё было идеально, им и так хорошо, это-то я усвоила. Я читала рассказы про пони, когда была маленькой. Пони просто живут. — Пампкин посмотрела на Каприс так, словно только что поделилась с ней Величайшим Секретом Вселенной.

Каприс задумалась. Задумалась о своей человеческой жизни: о всех сложных планах, о беспокойстве, о вечных заботах; о том, как отец злился на неё за то, что она не желает становиться обычной корпоративной бездельницей, за то, что она ушла, за то, что отказалась быть его игрушкой... Пони просто живут. Отчасти поэтому она так хотела понифицироваться; чтобы жить здесь и сейчас, свободной от бесконечных и бесплодных человечьих раздумий и схем.

В человечьей жизни Каприс пыталась быть как можно более дикой, как можно более радикальной, вечно старалась скрыться от вездесущего контроля. В конечном счёте ей пришлось сбежать совсем, но только после серьёзных модификаций и киборгизации. Они не помогли; сколько бы она ни играла в Сингулярность, это никак не мешало её отцу приходить к ней в комнату по ночам. Вспоминать было больно не меньше, чем чересчур много думать.

Но теперь она была в Эквестрии. Она перестала быть человеком. Она была пони, и её прежняя жизнь умерла и исчезла, словно была сказкой про предыдущую инкарнацию, словно закончилась много столетий назад. Она была пони в совершенно новом мире. Здесь было только сейчас. Здесь будет только сейчас.

Пони просто живут.

— Знаешь, маленький ангел... — Пампкин очень нравилось, когда Каприс её так называла, и она радостно взмахнула крыльями, — ...иногда мне кажется, что из нас двоих ты более мудрая.

— Да ладно, Каприс! — хихикнула пегасочка. — Но спасибо. Я знаю, что я не самая умная пони в округе, но и я порой бываю права. Я права?

— Более чем, сестрёнка. А теперь давай спать. Думаю, завтра нам может грозить гроза!

Сёстры весело рассмеялись. Если завтра удастся сделать дождь, они ещё на шаг приблизятся к своей заветной цели: создать настоящее эквестрийское сообщество здесь, на краю земли.

* * * * *

Первая капля, блестящий водяной шарик, крутилась и колыхалась, падая с эквестрийского неба. Набирая скорость, она начала слегка удлиняться, направляясь в бурый мир внизу. По её миниатюрной поверхности стремительно пробегала рябь, вызванная налетавшими звуковыми волнами, когда звуки грома отражались от земли.

Наконец первая капля упала с утреннего неба и приземлилась прямо на нос бледно-зелёной пони. Её звали Киви; когда-то её родители переехали в Сан-Франциско с корпоративной мегаплантации в Новой Зеландии, спасаясь от перенаселения и радиации. Капля разбудила Киви от сладких снов о жеребце, с которым она наконец заговорила вчера, после того как вдруг вернулось солнце.

Киви мотнула головой, стряхивая щекотную каплю.

Ещё одна капля попала ей в ухо. Прямо внутрь! Фу-у! Киви снова затрясла головой; капля была холодная. И вдруг до неё дошло. Вода. Падает с неба.

Киви вскочила на ноги; капель становилось всё больше. Другие пони тоже поднимались, и их радостные выкрики разбудили оставшихся засонь. Дождь! Пошёл дождь! Настоящий!

Где-то высоко у них над головами на самой большой и самой хмурой туче стоял Алекси. Он улыбнулся, сперва чуть заметно, затем во весь рот. А затем взвился на дыбы как можно выше и с размаху ударил копытами по туче, как Укко, как Зевс, и снизу из неё полыхнула яркая-преяркая вспышка.

БУ-У-у-у-У-У-у-у-У-У-М-М-М-м-м!!!!

## Глава тринадцатая: В обычных палатках

После дождей наступил ясный день. Солнечный свет, тёплый и золотистый, лился с небес, заставляя всё вокруг сиять и зажигая на мордочках улыбки. Сохнущая шёрстка блестела праздничными цветами на боках новопони, собравшихся в центре Базового лагеря. Всё вокруг так и гудело, ведь ящики наконец-то начали открываться.

Содержимое части из них уже левитировали наружу и разложили вокруг на земле: здесь были груды строительных материалов, сиявшие на солнце, коробки и банки с припасами, ящики с инструментами, а также мешочки с семенами и продуктами. Возле самого первого ящика на траве было расстелено широкое полотно, выкроенное и сшитое в форме огромной палатки. Его материал был раскрашен яркими цветами и явно создавался, чтобы выдерживать непогоду.

— Это каркасный шатёр с люкарнами. — Угольно-чёрный единорог с красной гривой потрогал тяжёлый разукрашенный холст блестящим чёрным копытом. Звали этого пони Ренессанс, и когда-то он был членом "Общества творческого анахронизма".

На Земле он и его многочисленные единомышленники превратили целый квартал в трущобах на Маркет-стрит в непрерывную реконструкцию начала шестнадцатого века. До Коллапса подобные увеселения устраивались для туристов и назывались "ярмарки Возрождения". Фактически, это были места, которые позволяли историческим реконструкторам зарабатывать на их собственном хобби. Они устраивали представления для зрителей, продавали еду и сувениры, так что в конечном итоге все оставались довольны.

Однако в мире, где деньги утратили всякое значение, где у большинства людей не было работы, а все надежды заменял ежедневный паёк, ярмарки лишились финансового смысла. Без работы у людей в трущобах оставались груды свободного времени, у них были руины, которые можно понемногу растаскивать, и у них были мечты. Рен жил прямо на "Вечной ярмарке Маркет-стрит", как её называли, и проводил круглые сутки в нескончаемой фантазии о рыцарях и замках посреди пост-сингулярных руин Сан-Франциско.

Когда в океане возникла и начала расширяться Эквестрия, человек, которому было суждено стать единорогом Ренессансом, ощутил небывалую надежду и радость. Вот была вселенная, которая здорово походила на самые заветные его мечты, с тем лишь заметным отличием, что ходить по ней полагалось на четырёх ногах вместо двух. К тому моменту, как Бюро Конверсии Сан-Франциско без проблем проработало полгода, он набрался достаточно уверенности, чтобы решиться на эмиграцию.

На Земле Ренессанс был никому не нужным обитателем фавелы, эксцентричным даже по меркам трущоб. Здесь же, в Экспонентных землях Эквестрии, он стал самым важным пони на свете — по крайней мере для группы новопони, пытавшихся разобраться в содержимом двадцати ящиков, оставленных единорогами Королевского Корпуса.

— Откуда ты всё это знаешь? — удивилась Дроплет. Этот единорог называл один предмет за другим, как будто всю жизнь прожил в Эквестрии. — Может, ты засланный? Урождённый эквестриец, тайно присланный, чтобы помогать нам? Или ты попросту всё это выдумываешь?

Рен засмеялся.

— Да просто это именно то, что я люблю! Я изучал подобные штуки много лет. Мне просто... нравится всё это.

Единорог широко улыбнулся и блеснул золотыми глазами. Ренессанс был эффектным жеребцом, и Дроплет поймала себя на том, что любуется им, пусть даже его познания, мягко говоря, вызывали у неё сомнения.

— Как, говоришь, оно называется? — Дроплет уже наполовину забыла, но заодно решила проверить, не придумывает ли Рен это всё.

— Каркасный шатёр с люкарнами. Видишь вон те треугольные штуковины? — Рен указал копытом на кучу готовых деталей, похожих на островерхие скворечники. — Это и есть люкарны, они служат для вентиляции, а также для украшения законченного здания. Шатры были в ходу в военных походах и на турнирах. Фактически это как складной дом.

Ренессанс подошёл к большому холщовому полотнищу, разложенному на траве.

— Вот, посмотри сюда. Это будущая крыша шатра. С рисунком в виде спирали — должно выйти довольно красиво, кстати. Она образует нечто вроде конуса, а люкарны вставляются вон в те прямоугольные прорези. — Рен аккуратно вышел на расстеленный по траве холст и показал на отверстие в нём. Он старался ступать очень осторожно, чтобы не повредить ткань копытами.

На Дроплет это начало производить впечатление:

— Так ты правда всё это знаешь? Но... это же из Эквестрии! Это не земные вещи!

— Но могли бы быть. — Рен отошёл назад. — Если не считать пары исторических несоответствий, этот шатёр смотрелся бы как родной на Земле в тысяча пятьсот тридцатых или сороковых. Разумеется, он намного больше и в нём явно будет больше одного этажа, чего в тогдашних земных шатрах точно не бывало, и цвета совсем не те, но общая конструкция вполне могла появиться где-то на нашей бедной старой планете.

— Но почему?.. Как?.. Откуда в Эквестрии могли взяться вещи, настолько похожие на что-то из нашего мира?.. — Дроплет была озадачена, и это ещё мягко сказано.

— Я мог бы сослаться на параллельное развитие, но даже сам себе бы не поверил. — Рен левитировал один из краёв необъятного полотнища и встряхнул, разглаживая и расправляя его. — Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему нас называют "пони", а не как-то ещё?

— Н-нет, не очень. Не так чтобы.

Дроплет казалась чем-то отвлечённой. По правде сказать, так оно действительно и было: яркий свет солнца, сиявший на мускулистых фланках Рена, завораживал её, и ей было досадно, что она никак не может понять почему. Дроплет провела взглядом по блестящей чёрной шерсти, изучая, как свет играет на мускулах Рена. Рен продолжал что-то говорить, но...

— ...Слово происходит от имени "Эпона", которое принадлежит древней богине лошадей, которая... Эй... С тобой всё в порядке?

Рен заметил, что у Дроплет явно какие-то трудности с вниманием.

— Что?.. А, да! В порядке! Прости. — Дроплет отвела глаза в сторону, почему-то смутившись. Почему? Она никак не могла взять в толк. — Эм... пони, Эпона, древняя богиня, да.

Рен, который наконец уловил, что было не так с Дроплет, тихо улыбнулся про себя и продолжил:

— Коротко говоря, почти в каждой земной культуре в той или иной форме присутствует богиня лошадей, и все они так или иначе выглядят как Селестия. Я думаю, она бывала там раньше.

Дроплет встрепенулась:

— Ты думаешь, Принцесса Селестия посещала Землю?

— Зачем нас спасать? — спросил Рен и выжидательно замолчал.

— Я не понимаю.

— Зачем нас спасать? К чему все эти хлопоты? — Рен пнул копытом пожелтевшую траву, прибивая стебли к земле. Под ними обнаружился крохотный зелёный росток: трава начинала отрастать.

— Ну... я слышала, что ей нужна Земля, — попыталась припомнить Дроплет. — Что-то насчёт того, что Эквестрии нужна... жизненная сила планеты... или что-то такое. Или, может, масса, или что-то ещё. Короче, я знала одного парня, который утверждал, что всё это — одно большое вторжение, чтобы отобрать у нас Землю.

Дроплет становилось жарко, даже несмотря на гуляющий ветерок. Пегасы обнаружили, что, проделывая дыры в облачном слое, можно управлять движением воздуха над землёй, и теперь все новопони могли наслаждаться лёгкими бризами.

— Она могла бы подождать, пока нас не станет. Люди и так были на грани исчезновения — Земля уже мертва, или почти мертва, а весь человеческий род кое-как тянет на жизнеобеспечении, цепляясь за существование с помощью техники. Мы просто обуза, с нами много проблем, так зачем спасать нас? Можно было просто подождать пару десятков лет. Что они для бессмертной?

Рен подошёл к Дроплет с другой стороны, любуясь... гм... пейзажами. Её... ландшафты... так и манили взгляд.

— Эквестрийцы более сострадательны, чем люди. Они не могли просто сидеть и смотреть, как мы вымираем, они... хм, вообще-то, они вроде именно это и делали несколько веков или даже тысячелетий, пока мы грызлись друг с другом... хм. Я не знаю! Так почему же? — Дроплет глянула в сторону ящиков, которые единороги продолжали разгружать при помощи магии: рулоны тканей, груды строительных материалов, мешки с разными принадлежностями.

Им удалось открыть уже три ящика из имевшихся двадцати, и пока что их содержимое в основном состояло из компонентов для постройки каких-то зданий. Новопони начинали подозревать, что ящики представляли собой готовую к сборке деревню и что изначальной задачей единорогов Королевского Корпуса было "наколдовать" им эту деревню из составных частей. Теперь же им предстояло проделать всю эту работу самим, но сначала нужно было понять, что же именно они должны построить.

— Существует много легенд о белой богине лошадей, в некоторых у неё даже есть любовник-человек. А другие изображают её как ведьму или фею. — Ренессанс подошёл ближе к Дроплет и заметил, как она при этом слегка задрожала. — Может быть, Селестия возвращает старый долг. Может быть, когда-то давным-давно какой-то человек много значил для неё, или, может, она увидела в людях что-то, что стоит спасения. Но я думаю, что она точно когда-то побывала у нас, потому что иначе ей нет никакого смысла возиться с людьми. Однако вот мы здесь — в других телах, но живые, спасённые от самих себя. Ты только вдумайся в масштабы этой благотворительности!

— Благотворительности?.. Пожалуй, я никогда не задумывалась об этом с такой стороны.

Дроплет начала понимать, что же именно её отвлекает. Она ощущала сильнейшее желание потереться об этого блестящего чёрного жеребца. Испытать, каково это будет — почувствовать его своими боками, своими фланками в этом замечательном новом теле. Она чувствовала... влечение к нему. Влечение к жеребцу.

— Ты счастлива?

Рен склонил голову, чтобы заглянуть Дроплет прямо в глаза. У неё тоже были жёлтые глаза, как и у него. Ему это нравилось.

— Ч-ч-чего? — Дроплет не нашлась, что ответить. О чём он спрашивал её? Неужели заметил, как она на него пялилась?

— Быть пони. Ты счастлива быть эквестрийкой? Более счастлива, чем когда была человеком? — Золотистые глаза Рена настойчиво смотрели на неё.

"А, окей, — подумала Дроплет, — теперь понимаю".

— Да. О, конечно же да. Я больше чем счастлива. Я ещё никогда не бывала так рада. Я... я думаю, мне очень нравится быть пони. Я даже... благодарна, наверное. Очень... благодарна.

— Может, когда-нибудь у нас будет возможность лично сказать об этом Селестии. Это просто невероятный акт доброты, невероятный дар: "Идите к нам, станьте нами и живите полной радости и чудес жизнью в прекрасном зелёном мире". Когда я впервые услышал, как она это сказала, я сначала подумал, что это всё шутка, просто реклама какой-нибудь новой голопрограммы. Но затем появился логотип Корпоративной Службы Новостей, и оказалось, что это взаправду. Я целый день разрывался, не зная, то ли мне плясать от радости, то ли сердиться на себя за то, что поверил в какую-то сказку.

Рен задумался о чём-то, прижав к голове уши, но через секунду они снова встали торчком:

— Она не была обязана нас спасать. Она могла бы забрать Землю без лишних хлопот, надо было только подождать пару десятков лет. Все люди уже вымерли бы к тому времени. Но она не стала. — Лицо Ренессанса просветлело. — Ей нужно было дождаться, когда мы изобретём нанотех, конечно же, чтобы понификация стала вообще возможной. Но Селестия не дала нам всем вымереть. Она наблюдала за нами веками. Я правда верю в это.

— И вот поэтому у нас есть классный шатёр с люками, или как его там? — Дроплет улыбнулась Рену; его глаза были даже более золотистыми, чем её собственные. И они сияли на солнце, как золотые монеты.

— Каркасный шатёр с люкарнами. И спиральным рисунком на куполе. Да.

Рен принюхался к воздуху — он теперь был прохладным, и сладким, и немножко пах, как Рен заметил... ею.

— Так, по крайней мере, эту конструкцию называли люди. Не знаю, как она называется у коренных эквестрийцев. Но у них таких много, это было видно ещё во Встречай-городе.

— Я, кажется, видела что-то подобное в первых голотрансляциях из Эквестрии! Я помню дома с соломенными крышами, словно из времён Шекспира, и... высокие постройки вроде палаток. Это ведь будет одна из них, да? — Дроплет обвела взглядом холст и кучу деревянных распорок, которые должны были сформировать остов будущего здания. — Мне уже не терпится увидеть, какой она будет!

Рен снова принюхался. Луна милостивая, как же от этой милой пегасочки сегодня замечательно пахло.

* * *

Алекси и Каприс лежали бок о бок на вершине холма, греясь на солнышке, и глядели вниз на толпу пони, оживлённо разбиравших содержимое ящиков, по мере того как их удавалось открывать. Пегасы летали над их головами или стояли сверху на ящиках — при помощи верёвок, которые обнаружились среди припасов, они могли служить для других пони живыми вертолётами, поодиночке или группами поднимая и перенося тяжёлые вещи.

Все единороги были заняты тем, что левитировали и раскладывали предметы из уже открытых ящиков, а также вытягивали гвозди из оставшихся. Земные пони помогали им, таская вещи копытами и зубами, а некоторые даже практиковались со множеством найденных в ящиках инструментов; другие возделывали быстро разраставшийся сад, устроенный возле большого пруда прямо за границей Базового Лагеря.

— Нам нужно будет как-то назвать наш метрополий, когда мы его построим, — заметила Каприс. Она вычёсывала Алекси гриву, распутывая его волосы зубами и укладывая их один к одному при помощи губ. Хотя само по себе это было мирным и заботливым занятием, дело заключалось ещё и в том, что Каприс просто не могла надышаться запахом Алекси. Это был приятный способ испытывать совместную близость, и он на удивление сильно одурманивал её. — Мммм... твоя грива... ей так сильно досталось от этих хмурых грозовых облаков! — Каприс положила голову поперёк его спины и полной грудью вдохнула его восхитительный аромат.

Алекси, в свою очередь, старался лежать как можно тише. Ухаживания Каприс привели его в такое щекотливое состояние, что просто о том, чтобы встать, ему было даже подумать страшно. Каприс объяснила ему свою теорию о том, как солнечный свет влияет на половые циклы эквестрийцев, и теперь пегас отлично понимал, на что она сейчас настроена. Физиология эквестрийцев обладала на удивление мощными способами показать, кто и кому... интересен. Алекси было очень нелегко, потому что он буквально носом чуял этот самый интерес Каприс. Его поражало, насколько сильным и притягательным был её запах, и Алекси становилось всё труднее оставаться приличным джентльпони. Это требовало от него твёрдой силы воли. Да, прямо-таки несгибаемой.

— Мы могли бы назвать наш город Экснес, это такая старинная норвежская коммуна, откуда... — Алекси тут же потерял мысль. Каприс что-то делала с его левым ухом, и это... это было... — ...О чём мы сейчас говорили?

— По-моему, ты о чём-то меня попросил... — сказала Каприс, продолжая покусывать его за ухо. Ей нравилось, как он вздрагивал, когда она проводила внутри уха языком. — Звучало это, кстати, восхитительно неприлично.

— Каприс! — Алекси отдёрнул голову, чем персиковая пони осталась ужасно недовольна. — Это просто название так произносится, там мои предки жили. Я бы ни за что не сказал своей персиковой принцессе ничего неприличного!

— А жаль. — Каприс искоса поглядела на Алекси, затем ласково улыбнулась. — Скажи это слово ещё раз, два раза подряд, я хочу послушать.

Алекси поглядел на неё очень озадаченно, но подчинился:

— Экснес, Экснес, — сказал он и тут же скривился. — Каприс!..

Каприс захихикала, как маленькая кобылка, плюхнулась на него сверху и, скатившись по спине, стала делать вид, что царапает его мордочку копытцами, как котёнок.

— Как скажешь, милый, — промурлыкала она.

— По-моему, тебя не мешало бы окунуть в воду, моя персиковая радость, — заметил Алекси, пытаясь укусить её за вытянутые ноги. Он просто не мог удержаться.

— Лично я предпочла бы поваляться в сене.

Каприс взглянула на него так, что у Алекси на секунду перехватило дыхание. Некоторое время они смотрели друг на друга, а затем начали смеяться. Алекси отвёл взгляд и посмотрел в сторону табуна новопони, оживлённо сновавших у подножья холма. Где-то там Пампкин гуляла сейчас вместе с Ряженкой. Алекси перевёл взгляд на Каприс, лежавшую на спине, затем опустил голову и поцеловал её, куснув за губу.

— Хочу тебе напомнить, что у нас уже есть один жеребёнок. Не ты ли беспокоилась, что наш табун ждёт взрыв рождаемости, minnun pikku ponini?

Алекси поднял голову выше и увернулся от ещё одного поцелуя. Каприс явно не хотела останавливаться только на одном, а покусывание губы её только раззадорило.

— Ой, фу. — Каприс надула губки. — Пи-пи. Ка-ка. Фуки! — Внезапно, она улыбнулась до ушей. — Возьми меня. Возьми-и меня-я-я. Сделай меня пони. Я знаю, ты ведь хочешь.

— Каприс?.. — Алекси так и опешил.

— Вот что я сказала Бет, тогда в Бюро. Я подошла к её столу и так прямо ей и сказала.

— Что, правда? Ты сказала такое бедняжке Бетани? — Алекси усмехнулся, представляя себе это.

— Я каталась по всему её столу, повторяя: "Возьмите меня-я-я! Ну возьмите! Я стра-а-ашно хочу понячьего соку!" — Каприс заворочалась у него под боком, изображая, как делала это в Бюро.

— Не могла ты такого сказать! Или могла?..

Каприс скрестила копыта на груди:

— Клянусь бородой Селестии, всё так и было, слово в слово, — ответила она насупившись.

— У Селестии нет никакой бороды... по крайней мере, я о ней не слышал... и, по-моему, ты просто дурачишься и рассказываешь несчастному Алекси сказки! — Алекси попытался сделать суровое лицо, но у него было такое чувство, что рот, растянувшийся до ушей, его изрядно в этом подводил.

— Я, кстати, всё ещё, — сказала Каприс с совершенно невинным видом. "Будто ангел", — подумал Алекси.

— Всё ещё... чего? — удивился пегас. Уследить за Каприс в разговоре, когда на неё находило определённое настроение, было необычайно трудно.

— Хочу соку, — произнесла она таким тоном, что целый экипаж матросов во главе с боцманом заставил бы покраснеть.

— КАПРИС!!!

Это было уже слишком. Одну очень непослушную пони давно пора было подвергнуть наказанию в виде дутья в пузико. Алекси с жаром принялся за дело, и вскоре Каприс уже заливисто хихикала, дрыгая в воздухе ногами и отчаянно пытаясь не попасть копытом бедному Алекси по голове.

* * * * *

Ниже по склону холма, на полпути от подножья к вершине, Пампкин вела Ряженку домой. Малышка явно проголодалась и всё время пыталась пососать вымечко у бедной пегаски, и той приходилось аккуратно отталкивать жеребёнка, чтобы та дала ей спокойно идти.

— Нет, глупенькая, если бы у меня было, я бы тебе сразу дала. Подожди до мамы!

Пампкин вздохнула. Ряженка пока ничего не могла понять, так что оставалось только терпеть.

Они очень весело провели вместе день. Ряженка нашла красивые голубые цветочки, пробивавшиеся среди сухой травы. Они вместе полакомились свежевыросшими ромашками; Пампкин понравилось вкусное сладкое угощение, а Ряженка сорвала одну ромашку и долго сосала и мяла её во рту. Малышке, по-видимому, нравились цветы, пусть даже она пока ещё не была готова их есть.

Самым волнующим событием дня, конечно, стала встреча с бабочкой. Не особенно красочная, с простыми белыми крыльями, но она была настоящая, живая и весело порхала. Пампкин не знала, откуда она тут взялась, но появление бабочки её очень обрадовало. Они с Ряженкой долго ходили за ней, пока не испугались, что могут заблудиться. Новость, что хотя бы какие-то насекомые тут водились, где бы они до этого ни прятались, наверняка должна была заинтересовать Каприс, да и всех остальных тоже.

Когда над покатым склоном уже показалась вершина холма, Пампкин услышала, как Алекси шумно дует Каприс в живот, а та заливается смехом, как жеребёнок. Пампкин остановилась и опустилась в траву. Ряженка тоже встала рядом и в недоумении переводила взгляд то на Пампкин, то на Каприс, не зная, куда ей идти и что дальше делать.

Наконец Пампкин тихо поднялась и стала спускаться обратно.

— Пойдём со мной, Ряженка, пойдём, — зашептала она, склонившись к единорожке. — Давай оставим их ненадолго одних. Пойдём, посмотрим на ящики, хорошо?

Ряженка не очень хотела опять спускаться с холма, но и подниматься в одиночестве ей было не в радость, так что она нехотя последовала за Пампкин. Было очевидно, что малышка уже совсем проголодалась, и на этот раз Пампкин решила просто остановиться и позволить жеребёнку делать с её вымечком всё, что она захочет. Через какое-то время Ряженка сдалась и бросила свою затею — похоже, молочный бар всё-таки был закрыт. Единорожка печально повесила ушки.

— Ох, ты моя бедняжка. — Пампкин погладила единорожку мордочкой и прилизала ей гриву. — Я понимаю, ты сейчас голодная, но потерпи немного. Давай дадим им ещё пару минут.

Ряженка оживилась, почувствовав просящий тон, и завиляла хвостиком, словно щенок.

Дойдя до подножья холма, Пампкин опять уселась на траву и принялась нянчить малышку.

— Какая же ты лапочка. Я просто уверена, вы с моим жеребёнком станете самыми лучшими друзьями.

Пампкин начала лизать Ряженку за ушками — это всегда её успокаивало. Минуту спустя маленькая единорожка и вправду закрыла глаза, и на её мордочке расцвела блаженная улыбка.

## Глава четырнадцатая: В стране одноруких

Инструкция по сборке, найденная в шестом ящике вместе с небольшой библиотечкой книг, вызвала восторженные вопли у Рена и Дроплет. Вскоре, однако, они сменились печальными вздохами, когда оба поняли, что инструкция написана на эквестрийском и для них нечитабельна. Но потом, снова к их радости, оказалось, что несколько других новопони действительно слушали на уроках эквестрийской речи и письменности в Бюро. Эти прилежные — к счастью — пони могли переводить, хоть и с трудом, мешанину чёрточек из инструкции.

Собрать из готового набора каркасный шатёр оказалось не так-то просто. Это была не какая-то там палатка, а полноценное здание, только со стенами из ткани. Для начала требовалось подобрать подходящее место, а потом подготовить почву для фундамента.

Новопони выбрали местечко неподалёку от своего единственного дерева, воображая, что когда-нибудь вокруг дерева появится небольшой сад для украшения будущей городской ратуши. Таково было назначение этого шатра: служить центральным зданием, при необходимости способным укрыть всю колонию. По случайности, ящик, содержавший в себе самую первую постройку, и открыт был одним из первых.

Пони очень нуждались в этом шатре: им требовалось место, чтобы складывать вещи, укрывать их от плодов пегасьего труда, но главное — им было необходимо ощущение будущего, вера, что они выживут независимо от того, найдут их когда-нибудь или нет.

В третьем по счёту ящике нашлись землекопные инструменты: лопаты, грабли, заступы, ручные — точнее, копытные — буры, даже кирки и топоры. Учиться всем этим пользоваться пришлось методом неуклюжих проб и ошибок — иногда довольно опасных. Некоторые пони отступались, заявив, что это невозможно без рук. Однако выяснилось, что они ошибаются.

Челюсти эквестрийцев оказались невероятно сильными и гораздо более длинными, чем понибудь думал. Вполне логично: челюсти землянских копытных были точно такими же крепкими и массивными, и новопони уже успели обнаружить, насколько у них длинные языки. Таким языкам надо было к чему-то крепиться, и этим "чем-то" и были челюсти, гораздо более крупные, чем можно было судить по размеру ртов — опять же, всё как у землянских лошадей.

Мощные прочные челюсти в сочетании с широкими плоскими зубами позволяли новопони крепко удерживать инструменты и прикладывать к ним большую силу. С точностью было сложнее; но постепенно новопони убедились, что их длинные подвижные шеи обладают гибкостью, не уступающей человечьей руке.

Земной пони Голдривет выразил это лучше всех: в строительстве и применении инструментов пони были всё равно что очень сильные однорукие люди. Конечно, копыта тоже были полезны, особенно чтобы удерживать предметы на месте, но с инструментами сравнение Голдривета попадало в точку.

Работая вместе, пони могли сделать всё, что могла бы сделать армия одноруких людей, или даже больше: пони были от природы "заточены" на совместные действия. Единорог Боинг восхищался способностями эквестрийцев.

— Знаешь, — сказал он однажды вечером Гаскету, когда они отдыхали после ужина, — на Земле я был большим фанатом научной фантастики. И вечно спорил с... одним своим другом насчёт того, что никакой разумный вид не может возникнуть без какого-то эквивалента рук. Я был абсолютно уверен, что ни одному существу не развить технологию без пары хватательных органов. Двух минимум, и обязательно с противостоящим пальцем!

Боинг ненадолго задумался.

— Пожалуй, можно сказать, что я был и прав, и неправ. Наши шеи и челюсти вместе действуют как рука, и хватка зубами заменяет большой палец. Но у нас нет второй "руки", только копыта; ими можно толкать и держать, но нельзя схватить. У нас есть лишь один хватательный орган — по крайней мере, на первый взгляд. Но на самом деле у нас их много. Гораздо больше двух. У нас есть все мы! Забавно, что я никогда не включал сотрудничество в свои расчёты.

— А знаешь, — ответил ему тогда Гаскет, — если вдуматься, то для людей сотрудничество между собой всегда было запасным вариантом. Видимо, в том и дело. А для пони это первый и главный вариант. Может, это и есть настоящее различие между нашими видами.

Перед возведением шатра нужно было построить фундамент, а для этого сперва расчистить место от травы. Площадку для нового здания новопони подготавливали, орудуя инструментами в зубах; силы у них было хоть отбавляй, но с точностью возникали проблемы — слишком уж непривычно было думать о голове и шее как об одной большой руке. Однако со временем площадка была расчищена, выровнена и готова для стройки.

Под началом Лайтнинга, Оушена и Боинга единороги установили каменный фундамент; каждый камень был обтёсан и пронумерован в соответствии с инструкцией по сборке. Дальше настала очередь деревянного первого этажа, по большей части упакованного во второй ящик; чистые, тщательно выделанные доски подходили друг к другу идеально, как детали головоломки — хотя один из камней фундамента пришлось подправить из-за мелкой ошибки.

Голдривет и Тротски как будто родились с молотками в зубах; вместе с бирюзовой единорожкой, выбравшей себе имя Аврора, они сколачивали первый этаж. Аврора левитировала на нужные места деревянные шпильки и гвозди, а Тротски и Голдривет вбивали их на место. Оба изумлялись, что работа молотком, зажатым в зубах, совершенно не причиняет им головной боли — как и "боксёрского слабоумия", — и даже зубы от неё не ноют. Очевидно, эквестрийские тела могли безо всякого вреда переносить такие нагрузки.

Когда дело дошло до внешнего каркаса и второго этажа, единороги оказались просто незаменимы — они удерживали магией распорки и подкосы, позволяя земным пони крепко прибить их куда надо. Пегасы тоже не стояли в стороне: они поднимали балки, сколачивали труднодоступные узлы, носили детали и инструменты на быстро растущий второй этаж. С помощью верёвок они даже таскали туда и обратно земных пони заодно с инструментами.

Наконец в шестом по счёту ящике обнаружили набор для сборки лестницы; всем стало немного стыдно, что его не вскрыли раньше, ведь лестница упоминалась в инструкции и по-хорошему её следовало установить до того, как приниматься за второй этаж. Но новопони учились; и работа как-никак двигалась.

Когда пегасы не помогали земным пони и единорогам на стройке, они продолжали заниматься погодой. С каждым днём они становились сильнее просто за счёт того, что всё больше и больше летали; теперь большинство легко могло взлететь с земли к Небесной базе, почти не запыхавшись. Циррус практически переселился на Базу и спускался вниз, только чтобы поесть. Его полностью захватили исследования тайн облачной материи, и он уже превратил свой корявый экспериментальный облачный форт в заготовку небесного замка.

За те полтора месяца, которые ушли на постройку шатра, над Базовым лагерем ни разу не устраивали дождь. Вместо этого пегасы всё больше и больше расширяли свои дождевые угодья над местностью вокруг четырёх холмов, заполняя пруды и озёра, стараясь делать грозовые облака побольше и поэффектней и озеленяя землю как можно дальше и шире.

Всё больше смелея, пегасы осваивали приёмы, упрощающие работу; они нашли способ лепить из тумана облака, которые дальше росли самостоятельно, втягивая в себя окружающий туман. Это открытие резко увеличило производство облаков, и Гаскет даже предположил, что можно сделать устройство, непрерывно изготавливающее облака. Дроплет придумала, как устраивать цепную грозу с дождём: если развесить облака вплотную друг к другу, то один удар копытом мог запустить каскад молний и начать дождь на очень большой площади. Один такой смелый эксперимент с цепочками облаков подарил Дроплет прозвище: теперь её звали Дроплет Проливная, и, если бы не слаженная работа всех пегасов разом, она полностью затопила бы Базовый лагерь.

Теория ветра пегасам пока не давалась; они понимали, что он подчиняется неким законам, но никак не могли их уловить. У них получалось делать ветер, иногда даже очень сильный, но процесс казался совершенно непредсказуемым.

Было ясно, что ветер как-то зависит от нагревания земли солнцем, от теней под облаками и ещё от множества факторов, включая размер и расположение прорех в слое тумана и того, насколько чистое небо в целом; на него влияло даже само по себе присутствие облаков. Однако и с учётом всего этого пегасы пока упускали какие-то важные нюансы. Именно из-за нехватки понимания Дроплет чуть не смыла Базовый лагерь. Но всё равно все пони соглашались, что ветер очень приятная и полезная штука — если только с ним не перебарщивать.

По мере того как пегасы раздвигали границы зелёной земли, появлялось всё больше насекомых; одна пони, единорожка по имени Дрэгонфлай, увлекалась энтомологией и предположила, что в начале засухи насекомые укрылись под землёй и вылезли только теперь, когда установилась погода. Звучало вполне правдоподобно.

Примерно через два месяца после начала постройки первый шатёр города наконец был почти готов. Пегасы и единороги сообща натянули на деревянный каркас огромные полотнища ткани. Верх накрыли просторной круглой крышей, а затем установили в прорези островерхие люкарны. Законченный шатёр выглядел как в фэнтезийном голофильме, что было вполне логично для волшебной страны говорящих пони.

Алекси стоял рядом с Каприс перед почти достроенным шатром. Тот был восьмигранным, с конической крышей. Прочные полотняные стены были окрашены в светло-жёлтый цвет с орнаментами в виде вьющейся лозы по углам, а по крыше бежала ярко-красная спираль. Следуя инструкции по сборке, пони нашли в десятом ящике и установили на самый верх крыши флаг: королевское знамя Эквестрии, с солнцем и луной.

Внутри шатра скрывался деревянный каркас, усиленный диагональными балками. Пол на обоих этажах, соединённых изящной деревянной лестницей, был застелен чисто выструганными досками. Со временем планировалось расставить повсюду сундуки, стеллажи и столы — как только их соберут из наборов, хранившихся в девятом ящике. Оставалось ещё установить нижние окна по бокам, плюс возникли проблемы с дверным проёмом, но всё это были уже мелочи.

Первый шатёр города возвышался посреди Базового лагеря как столп цивилизации и технологии пони. Это было настоящее чудо, и поэтому Алекси и стоял сейчас перед ним в окружении всей колонии, возвещая, что для бедных потерянных новопони настал новый день и поворотная точка в судьбе.

— Мы прошли долгий путь! — провозгласил он, чувствуя себя полностью в своей стихии: во время работы в Бюро он как раз больше всего любил делать объявления, и именно этим сейчас и занимался. Более того, у него теперь даже была неплохая акустическая система.

Среди прочего в седьмом ящике нашлось что-то вроде мегафона; при первом же взгляде на это удивительное устройство единороги оценили, каких высот можно достичь, если как следует изучать магию. В коническом корпусе был закреплён небольшой стеклянный пузырёк, внутри которого виднелась какая-то сложная металлическая загогулина. Она медленно вращалась в пузырьке, постоянно светясь тем же чародейным светом, что и единорожьи рога. Назначение её было очевидно: некая магическая батарея, или, может, чаротронный генератор. Нипони не знал, было ли заклинание в пузырьке постоянным или оно должно было со временем разрядиться, но в любом случае звук оно усиливало отлично.

— Нас бросили здесь почти пять месяцев назад, — продолжал Алекси. Несколько новопони вели счёт дней с момента прибытия, и хотя точное количество у них у всех получилось разное, пять месяцев они насчитали уверенно. — И за это время мы преодолели большие трудности! Наши храбрые и сильные земные пони открыли секрет выращивания вкусной еды, которой мы все лакомимся, и устроили прекрасные сады!

Толпа радостно завопила; Свитпеппер без устали трудился над своими, как он их называл, "Скороспелыми садами". Он рассказывал всем земным пони, кто приходил его слушать, об искусстве эквестрийского земледелия, насколько сам его знал, и теперь рядом с небольшим озером неподалёку от четырёх холмов выросла целая ферма. Содержимое ящиков обещало ещё больше разных вкусностей; новопони немедленно пустили в дело найденные там инструменты — включая несколько плугов, — чтобы расширить поля и высадить свежеобнаруженные семена.

— У наших единорогов тоже есть повод для гордости; без них ящики так и остались бы закрытыми, и мы не праздновали бы сейчас постройку нашего первого дома!

Снова раздались радостные вопли и топот копыт; все были ужасно рады открытым ящикам. Благодаря им новопони могли надеяться, что снова смогут жить как цивилизованные существа. За это единорогов чествовали как героев.

— Ну, и вполне может быть, что пегасы тоже немножечко помогли.

Толпа оглушительно расхохоталась; освоение погоды и возвращение жизни на засыхавшую землю удивительно приободрило всех. Весь ландшафт вокруг за пределами пегасьих забот постепенно превращался в пустыню; похоже, со временем новопони предстояло остасться в зелёном оазисе посреди огромной сухой пустоши.

— Мы пережили уготованную нам судьбу — более того, мы ПРОЦВЕТАЕМ! — В ответ на это пони завопили громче всего. Теперь, когда им снова светило солнце, поливали лёгкие прохладные дождики, вокруг росла свежая зелёная травка, а прямо посередине стоял новенький шатёр, новопони наконец почувствовали, что сами управляют своей жизнью и будущим. Выражая восхищение, они барабанили копытами по земле так, словно гром гремел.

— Как вы знаете, нас могут найти хоть завтра. Но даже если пройдут годы, даже десятилетия, я точно знаю одно: вместе мы выживем здесь, в этом месте, на этой земле. Вместе мы можем сделать всё что угодно, и вместе мы создадим общину. Теперь это не просто какой-то "базовый лагерь". Теперь это Наша Земля. Наш дом. Наша ДЕРЕВНЯ, и мы ею по праву гордимся! — Алекси сделал паузу, и Каприс, стоявшая рядом, зубами подала ему чашку с водой, чтобы он смочил горло, прежде чем продолжать речь. Чашки, банки и тарелки стали очередной ценной находкой из ящиков; ими уже вовсю пользовались.

— Мы с Каприс давно думаем, как назвать наш новый дом, и нам предложили, кажется, идеальный вариант. Солнце светит здесь, яркое и прекрасное; кое-кто из нас в последнее время уже оценил эффект. — Из толпы раздались нервные смешки и хихиканье; действительно, действие солнца очень даже заметили. — Итак, стоя перед нашим первым зданием и глядя на наш чудесный зелёный рай, я объявляю: он будет зваться Саммерленд — Страна Вечного Лета!

Хотя отсылку многие не поняли, но название понравилось: они действительно жили среди постоянного лета и всё большего изобилия. Но главное было даже не в названии — оно могло быть любым, — а в самой идее, что они теперь не просто несчастные брошенки из какого-то временного лагеря, но гордые жители своей деревни.

Своя деревня. Как много это значило для всех пони. Нельзя считать себя совсем потерянным, если у того места, где ты живёшь, есть название. Новопони моментально ухватились за него. Саммерленд. Деревня Саммерленд. Теперь они жили в Саммерленде и наконец ощутили принадлежность к чему-то большему.

Впервые с того дня, когда их копыта ступили на землю Эквестрии, натерпевшиеся новопони почувствовали, что у них появился дом.

Крики радости и одобрительный топот начались снова, громкие и сильные, и очень долго не замолкали.

## Глава пятнадцатая: Всё, что мне от жизни надо

Алекси чуть наклонил маховые перья вперёд — ровно настолько, чтобы поймать ветер и замедлить снижение. Этому трюку он научился совершенно случайно и был очень удивлён, когда обнаружил, что может поворачивать перья на концах крыльев. В его новом теле было много мелких хитростей, и временами он чувствовал себя так, будто сидит за штурвалом суборбитального транспорта, какими пользовалась корпоративная элита на Земле, окружённый сотней непонятных приборов и кнопок, и совершенно не понимает, какие из них нажимать.

Он узнал, что может поворачивать маховые перья, вчера вечером, когда Каприс пыталась... когда она была излишне... игрива с ним, и он ощутил странную как бы не боль в кончиках крыльев. Алекси так увлёкся своим новым открытием, что совсем забыл про Каприс, и она, возмущённо фыркнув, ушла в темноту.

Это начинало превращаться в проблему. Дело было даже не в том, что Каприс была в охоте — почти все другие кобылки тоже были. Нет, всё было гораздо сложнее.

Захваченный этими мыслями, Алекси приближался к холму, который он теперь называл домом. Где-то внизу спиральная крыша новой ратуши блеснула в лучах заходящего солнца. Пегасы сегодня весь день трудились над производством погоды; у Дроплет родился долгосрочный проект по максимальному озеленению окрестностей деревни Саммерленд. Они с Циррусом сошлись на том, что, как только земля за границей деревни превратится в настоящую пустыню, её будет очень трудно отвоевать назад. Зелень требовалось поддерживать или даже расширять, если возможно. Это было очень нелёгкой работой, а с появлением ветров и бризов слой хмари начал отступать, и доставать сырой материал для изготовления облаков стало совсем не так просто, как раньше.

Алекси припомнил, как впервые встретился с Каприс сразу после её конверсии. Он начал заигрывать с ней буквально с первых минут, но потом всё как-то завертелось, набирая обороты, подхватило его и понесло за собой. Всё развивалось слишком быстро: всего за каких-то три дня он оказался главой целого семейства с маленьким жеребёнком и сводной сестрой в придачу. Каким-то образом он фактически умудрился жениться, даже этого толком не осознавая. Всё это походило на какой-то нелепый сон.

А затем он внезапно очутился в Эквестрии, где его ждала куча новых обязанностей, и тут сладкие сны закончились. Он как будто очнулся, словно всё это время умудрился проспать. Как же он, чёрт возьми, дал себя в это втянуть? О чём он думал? Вот он объявляет конверсии, и помогает Мириам по кухне, и достаёт припасы для доктора Пастерн, а вот он уже... садится на корабль, плывущий в Эквестрию, вместе с Каприс.

Алекси изменил угол полёта и сильнее захлопал крыльями. Он свернул с курса, ведущего к холму, и стал набирать высоту. Ему не хотелось сейчас лететь туда. Каприс опять начнёт напрыгивать на него, пытаясь убедить его скрепить делом их брак, на который он не помнил, чтобы давал согласие. По крайней мере, не в здравом уме. Поднимаясь, он постепенно начинал всё больше и больше сердиться. В одну минуту он был свободным человеком, а в следующую.... сюрприз, Алекси, теперь ты папа. Посмотри на маленькую Ряженку, теперь она твоя дочка. Проходит ещё минута, и вот ему уже льют сыворотку понификации в глотку. Конечно, это было необходимо, чтобы спасти ему жизнь, но всё-таки...

Наконец, теперь у него было ещё больше обязанностей. Он ничего этого не просил. Он не хотел становиться главой сообщества. Он всегда предпочитал оставаться в тени, помогая другим делать их дела. А теперь ему приходилось быть какой-то вдохновляющей фигурой. Всё происходило слишком быстро. Это ведь не было его личным выбором, правда? За него всё решила Каприс.

Пожалуй, сегодня он проведёт ночь в небесном лагере. Хотя бы для спокойствия души. Но кроме этого ему ещё и надо было подумать. Как, во имя Эквестрии, всё это с ним приключилось?

* * * * *

— Венеция!

Роман Бертарелли был не из тех мужчин, кто ждёт. Если что-то должно быть сделано, оно будет сделано, вот и весь сказ. Роман мысленно послал деймона, чтобы тот определил статус его дочери. Через мгновение у левого края его поля зрения возникло окно: символ, спроецированный на сетчатку, показывал, что деймон натолкнулся на активную блокировку. Это был уже третий и последний раз. Он говорил с Венецией об этой самой проблеме буквально на днях.

Роман отозвал деймона и отправил нового. Он бы и черносетников послал штурмовать её комнату, если бы потребовалось. В конце концов, всё это делалось ради неё. Уж по крайней мере могла бы появиться вовремя.

Венеция Эльспет Бертарелли спустилась по широкой мраморной лестнице, одной рукой касаясь золочёных перил. Голографические окна за её спиной транслировали виды и звуки голубых океанов давно минувших дней, из ароматоров непрерывно лились запахи моря тех времён.

— Венеция. Ты же знаешь, у меня нет времени на твой глупые вы... — губы Романа внезапно встретились с её пахнущими жасмином устами, а во рту оказался её язык. Гнев его угас, уступив место разгоравшемуся возбуждению. Всё предсказуемо, как часы.

— Ну ладно тебе, папочка. — Венеция оторвалась от его губ и прильнула к плечу. — Ты же знаешь, как важно произвести правильное впечатление, даже во время поездки к мясникам.

Он мало что мог ответить на это; он вообще мало что мог ей ответить.

— Если ты так настойчиво называешь их "мясниками", то, может, нам никуда и не ездить?

Роман не очень одобрял увлечения дочери экстремальными модификациями организма, но его заверили, что всё это впоследствии можно будет безболезненно удалить, включая даже перматех. Он был не против немного подыграть её страсти, при условии, что это не повредит её будущему, а также положению семьи в корпоративных кругах.

Венеция протанцевала вперёд, обгоняя отца, и по её платью с вырезом и юбке-"паутинке" закружились вихри голографических красок, автоматически рассчитанные по её фигуре, чтобы подчёркивать контуры тела. Это был завораживающий наряд, в котором казалось, будто она стоит обнажённой в потоке радуги, и, как всегда, Роману сложно было это осудить.

— Идём, папочка, вечно мы из-за тебя опаздываем!

Венеция выпорхнула через парадную дверь, услужливо открытую для неё привратниками Боном и Дролем. Дирижабль ждал их на северном дворе под охраной вечно бдительного солдата в чёрной наносетке. "Ей правда стоило бы осторожней выходить из поместья, — подумал Роман. — Черносетники, конечно, надёжны, но и они не безупречны".

Венеция повертела попкой перед взглядом отца и засмеялась. Это было выверенное, расчётливое движение, тщательно отработанное и адаптированное к углу зрения и освещению. Ретинотопный затылочный имплант направил в её мозг изображение с камеры у северного входа, и Венеция слегка повернулась, чтобы из-под выреза на платье чуть-чуть выглядывал контур её грудей, тут же отметив, как посветлели лицо и область паха на инфракрасном изображении отца — это хорошо, так он будет сговорчивее.

Роман неторопливо двинулся вслед за дочерью к дирижаблю. "Как собачка", — подумала про себя Венеция. Его было сравнительно легко дрессировать, учитывая его положение. Хотя мужчины вообще были простыми существами, гораздо более лёгкими в программировании, чем её голокордер.

Как только они поднялись в воздух, Венеция начала рефлекторно перебрасываться сообщениями по гипернету со своими контактами из френд-листа. Время от времени на краю её поля зрения выскакивали напоминалки, услужливо сообщая ей, что пора радостно улыбнуться папочке, погладить его по плечу или приобнять. Если папочка начинал говорить, то внизу, словно субтитры, появлялась краткая аннотация; негромкие звоночки, посылаемые в нужный момент в слуховую кору её мозга, позволяли ей отвечать папочке так, словно она действительно его слушала. Это была довольно простая в обращении система: услышала звон, пробежала взглядом аннотацию, выдала подходящий ответ. Она даже понятия не имела, о чём он сейчас разглагольствовал. Вероятно, опять что-нибудь про работу.

Венеция как раз закончила публиковать свои последние мысли насчёт предстоящей имплантации: полноспектральной перматек-системе TX-03 "Ночные странники", которую ей должны были встроить прямо в череп, напротив лобных долей мозга. Это, конечно, было совсем не то, что она рассказала папочке. Его, наверное, хватит удар, как только она явится после процедуры со второй зрительной системой, торчащей изо лба! Ей уже не терпелось это узреть. Если всё, что она прочитала, было правдой, то она даже сможет увидеть, как у него сосуды лопаются в мозгу, если повезёт. Венеция любила бесить Романа. Это было одновременно и наказанием для старого хрыча, и восхитительным испытанием — завоевать его расположение назад. Подобные игры разбавляли монотонность.

Соблазнив его, когда ей было тринадцать лет, она открыла для себя целый мир возможностей. Теперь она могла получить всё, что захочет, когда захочет и как захочет. Как следствие, она презирала отца за то, как просто им оказалось манипулировать и, следовательно, насколько слабым он был, но больше всего из-за того, каким он оказался ужасным инцестуальным извращенцем. В конце концов, мог же сказать нет.

С другой стороны, улыбнулась она про себя, кто сможет сказать нет на такое, и кокетливо повертелась в кресле, отчего её груди весело заплясали, словно игривые котята.

Когда они приземлялись в "Региональном Стокгольмском Центре Имплантации", звонок у неё в мозгу уведомил Венецию, что папочка опять что-то сказал. Она мысленно вздохнула, что автоматически отправило уведомление её 234 самым близким подписчикам: им нравилось наблюдать, сколько раз за день отец вызывал у неё раздражение — на точное число даже делали ставки с призами и прочим. Краткая выдержка предполагала в качестве темы "родительское беспокойство". Какая прелесть. Она произнесла все нужные слова и механически добавила необходимое количество языка в прощальный поцелуй. Отец был для неё всё равно что торговым автоматом, нужно было только правильно вставить кредитку.

Вообще-то он довольно сносно вёл себя в этой поездке. Почти... по-отечески. Венеция почувствовала легчайший укол чувства вины и вернулась к дирижаблю, где сидел отец. По какой-то внезапной прихоти она прервала все свои гипернет-подключения и на секунду вернулась в реальный мир.

— Я... я просто хотела сказать "спасибо", что ты меня подвёз. Надеюсь, у тебя там всё пройдёт хорошо... там... куда ты летишь. — Она улыбнулась ему, и её улыбка была искренней — такое странное чувство для её лица.

Роман на секунду опешил. Искренность — не то, что он привык видеть, особенно от членов семьи.

— Эм... разумеется.

Ему нечего было на это сказать. Да и что тут вообще можно было ответить?

Неловкость начала становиться невыносимой. О чём она только думала? Венеция немедленно включила все свои соединения и интерфейсы, возвращаясь в полностью функциональный режим.

— Пока, папочка!

Уходя, она повертела попкой, и встроенный гироскоп показал, что она выполнила это движение с достаточным уровнем эротизма.

Микроскопическая сенсорная пыль, которую она тайком подсыпала ему в бельё, сообщила её имплантам о подъёме уровня норадреналина в его крови; при этом событии в её поле зрения тут же выпрыгнула иконка "награды". Ура! Неловкий момент успешно преодолён. Блестяще.

Уже входя в "Центр имплантации", она внезапно ощутила странную пустоту внутри. Ну что за напасть! Разве она не получала от жизни кайф? Разве не это самое главное? Но тогда... почему?.. Ай, не важно. Скорее всего, это папочка как-нибудь виноват. Это всегда он.

Каприс проснулась, встревоженная и в растрёпанных чувствах. С минуту ей хотелось заплакать. Лишь несколько секунд спустя она смогла вспомнить, где находится, и осознать, что всё это был лишь сон. Пампкин тихо сопела во сне справа от неё, прижавшись для тепла и уюта. Каприс проверила Ряженку: малышка тоже мирно спала, как обычно, свернувшись калачиком возле её вымечка и положив голову на мамину ногу. Каприс поняла, что её разбудило: у Ряженки понемногу отрастал рог, и его острый кончик упирался прямо в бедро другой ноги. Ойки.

Было темно, и луна висела высоко в усыпанном звёздами небе. Алекси до сих пор не вернулся. Так и не спустился из растущего облачного замка, висевшего в небесах. Она прождала его весь день, но он не появился к ужину. И не прилетел спать вместе с ними на холме. А он так нужен был ей сегодня ночью. Те чувства, вызванные прибавившимся солнечным светом, доводили её теперь до умопомрачения.

Справиться со своими нуждами самостоятельно у неё так и не получилось; сколько она ни пыталась трогать себя сама, это совершенно не приносило удовлетворения. Каприс даже попробовала потереться крупом о стенку ящика, пока никто не видит, но это тоже не помогло. Почему-то способы самоудовлетворения при помощи копыт на уроках в Бюро совсем не проходили, и теперь Каприс думала, что им не мешало бы посвятить пару занятий.

Этот сон... Каприс ненавидела сны про свою прошлую жизнь. Ей совсем не нравилось, кем она была и что тогда делала. Когда Эквестрия поднялась из океана, когда она услышала слова Селестии, когда она встретилась с послами (спасибо, папочка!), что-то в ней перевернулось. Она больше не могла себя оправдывать. Все объяснения, которые она придумывала себе, перестали работать.

В жизни человеческой девушки по имени Венеция никогда не было никаких сложностей или проблем, кроме тех, которые она придумывала сама. Ей некого было винить в том, что с ней случилось, кроме себя самой; никто, никогда и ни в чём ей по-настоящему не отказывал, и всё, чего бы она ни пожелала, всегда доставалось ей.

Познакомившись с эквестрийцами, она была поражена различием, впервые осознав, кем являлась сама: избалованной, манипулирующей, совершенно законченной дрянью. Эквестрийцы же всегда были... такими добрыми. Они были ужасно, искренне, до боли, невообразимо добрыми. Венеция никогда не знала ничего "доброго". Ну, может быть, один раз. Давным-давно. В бледных, потускневших воспоминаниях о маме.

Она стала буквально одержима пришельцами. Она изучала всё об Эквестрии, что могла найти, и чем больше она узнавала о жизни эквестрийцев и их мире, тем сильнее не любила себя. Она проштудировала всё, что могла достать, и даже воспользовалась своим положением, чтобы получить доступ к самым секретным подробностям их языка, культуры и мира — по крайней мере, насколько мировое правительство их понимало.

Изучая Эквестрию, она впервые в жизни обратила внимание на мир, в котором жила сама. Впервые по-настоящему заметила бесконечную фавелу, море обнищавших людей и умирающую землю за стенами отцовского поместья. Чем больше она смотрела на всё это, тем меньше сама себе нравилась. В конце концов однажды ночью она сбежала из дома, воспользовавшись возможностями своих имплантов, и начала бродить по улицам разрушенного Сан-Франциско. Здесь ей ничто и никогда по-настоящему не угрожало — импланты давали ей чувства, намного превосходившие всё доступное другим людям, и позволяли легко избегать опасностей.

То, что она увидела в руинах, раздавило её. Даже здесь, среди этой чудовищной нищеты, несмотря на ежедневные ужасы и насилие, встречались проявления доброты и акты самопожертвования, которые действительно значили что-то. Она оглядывалась на свою жизнь, и ощущение пустоты возвращалось с новой силой. Она больше не хотела быть "Венецией". Она не хотела иметь ничего общего с собственной же личностью. А что хуже всего — она поняла, что сама выбирала, каким человеком стать. Ей некого было в этом винить.

В итоге она пришла в Бюро Конверсии. Идти домой было незачем, а те немногие человеческие отношения, что у неё были, она давно испортила. Если бы она вернулась к прежней жизни, то просто влилась бы в старую роль, как рука в плотно сидящую перчатку. Но... как пони, как эквестрийка, возможно... всего лишь может быть... она могла бы стать кем-то достойным... существования.

Она лихорадочно пыталась сделать себя хорошей; надо было просто собрать все необходимые детали, все части. Она без проблем могла сыграть эту роль; ей ли было не знать, как мало в ней настоящего. Если построить вокруг себя правильную ситуацию, то у неё просто не останется выбора, кроме как стать приличной пони. Это произойдёт естественно, само собой. Надо только соединить вместе нужные компоненты. Это было почти как с имплантами.

Ей казалось, что всё удалось. Она всё сделала правильно, разве не так? У неё теперь была сестра, Пампкин, которая ей доверяла. Никто и никогда ещё не доверялся ей, а если кому-то и хватило бы ума на неё положиться, то этому человеку можно было только посочувствовать. У неё теперь была дочка, Ряженка, которой она казалась целым миром, а ещё завтраком, вторым завтраком, полдником, обедом, вечерним чаем, ужином и перекусом перед сном.

И у неё был Алекси. У пони Каприс теперь была семья, своя собственная целая семья, и она была нужна им. Каприс хотелось быть ответственной, ей хотелось заботиться о них, поддерживать. Она ужасно хотела быть искренней с ними. Беда была в том, что она никогда толком не знала, что это такое — быть искренней. Но она нашла способ: доверилась инстинктам. Теперь она была пони, так что нужно было только постараться не мешать своему телу и дать ему себя направлять. В каком-то смысле её собственная плоть стала теперь её новой системой имплантов. В ней не было иконок, звучков и уведомлений, но она всё равно наполняла её информацией. Наверняка это и должно быть искренностью — просто быть своим телом, верно?

Но если всё верно, то где же тогда Алекси? Неужели она что-то сделала не так? Может, случилось что-то ещё? Всё ли у него в порядке? Она за него тревожилась, и это было больно. Тревога была новым чувством для Каприс — по крайней мере, этот вид тревоги, — и она не знала, что с ней делать. Алекси не было рядом, он должен был быть здесь, но его не было. Это уже начинало бесить. Разве она не старалась всегда помогать ему, всегда его поддерживать? Так где же он, чёрт возьми? Дьявол! Где этот чёртов Алекси?

Ряженка проснулась. Она её разбудила. Очевидно, она слишком сильно мотала головой и гневно била копытом от своих мыслей. "Прости, маленькая", — подумала Каприс. Она полизала Ряженку за ушками, но юная единорожка совсем не хотела успокаиваться. Её жеребёнок как будто чувствовал, что она расстроена.

Ряженка начала плакать. Так жалобно, тоскливо, на удивление по-человечьи. Каприс попыталась полизать Ряженку ещё и погладить мордочкой, но это не помогало. Плач грозил разбудить Пампкин, а тогда начнутся расспросы и разговоры, а Каприс этого совсем не хотелось. Замолчи, Ряженка! Проклятье, от этого стало только хуже. На, пососи вымечко: Каприс попыталась подтолкнуть голову жеребёнка к соску. Но Ряженка не хотела кушать. Дьявол, где же Алекси? Почему он не возвращался домой?

Каприс положила голову на передние ноги и попыталась не обращать внимания на плач. Она почувствовала, как Пампкин заворочалась в полусне. Всё же было так хорошо. Почти идеально. Почему же всё не было идеально сегодня? Почему Алекси не прилетел домой, как всегда? И, что важнее, почему он не хотел... вые##ть её?

Это слово горело у неё в голове, как раскалённый уголёк. Она не произносила таких слов, даже в мыслях, с того самого дня, как прошла Конверсию. Ну, может быть, только про Виндфитера. Что с ней творилось? Может, это последствия пребывания в охоте? Должно быть, так. Это был новый для неё опыт, и она находилась слегка за пределами своих нормальных рабочих параметров — прямо как в тот раз, когда импланты в руках посылали в её затылочную долю мусорные данные. Она целый месяц чувствовала себя странно, пока неполадку не удалось найти.

— Ка... Каприс? — Пампкин подняла голову, сонно моргая. — Что такое?.. Ряженка... она так громко плачет.

Ряженка теперь практически выла, и Каприс не знала, как поступить.

— Я не знаю, Пампкин. У меня не получается её успокоить. Я не знаю, что происходит.

Пампкин огляделась:

— А где Алекси? Разве уже не поздно?

— Алекси... он не прилетел сегодня домой, — сказала Каприс без выражения. Её так переполнили собственные эмоции, что она совсем перестала понимать, что должна чувствовать.

Пампкин тяжело поднялась, осторожно обошла сестру кругом и снова легла рядом с Ряженкой, подогнув под себя ноги:

— Шшш... Шшш... всё хорошо, всё хорошо! Тётя Пампкин здесь, рядом с тобой, шшшш...

Ряженка повернулась к Пампкин и зарылась мордочкой ей в грудь. Пампкин стала вылизывать и утешать маленькую единорожку.

— Нет. Всё совсем не хорошо. И я не знаю почему. — Каприс уронила голову на траву и зажала её между передними ногами, прижав к голове уши. — Что-то очень сильно не так, и я не знаю что именно и не знаю, что с этим делать. — По её мордочке на траву потекли слёзы, однако она чувствовала себя какой-то странно опустошённой.

Долгое время всё продолжалось в том же духе: Каприс лежала на траве и полуплакала, а Пампкин утешала плачущую Ряженку.

В конце концов Каприс выплакала все слёзы, и Ряженка тоже понемногу успокоилась.

— Каприс?

Повисла долгая тишина.

— Да, Пампкин?

— Ты как бы... давишь, — произнесла Пампкин тихо, почти шепча. — Я знаю, ты не хочешь этим ничего плохого, и я понимаю, что ты всем хочешь только добра... — Голос пегасочки дрогнул, и она ненадолго замолчала. — Но ты как бы... давишь.

Лёгкий ветерок прокатился над вершиной холма, шевеля траву и заставляя её серебриться в свете луны.

— Я знаю.

## Глава шестнадцатая: Облачная башня

Дроплет Проливная (блин, ну не специально она устроила ту грозу!) вела лётный отряд "Альфа" в сторону невероятно далёкой горы. Благодаря изменениям в атмосфере, произошедшим за последний месяц, её снова можно было разглядеть, и Далёкая гора стала удобным и совершенно незаменимым ориентиром в бескрайних равнинах.

Вид с воздуха был непривычным. В своей человеческой жизни Дроплет случалось наслаждаться полётами на больших транспортных дирижаблях высоко над слоем смога. Она видала горы Земли с высоты, но в Эквестрии всё было не так, как она помнила. Здесь не было горизонта. Насколько Дроплет могла сказать, геометрически Эквестрия представляла собой бесконечную, абсолютно плоскую поверхность, тянущуюся куда-то в вечность.

Конечно, они не собирались лететь до самой горы; хотя точное расстояние до неё определить было нереально, такое путешествие, даже по воздуху, могло занять недели, а то и месяцы. В принципе возможно, особенно если найти по дороге еду, но Дроплет не представляла, как потом, на обратном пути, найти Саммерленд. Слишком легко было заблудиться, пропустить маленький клочок зелени среди бескрайней бурой равнины. Поэтому путешествие к горе почти наверняка было бы в один конец.

Истинной целью Дроплет была добыча воды из редеющего слоя тумана. По мере того как пегасы работали над погодой, результаты их трудов расходились дальше, чем они могли себе представить. По идее, им следовало догадаться, что атмосфера штука взаимосвязанная и воздействие в одной точке может повлиять на всё вокруг, но нипони об этом не думал, торопясь поскорее добыть из тумана дождь. Да если бы и подумали, то что они могли сделать? Дождь был жизненно необходим.

Производство облаков запустило в атмосфере изменения, и туманный слой начал исчезать. Почти весь туман над Саммерлендом собрали и превратили в облака, которыми увлажняли землю. Появившиеся прорехи в тумане открыли путь солнечному свету, нагретая им земля заставила воздух подниматься вверх, отчего образовались зоны высокого и низкого давления, между которыми задул ветер, и всё это распространилось далеко за пределы Саммерленда, быстро меняя мир вокруг деревни.

Окружающая Саммерленд равнина всё больше походила на настоящую пустыню, и водяной пар в воздухе стал встречаться реже. Однако вблизи от деревни всё было зелёное, пруды и озёра полны воды, и всё это благодаря случайному открытию особого вида облаков, впитывающих окружающую влагу. Без них пегасы смогли бы устроить всего один или два дождя, прежде чем пустыня поглотила бы всю деревню.

Теперь над каждым озером в Саммерленде висело своё впитывающее облачко, чтобы удерживать влагу и создавать управляемый круговорот воды. Но пегасы продолжали собирать новую воду, чтобы расширять пределы Саммерленда и увеличить водяные запасы для всех пони.

Дроплет окликнула Черриблоссом и Гаскета, заметив в безбрежной синеве несколько белых клочков — небесную "водяную жилу". На его основе пегасы могли изготовить "затравку" — особое впитывающее облако, которое со временем должно было вырасти в большую плотную тучу, достойную того, чтобы понемногу отбуксировать её к Саммерленду.

Отряды Бета и Гамма улетели по другим направлениям, но с теми же целями.

Дроплет хотелось, чтобы один из двух других отрядов возглавил Алекси; пегасам пригодился бы опытный лидер. Но Алекси был занят с Циррусом каким-то своим проектом; он практически не вылезал из этого их растущего "Облачного замка". Самой Дроплет казалось, что строить замок из облаков как-то глупо, но он хотя бы служил большим летающим резервуаром для воды.

Вообще, если подумать, Алекси вёл себя довольно странно: он больше недели не спускался на землю, кроме как чтобы поесть. Он не давал никаких указаний и не вёл себя как лидер. Дроплет самой пришлось взять на себя эту роль; новопони всё чаще приходили к ней за советом. Может, Алекси именно этого и хотел, но Дроплет казалось, что здесь что-то не так. Возможно, ей стоило переговорить с ним и понять, чего он от неё хочет.

Но в основном Дроплет хотела поскорее покончить с этим проклятым облаком, чтобы по возможности вернуться в Саммерленд до заката. Рен ждал её; они планировали пощипать вместе травы — самый близкий аналог свидания, какой им сейчас был доступен. Рен сказал, что сочинил для неё стихи; он несколько дней провёл, составляя и повторяя их в уме. Дроплет очень много думала о Рене. Он был восхитителен.

Гаскет заложил вираж влево, а Черри вправо, и они начали окружать облачную массу. Богатая добыча; Дроплет ясно видела, что в ней много воды. Это было здорово, но... блин... большое облако требовало больше времени, чтобы придать ему нужную форму. Ну что ж, ничего не поделать; такая у них была работа.

Дроплет надеялась, что Рен не очень огорчится, если она немного опоздает к закату.

* * * * *

Циррус Унцинус осторожно держал в зубах тонкую, очень красивую чашку над плоской белой поверхностью. Поверхность походила на плотный снег; это был прямоугольный кусок сильно обработанной облачной материи примерно три на пять копыт размером. Чтобы сделать его, у Цирруса ушло несколько дней: он постоянно добавлял больше облака, сжимал его между копытами, расплющивал и уминал, словно глину.

Под парящей белой облачной плиткой животом вверх лежал Алекси; спиной он чувствовал мягкий пол Облачного замка (бывшей Небесной базы). По плану он должен был в случае чего поймать драгоценную чашку — одолженную из запасов, найденных в девятом ящике, — с помощью собственного тела и копыт, не дав ей провалиться сквозь пол замка и разбиться об землю далеко внизу.

Наверное, было рискованно использовать чашку, учитывая их ограниченный запас, но Циррус хотел по-настоящему испытать своё творение. Ему нужно было знать, реально ли построить в воздухе настоящий город, в котором можно жить. А это означало возможность хранить припасы, удерживать предметы или постройки из других материалов, кроме облаков. Если облачная материя могла выдерживать только пегасов, то облака не годились ни на что, кроме площадок для короткого отдыха.

Очень медленно Циррус опускал чашку всё ниже и ниже к собственнокопытно сделанной плитке. Остались считанные миллиметры. Ещё чуть-чуть... Он почувствовал сопротивление, когда чашка коснулась плитки. Хорошо. Хорошо... А теперь — настоящее испытание.

Циррус тщательно убедился, что круглое донышко чашки расположено ровно. Затаив дыхание, он медленно разжал зубы, готовый в любой момент снова сомкнуть челюсти. Скосив глаза к носу, он видел край чашки, совершенно неподвижный. Подтолкнул чашку кончиком языка. Та качнулась, затем выпрямилась. Не проваливаясь.

Небесно-голубой белогривый пегас медленно выпрямил шею и взглянул на чашку.

— Что там у тебя, Циррус? Я готов ловить, если что. Ну как, чашка тонет? — Алекси держал передние ноги наготове, напрягшись в ожидании.

— Я думаю, друг мой Алекси, что это полный успех. Чашка не тонет. Ни капельки. Вылезай оттуда и сам посмотри! — ответил Циррус спокойным тоном, едва скрывавшим дикий восторг; на самом деле ему хотелось вопить во всю глотку и танцевать вокруг чашки, но опыт был ещё не закончен.

Алекси аккуратно выкатился из-под облачной плитки и поднялся на ноги. Выпрямившись, он встряхнул гривой, здорово запутанной, неопрятной и то и дело лезшей в глаза. Он шагнул вперёд и присмотрелся к чашке. Та прочно стояла на плитке, совершенно не собираясь проваливаться насквозь.

— Сколько дней, говоришь, ты эту штуку делал? — Алекси потерял счёт времени; жизнь в Облачном замке слегка сбивала с толку, особенно если не общаться ни с кем, кроме Цирруса.

— Почти три дня. Не беспрерывно, конечно, но я тратил на неё где-то... хм... от трёх до шести часов в день. Может, чуть больше. — Циррус пригнул голову к плитке и сощурился, высматривая хоть малейший признак, что чашка начала погружаться под яркую белую поверхность.

— Тогда сомневаюсь, что понибудь будет мостить такими штуками улицы облачных городов. — Алекси тоже пригнулся, глядя на чашку со своей стороны; та по-прежнему не тонула.

Циррус шагнул вбок и оглядел плитку с длинной стороны.

— Не могу не согласиться. Это была тяжёлая и нудная работа. Но мы, пегасы, можем ходить и по обычным облакам; я думаю, этот материал следует использовать редко, только там, где надо. С ним можно, например, завести в облачном городе библиотеку с полками для книг. Или ресторан с кладовыми для продуктов и столами, чтобы готовить еду. Или ещё лучше: фабрики!

— Фабрики? В небе? — удивился Алекси.

— Я тут думал насчёт затравочных облаков. Что, если взять такое небольшое облачко и поместить его в... сосуд какой-нибудь. Чтобы внизу была вода, над ней облачко, а сверху небольшое отверстие? По-моему, если залить туда воду, то затравка начнёт генерировать облачную материю из испаряющейся влаги. Это же основа для облачной машины! — Циррус взволнованно распахнул глаза. — Представь себе, Алекси: фабрики, каких хочешь размеров, которые непрерывно делают облака для чего угодно: погоды, строительства домов, дождя на заказ!

— Типа, как корпоративные заводы основных материалов?

— Именно! И я заметил ещё кое-что: когда облака-затравки растут, в них падает температура. Я не знаю, как и почему это происходит, но эффект налицо. Где-то так можно получать холод; представь себе облачное охлаждение, может, даже полный погодный цикл, или... снег!

— Снег?.. Зачем понибудь нужен снег? — изумился Алекси. У них было вечное лето; что могло быть лучше?..

— Многим живым организмам важен полноценный годичный цикл, Алекси. Даже нам, если подумать. Ты правда хочешь, чтобы нынешний... сезон охоты... продолжался всё время?

Алекси задумался. Нет. Нет, ни за что.

— Но ведь снег значит холод. А холод убьёт траву и заморозит сады.

— Конечно, но для того и существуют семена; некоторым растениям для нормального развития просто необходима смена зимы и лета. Они к этому приспособлены. И это касается многих животных, включая насекомых. Насекомые у нас уже есть, а со временем, может, и животные появятся, если сумеют добраться до нас... где бы мы ни были. — Циррус подтолкнул чашку носом. Та покачнулась, покрутилась и замерла, в точности как на обычном деревянном столе. Не проваливаясь.

— По-моему, ты справился, Циррус. Чашка стоит. Мои поздравления! — улыбнулся Алекси, зная, как это важно для жеребца-метеоролога.

— Спасибо, но пока рановато. Теперь фаза два.

Циррус снял чашку с плитки и аккуратно убрал в перемётную сумку. Несколько десятков таких полотняных сумок, невероятно удобных, нашлось в семнадцатом ящике, и теперь многие пони не представляли, как жили без них раньше. Из сумки на другом боку Циррус выудил камень, несомненно одолженный из набора для какого-то фундамента, и водрузил его на плитку.

— А это-то зачем? Сперва чашка, теперь ещё камень? — Алекси не понимал смысла идеи.

— Чашка доказала, что можно удерживать полезные предметы, сделанные урождёнными эквестрийцами. Но надо ещё выяснить, как долго это продлится. Если камень провалится, с ним ничего не случится, так что мы можем просто оставить его здесь и проверять раз в день. И если через неделю он так и не начнёт погружаться, вот тогда будет самое время для поздравлений. — Циррус зубами приподнял камень на пару сантиметров и отпустил, просто чтобы посмотреть, что будет. Камень легонько подпрыгнул и остановился. Не проваливаясь.

— А почему ты сразу не использовал камень? Зачем вообще было чашку брать? — поинтересовался Алекси.

— Потому что... — Похоже, такого вопроса Циррус не ожидал. Алекси почти что видел, как он напрягает ум в поисках ответа. — ...Гм... эквестрийские материа... ну... — Белогривый пегас сильно смутился и покраснел. — Говоря попросту, чашка служила тем, что мы, метеорологи, называем фактором офигенности!

— Фактором... офигенности? — расхохотался Алекси.

— Ну, это же было офигенно, да? — Циррус улыбался во весь рот, как жеребёнок при виде любимой игрушки.

— Вообще-то я не знаю. Если помнишь, я дежурил внизу, на случай, если эта твоя офигенность откажет, — невольно улыбнулся в ответ Алекси. Циррус по-настоящему обожал делать открытия.

— Ох, гм, ну да. Хочешь, я опять поставлю чашку?..

— Да нет, не надо. Всё в порядке. Отличная работа, Циррус.

Алекси встряхнул головой. Он отлично провёл последнюю неделю, бродя по Облачному замку — каким он тогда был — помогая строить новые стены и перекрытия и ассистируя Циррусу в его занятных экспериментах. Алекси не нужно было волноваться ни о чём, кроме приземлений подальше от табуна, когда он спускался поесть. Сейчас он не хотел встречаться с нипони. По крайней мере, с одной определённой пони.

Эта неделя дала Алекси время и место, чтобы обдумать всё, что случилось за последние пять месяцев. Кроме прочего, он был свободен от любых обязательств; он ясно дал понять Дроплет, что его не следует беспокоить.

Алекси обустроил себе постель в незаконченной башне летучей крепости. Циррус возводил свой Облачный замок несколько хаотично; в этой "крепости" были всего три стены, все недоделанные, а от башни едва одно название. Тем не менее, внутри башни имелась спиральная облачная лестница — результат попытки выяснить, можно ли вообще такое сделать, — а наверху плоский верхний этаж, окружённый круглой стеной, тоже построенной только наполовину, но зато с одиноким арочным окном, которое было единственной полностью готовой деталью во всей постройке. Абсурдность всей конструкции восхищала Алекси.

"Постель" Алекси по сути представляла собой грубый прямоугольник из облачной материи, взбитый сверху для мягкости. Лежать на ней было всё равно что парить в воздухе; он в жизни не спал на чём-то более удобном. Какая жалость, что Каприс никогда не суждено было испытать нечто подобное.

Эта мысль немного удивила его. Последнее время он не очень-то благосклонно думал о Каприс; скорее наоборот. Она неприятно напомнила ему одно очень старое знакомство из тех времён, когда он был молодым и глупым и только что поселился в Оулунсало, задолго до переезда в Севамеризону.

Ему было всего восемнадцать, и звали его тогда отнюдь не Алекси Веняляйнен. Втайне от родителей он был хакером, квантовым хулиганом, очень известным среди взломщиков. Он не стремился кому-либо вредить, но обожал ощущение могущества, знание, что он лучше других. Он хотел быть на вершине. Хотел, чтобы им восхищались, его уважали, и да, побаивались.

А потом юный кандидат в суперхакеры упёрся в тупик. Он достиг предела того, что было ему доступно по линиям связи человейника, в котором он жил с родителями. Если он хотел стать по-настоящему крупной фигурой тайного мира, ему следовало переехать туда, где был более приличный доступ.

Ему не хотелось уезжать из дома; он обожал свою маму, восхищался своим отцом, и их семья жила в тепле и любви. Но он не мог получить необходимый уровень доступа без прямого соединения с первичным квантовым узлом; только так он мог сделаться по-настоящему грозным и уважаемым "Тёмным Мистиком". В Оулунсало как раз был мощный узел, обслуживавший почти весь регион; его, вероятно, поместили сюда ради нанопромышленного центра в Оулу, охлаждавшегося морской водой.

Быстрее всего добиться желанного доступа можно было, прикинувшись молодым корпоратом-карьеристом; чтобы убедительно сыграть эту роль, Алекси среди прочего нужна была квартира в Оулунсалонской аркологии, рядом с узлом. Дальше по плану он должен был связаться с одним тёмным магистром квантовых искусств, загадочной личностью, известной лишь под именем äpärä. Имя значило "Незаконный"; самое подходящее для хакера из числа Тёмных Мистиков.

К тому времени äpärä сумел завоевать доверие юного хакера; он много раз помогал ему по мелочам и они вроде бы неплохо ладили. Когда они наконец встретились в реале, äpärä оказался немолодым человеком, очень открытым и дружелюбным. Äpärä организовал для него поддельные документы — при помощи временных имплантов, — а также выдуманный круг знакомых, историю и биографию. Всё это было тщательно продумано и произвело на будущего Тёмного Мистика огромное впечатление.

В итоге они с äpärä поужинали в дорогом ресторане. Он мог позволить себе это благодаря своему драгоценному сокровищу: нескольким особым, собственноручно взломанным креди-стикам, дававшим почти неограниченное богатство — при условии, что ими пользовались очень-очень редко и аккуратно. Äpärä был весёлым и интересным; он знал множество удивительных и невероятно увлекательных историй и настолько располагал к себе, что вскоре ему казалось, будто äpärä его старейший друг или даже внезапно нашедшийся брат.

Выглядело вполне разумным, что äpärä переночует в его новой квартире: тому было очень далеко ехать до дому... где бы он ни жил. И вообще, если бы не äpärä, ни квартиры, ни документов у него бы и не было. К тому же, будучи Тёмным Мистиком, äpärä так многому мог его научить!

Утро началось ещё более весело, со смеха, шуток и новых историй за завтраком. Они вместе сходили в голокомплекс, а потом совершили прогулку по аркологии, насколько хватило дня. Вечером снова были роскошный дорогой ужин и нескончаемый поток шуток и удивительнейших историй.

Лишь на третий день у него появилось чувство, будто что-то не так, когда начали прибывать коробки с одеждой, личными вещами и предметами мебели. Всё это принадлежало äpärä, который объяснил, что ему просто нужно сложить это куда-нибудь на пару дней. Это было странно и становилось ещё страннее по мере того, как коробки продолжали прибывать. Любые его попытки возразить прерывались появлением чего-нибудь интересного или каким-нибудь срочным и увлекательным делом.

Только почти через месяц он осознал, что они с äpärä теперь по сути живут вместе. Коробки исчезли, и квартира была полна вещей, принадлежавших äpärä.

И тогда он наконец сообразил проверить свои личные счета, включая те самые особые креди-стики. Оказалось, äpärä безрассудно тратил их на полную ерунду: какие-то яхты, особняк, летающий лимузин... Без сомнения, их уже отследили; äpärä сделал совершенно чудовищную, невероятную глупость. Скорее всего, оставались считанные часы до того, как их квартиру возьмут штурмом черносетники, и тогда им конец.

Самого äpärä нигде не было; наверняка он наслаждался очередной новой покупкой. Что хуже всего, äpärä, похоже, не был никаким Тёмным Мистиком и ничему не мог его научить. Он и хакером-то мог считаться с натяжкой; просто проходимец со связями. Äpärä его просто обманул.

В отчаянии он полностью сменил свою личность, применив все приёмы, которые знал. Он несколько раз подряд поменял место жительства, взяв с собой только церебральный процессор и смену одежды. Äpärä в итоге попал в новости вместе с его прежней личностью; их объявили преступниками планетарного масштаба.

С большим трудом он добрался до Севамеризоны, в Сан-Франциско. Там он превратил себя в Алекси Веняляйнена, сына родителей-корпоратов. Несколько лет "Алекси" работал в теневой экономике, но там было жутковато, полно опасностей и очень неприятных людей. Со временем он сумел прописать себя в список "доверенных" в структуре Бюро Конверсии. Став официальным ремонтником Клиники 042, Алекси наконец почувствовал, что у него есть свой дом и своя жизнь, стабильная и приносящая пользу другим.

Алекси стало неудобно на облачной постели. Над ним сияли звёзды, высоко в небе стояла луна. Где-то там Каприс тоже смотрит сейчас на эту же луну. Алекси перевернулся на другой бок. Каприс. Опять Каприс.

Он злился, что его второй раз поймали на том же самом. Сперва äpärä, который подставил его, лишив всей прежней жизни, а теперь Каприс, повесившая на него кучу ответственности, даже не давая времени на согласие.

Как же так вышло?.. Большие зелёные глаза, яркая персиковая грива и бугор у Алекси на штанах, вот как. Она играла с ним, манипулировала, и всё, чтобы получить... что? Чего Каприс добивалась? Этого Алекси не понимал. У ремонтника из Бюро Конверсии не было особых богатств — и вообще, когда они встретились, Каприс была пони.

Но если не деньги, то что? Хлоп — вот, Алекси, это твоя дочка. Так она сделала с Ряженкой. Значит, в этом дело? Ей был нужен кто-то, чтобы содержал её, пока она растит свою дочь? Вот только на самом деле Ряженка не была ей дочерью, её подкинули в Бюро и Каприс спасла её от ликвидации. Не сходится.

И Пампкин. Каприс усестрила её, брошенную беременную девчонку-подростка. Какой в этом был смысл? Кто и что от этого приобрёл?

Алекси попытался сообразить, какую выгоду Каприс могла от него получить своими манипуляциями. В клинике он был ей не нужен, она отлично обошлась бы и без него. Зато здесь, в Эквестрии, она стала партнёром лидера всей коммуны! Нет, стоп, тут он был сам виноват. Не она заставила его встать и толкнуть ту речь перед всеми пони. Этот номер он исполнил совершенно самостоятельно.

Ну, если только поставить ей в вину то, что он хотел её впечатлить. И ещё не дать всем остальным наделать глупостей.

Алекси опять стало неудобно. Он лежал на облаке, но оно ощущалось каким-то взъерошенным. Нет, не оно... это сам Алекси чувствовал себя взъерошенным. Скатившись с облака, он прошёлся по маленькой недоделанной комнатке. Выглянул вниз через окно в недоделанной облачной стене. Пологие холмы серебрились в лунном свете. Где-то там, внизу, был его холм. Хотя нет. Он сам выбрал его, но... почему-то это был её холм. Сегодня ночью это точно был её холм.

Алекси вернулся в постель. Вот. Так лучше. Облачная кровать. Хорошо. На чём он остановился?..

Ладно, подумал он. Манипуляция. Зачем-то же она была ей нужна. Не деньги. Не власть. И не содержание: трава росла повсюду, и пони не надо было далеко ходить, чтобы получить всё необходимое. Но она без сомнений манипулировала им, точно так же, как äpärä когда-то. Атмосфера была очень похожей: всё происходило как будто само собой и ускользало из-под его контроля.

Она ни о чём его не просила. Ни разу за все прошедшие месяцы. Разумеется, она говорила ему что и почему — но никогда ничего не требовала. Всё просто само получилось. Пыщ. Нет, всё-таки требование было. Невысказанное. "Вот, Алекси, это твоя дочка"; подразумевалось: "Люби её. Помогай мне её растить. Заботься о ней". "Вот я, Каприс"; подразумевалось: "Люби меня. Будь моим партнёром. Раздели со мной жизнь".

Алекси пока не понимал, к чему всё вело. А если упростить до предела, оставить только самую суть требований? Что тогда останется? "Люби". Вот! Вот чего пыталась добиться Каприс. Она манипулировала событиями, чтобы получить любовь. Любовь к себе, любовь к приёмной дочке, любовь к приёмной сестре.

По правде говоря, звучало не так и плохо. В любви нет ничего плохого. Это методы, которыми пользовалась Каприс, были плохими. Алекси резко перекатился по кровати. Значит, Каприс не пыталась никому навредить. Может быть, со временем всё, что произошло, получилось бы естественным образом, безо всяких манипуляций. Алекси не мог не признать, что Каприс ему нравится и очень его привлекает.

Однако было совершенно ясно, что она хочет серьёзных отношений. Долгих. Здесь Алекси начинал сомневаться. Конечно, Каприс хорошая, замечательная. Ну, не считая тяги к манипуляции.

Но действительно ли он любит её? Надо ли ему вообще связываться с ней, да и со всем остальным тоже? Он уж точно не хотел взваливать на себя столько ответственности. Быть супругом, отцом, вождём... это как-то многовато для него. Наверное. Разве нет?..

Да блин! Как вообще может быть такой неудобной постель из облака? Алекси снова сердито перевернулся на другой бок. Это же, блин, облако! Мягче просто не бывает, хоть расшибись! Алекси попробовал лечь на спину. Он вспомнил, как Каприс так ложилась, чтобы его подразнить. Забавно было фыркать ей в животик. Такой милый животик...

Чёрт! Она точно поселилась у него в голове! Каприс, наверное, ведьма! Цыганская колдунья!

Алекси вздохнул. Что из этого всего было манипуляцией, а что он... сам втайне хотел? Вообще, можно ли считать манипуляцией то, чего ты сам хочешь? Хочет ли он той жизни, которую подстроила она?

Хочет ли он... Каприс?..

## Глава семнадцатая: Под священною луной

Изящное светило принцессы Луны взбиралось вверх по небосклону, пока на противоположной стороне горизонта таяли последние отблески вечерней зари. На небе начали появляться звёзды: сперва лишь несколько, затем всё больше и больше, волнами и переливами по всему небу. Иногда звёзды зажигались волнами, как те, что бегут по океану, а в иные ночи рассыпались гроздьями и узорами, словно в калейдоскопе. Они всегда оставались на своих местах и редко перемещались, но каждый вечер загорались по-разному, будто следуя чьей-то прихоти.

Сегодня звёзды зажигались как-то по-особому игриво. Для хрупкого грациозного садовника Свитпеппера звёзды всегда задавали настроение, когда он совершал свой вечерний обход. Свитпеппер каждый вечер пел своим Скороспелым Садам перед сном. Цветущие растения любили его за это, а он любил их в ответ.

Свитпеппер пел баллады для томатов. Томатам явно нравились баллады. Томат — внушительный плод, краснощёкий и жизнерадостный, он любит хорошую историю. Сельдерею же нравилась классика. Оно и понятно, пожалуй: стройные стоические ростки, стоящие с таким снисходительным видом.

Свекла любила оперу. Увы, Свитпеппер знал только одну арию, да и ту не до конца, но он компенсировал это, напевая ей Баха. Морковь, на удивление, оказалась любительницей поп-музыки. Овёс, трава и овсяница предпочитали песни в стиле кантри — тут ничего удивительного, — а вот весёлая проказница-люцерна питала слабость к разухабистым моряцким песням. К счастью, их у Свитпеппера было с лихвой.

Но его любимцами, конечно же, были сладкие болгарские перцы — яркие, нежные, величавые и вместе с тем самую чуточку строптивые. Этим королям огородного бала пришлись по нраву мюзиклы. Вот истинно культурное растение, с которым есть о чём поговорить. Свитпеппер знал массу мюзиклов, а вместе с ним их теперь знали и его на диво крупные перцы.

Сейчас он пел им одну из своих излюбленных партий — песню доколлапсового автора Стивена Сондхайма под названием "Никто не одинок". Она изначально была частью мюзикла, который объединял в себе множество разных сказок в одну большую историю. Ещё будучи человеком, Свитпеппер имел довольно приличный голос, но став пони, он с упоением обнаружил, что его голос стал почти... безупречным. Свитпеппера восхищало его тенорное звучание, тон, тембр, вибрато; пожалуй, он мог считать себя практически настоящим Леггеро. Единственное, о чём оставалось сожалеть, так это что он никогда не учился по-настоящему пользоваться своим голосом.

Когда он ухаживал за своим садиком на крыше в Сан-Франциско, у него был педальный генератор, с помощью которого он накапливал электричество, чтобы запускать проигрыватель ромболов. Голографические данные в ромболах хранили обширную музыкальную коллекцию, охватывавшую бесчисленные эпохи и жанры. Свитпеппер всегда любил музыку, он очень скучал по этому аппарату и по своей коллекции. Теперь вся музыка, что у него осталась, жила лишь в его голове и в его горле. Творения людей были навсегда закрыты для него, и это было единственное, о чём он реально сожалел, став пони.

Песня предназначалась для двух голосов: Золушки и Пекаря, и Свитпеппер пел за обоих, меняя тональность между мужскими и женскими частями. Он как раз закончил петь сольную партию Золушки, когда следующая строка Пекаря зазвучала позади него. Голос был глубоким и мелодичным, и его обладатель знал эту песню весьма хорошо.

Как восхитительно и загадочно! Кем бы ни был этот другой жеребец, в Сондхайме он знал толк. Свитпеппер подхватил следующую строку, перекликаясь с этим таинственным голосом. Ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не обернуться и не посмотреть назад. Это было так волшебно — стоять здесь, петь вместе с неким таинственным пони, который разделял его любовь к музыке.

Песня достигла своего досрочного конца — в пьесе персонажей на этом месте прервали — и Свитпеппер остался стоять, не шевелясь, позволив тишине на время окутать их обоих — его и этого таинственного жеребца. Затем он медленно повернулся с улыбкой на губах, чтобы поприветствовать своего партнёра в песне.

Его взгляд встретили бледно-зелёные глаза и лицо, обрамлённое белой косматой гривой, и шерсть топазового цвета на крепкой мускулистой фигуре земного пони. Это был тот бывший офицер корпфлота, назвавшийся "Голдривет". Вот так сюрприз. Свитпеппер ни за что бы не признал в нём любителя музыкального театра, а у него было очень хорошее чутьё на такие вещи.

— У тебя красивый голос.

Свитпеппер правда так думал. Ему очень понравилось петь дуэтом с Голдриветом.

— Твой ещё лучше. — Голдривет подошёл ближе, аккуратно переступая через ровные овощные грядки. — Я останавливался послушать, как ты поёшь своему саду, уже много раз. Пожалуй, сегодня я просто не смог удержаться. Надеюсь, я не очень помешал.

Голдривет стоял буквально в паре шагов от Свитпеппера, его грива упала ему на лицо, наполовину закрыв один глаз.

— Нет, это было чудесно, вообще-то. Спасибо.

Свитпеппер не знал, что про всё это подумать. Его верное чутьё давало ему противоречивые намёки. Быть наедине в саду при свете звёзд подсказывало ему одно, но Голдривет никогда не казался ему таким жеребцом, который... любит компанию других жеребцов. И, тем не менее, вот он здесь.

Более того, уже несколько дней было очевидно, что чалая кобылка по имени Грассденсер увивается за этим топазовым жеребцом с прямыми и недвусмысленными намерениями. Все уже давно решили, что эти двое рано или поздно станут парой. Она ни на минуту не оставляла его одного. Голдривет был жеребецом из жеребцов — сильный, крепкий, неистовый.

И всё же, вот он здесь. Поёт Сондхайма. Среди перцев, под луной.

Ах, к чёрту его верное чутьё. Свитпеппер сделал шаг навстречу, невольно скользнув взглядом по упругим фланкам и крепкой спине. Голдривет не отступил назад. Он стоял прямо перед ним, сильный и горделивый, и его мощная фигура ярко выделялась рядом с изящной фигуркой Свитпеппера.

— Так значит... говоришь, ты слушал, как я пою?

Свитпеппер робко поднял взгляд и посмотрел прямо Голдривету в глаза. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. При населении всего в 152 пони, из которых только половина была мужского пола, Свитпеппер фактически оставил всякую надежду найти себе пару. Статистически во всём табуне в среднем должно было быть шесть потенциальных партнёров. Практически же могло не оказаться ни одного. Прибавим к этому вероятность найти свободного и хоть сколько-нибудь совместимого жеребца, и... в общем, Свитпепперу казалось, что он просто обречён оставаться одиноким. Возможно, до конца своих дней.

Но Голдривет был здесь. Один. Среди перцев. Под луной.

И он был всего в шаге от него. И он был такой сногсшибательный. И любил музыку. И... он сам, по своей воле решил оказаться здесь.

Свитпеппер задрожал. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чудес на свете не бывает. Только не таких. Такого просто...

Прикосновенье губ было тёплым, и мягким, и нежным, и неожиданным. Свитпеппер затрепетал, всё в его голове перемешалось. Это было невозможно. Чудес на свете не бывает.

Но, видимо, в прекрасном и чарующем свете эквестрийской луны они всё-таки бывают.

* * * * *

Пегасы лётного отряда Альфа закончили вить очередное затравочное облако — теперь плотно завёрнутая структура будет работать как своеобразная атмосферная губка, постепенно вбирающая в себя окружающую влагу. Через несколько дней Дроплет и её команда слетают проведать облако, и, если им повезёт, оно набухнет и растолстеет от водяного пара, собранного с нескольких миль вокруг. Тогда настанет черёд другой слегка утомительной операции — дотолкать облако назад в Саммерленд.

Вернувшись домой, облако можно будет пустить на самые разные нужды: на стройматериалы для облачного замка Цирруса, на дополнительный материал для затравочных облаков над прудами, или даже на расширение границ "округа" Саммерленд — зелёной зоны, простиравшейся далеко за пределы самой деревни.

Дроплет хотелось скорее добраться домой сразу по нескольким причинам. Во-первых, в Базовом лагере начали возводить второй, более мелкий, шатёр — первый официальный "дом" их деревни. До тех пор, пока они не вырастят себе полноценный лес из оказавшихся в девятнадцатом ящике саженцев (и, к счастью, выживших, хотя даже Свитпеппер не мог объяснить как), единственными зданиями в их деревне будут только готовые к сборке шатры из набора первопоселенца. Дроплет очень хотелось проверить, как продвигается постройка нового здания. Как собранные домики будут распределяться, тоже ещё толком не решили.

Дроплет хотелось, чтобы Алекси наконец вернулся к своей работе. Его маленькие "каникулы" начинали создавать проблемы, а она сама не чувствовала себя достаточно квалифицированной, чтобы вести за собой целый табун, чем ей всё больше приходилось заниматься. Она никогда не работала в Бюро и не проходила специальной подготовки, какая должна была быть у него. В прошлом она была простой жительницей фавелы, пытающейся как-то выжить в послеколлапсовом мире.

Но настоящей причиной, почему ей так не терпелось попасть в Саммерленд, был не шатёр и не возможность как следует отчитать Алекси. Настоящей причиной был... Рен.

Ренессанс оказался просто незаменим для Дроплет и для их строительных начинаний. Он хорошо понимал две важные вещи: плотницкое дело и технологии шестнадцатого века. Он знал, для чего нужны предметы, хранившиеся в ящиках, и как ими пользоваться. Это было просто удивительно. Даже жители трущоб всё-таки жили в трущобах квантового мира. Они могли не иметь работы, они могли ютиться в хлипких хижинах, сделанных из подручных материалов, но всегда где-то поблизости был голографический киоск, целыми днями трубящий спонсированные Мироправительством передачи, и почти в каждой семье имелся хотя бы один головизор или три-дэ-плеер.

Отец Дроплет был мастером-электронщиком. Это была почётная и уважаемая в фавеле профессия. Пожалуй, даже более уважаемая, чем доктор. Отец смог сделать её детство довольно счастливым по меркам мировых трущоб благодаря своей удивительной способности заставлять старые электронные устройства работать. В фавеле всегда было что починить, и потому их небольшое сообщество дружно старалось защитить и преумножить его обширные запасы запчастей и инструментов.

Отец однажды пошутил, что последний человек на Земле умрёт в обнимку с любимым головизором.

Скоро Земле действительно должен был настать конец, может быть, через пять или шесть лет, и Дроплет подумалось, что шутка отца вполне могла стать правдой. При мысли о нём пегаска улыбнулась и замахала крыльями быстрее, устремляясь вперёд во главе Лётного отряда Альфа.

Солнце уже село, а луна только начаала подниматься из-за холмов, когда они с Черри, Гаскетом и другими пегасами опустились на широкое поле Саммерленда. Было видно, что ужин уже совсем закончился и всепони устраивались спать. Большинство из них собралось в большую группу вокруг новой ратуши; у многих уже появились любимые местечки для сна относительно неё. Некоторые, как семья Алекси, искали более изолированные уголки по разным причинам, не последней из которых было... уединение.

Яркое эквестрийское солнышко пробуждало в некоторых новопони всё большее желание уединиться друг с другом. У них уже успело образоваться довольно много пар и по меньшей мере две полиамории. Новые семьи строились буквально вместе с постройкой шатров. Саммерленд начинал становиться их домом, и новопони делали то, что сделал бы любой пони на их месте — продолжали жить дальше.

Дроплет поблагодарила свой отряд, пожелала спокойной ночи Черриблоссом и Гаскету и стала искать Рена. Высмотреть его среди сотни с чем-то членов табуна было отнюдь не легко, ведь был он цвета самой ночи, тёмный и притягательный, но его золотые глаза-монеты просто обязаны были выделяться в свете луны, надо было только их углядеть.

Его не оказалось возле ящиков, уже почти полностью распакованных. Аккуратно ступая между телами отдыхающих пони — местами пытавшихся уснуть, местами тихо разговаривавших, обсуждая события дня — Дроплет обогнула большие кучи материалов и инструментов и посмотрела с другой стороны ратуши. Там Рена тоже не было.

Наконец она решила проверить у нового здания. Сначала она хотела туда полететь, но потом отмела эту идею — когда вокруг центра деревни спит столько селян, можно было запросто на кого-нибудь приземлиться в темноте. Это было бы неприятно, да и невежливо. Медленно ступая между спящими, она осторожно дошла до места стройки.

Первый этаж нового дома-шатра они умудрились за сегодня почти достроить, не хватало только нескольких полированных досок для пола. Было видно, что земные пони уже неплохо наловчились орудовать инструментами. Дроплет покачала головой в изумлении. Пони пользуются инструментами. Какая-то её часть, которая ещё помнила, что была человеком, считала это забавным. С другой стороны, рассуждала она, расправив и сложив поудобнее крылья, кто бы говорил. Безумство, подумала она. Я безумна, и мир безумен, и вся ситуация безумна.

Вообще-то, быть безумной было не так уж плохо. Дроплет потянулась крыльями во весь их размах и невольно зевнула. Долгий сегодня был перелёт, и её маховые мускулы совсем измотались. Просто удивительно, как быстро все пегасы набрали силу; теперь летать большую часть дня стало для неё так же естественно, как и ходить, а всего лишь каких-то полтора месяца назад о таком даже подумать было страшно. Эквестрия — очень великодушная страна, совсем не как скупая и суровая природа Матушки-Земли. Здесь тело можно было довести до отличной формы в считанные недели, а раны исцелялись в считанные дни.

Подняв взгляд на луну, Дроплет поймала её отблеск на своих перьях и, повернув крыло, заставила лунный блик cкатиться серебрящейся волной с её лопаточных перьев, затем разлиться по плавным равнинам покровных и дальше — до самых кончиков маховых. Пегаска улыбнулась: она хорошо знала части своего тела. В деревне это в последнее время стало маленькой модой — все новопони устроили между собой подобие состязаний, кто лучше знает своё новое тело. Был определённый престиж в том, чтобы уметь быстро отбарабанить названия суставов, перьев или частей уха.

Пожалуй, это было естественно для группы существ, которые остались без головизоров, без три-дэ-плееров и шлемов виртуальной реальности и которым надо было как-то себя занять. За неимением вещей, всё, что им теперь оставалось, это разговаривать. Игры в слова, игра на запоминание, песни, истории и сочинение стихов — вот те развлечения, которые были им сейчас доступны. Ну... и ещё дары тёплых солнечных дней, конечно. При этой мысли Дроплет немного зарделась.

— Прекрасны два твоих крыла, услада света, сверкают дивно в свете ласковом луны.

Вот он — тот голос, который она так жаждала услышать весь день. Дроплет схлопнула крылья к бокам и обернулась, спеша увидеть ярко-золотые глаза и огненно-красную гриву своего любимого.

В следующее мгновение она уже прижималась плечом к его груди, положив голову ему на спину.

— Прости, что опоздала. Мы нашли большое скопление тумана, просто огромное, и у нас много времени ушло, чтобы...

— Шшш... — Рен опустил голову и пожевал гриву у неё на холке. Дроплет сладко поёжилась — она обожала, когда он так делал. — Шшш... ничего страшного. Но я, признаться, проголодался. Я ждал тебя, чтобы мы могли поужинать вдвоём.

Дроплет практически ощущала, как он улыбался в темноте.

— Какой же ты глупый романтик.

Она потёрлась головой снизу верх о бок Рена и провела подбородком по его крупу и крестцу. Рен тихо засмеялся.

— Да, этого не отнять, да и как быть иначе с таким-то вдохновением. Эй... кстати, о еде. Я знаю чудесную ночную кафешку прямо за Западным холмом. По слухам, там подают восхитительный газон.

Большой пруд рядом с тем местом, где Свитпеппер устроил свои "Скороспелые сады", по общему согласию было решено считать "севером", а три остальные стороны света обозначились сами собой. Холм Алекси, таким образом, стал северо-восточным, ратуша размещалась в центре между холмов, ящики — между шатром и холмом Алекси. Запад же пока оставался самым уединённым направлением.

Дроплет хихикнула. Газон её очень даже устраивал.

— Я просто обожаю газон. Как же, это моё второе по любимости лакомство!

На это Рен лишь тихо усмехнулся.

* * * * *

— Правда? Ты в самом деле бывала во всех этих местах?

Пампкин махала хвостом из стороны в сторону прямо перед носом у Ряженки, которая пыталась поймать его ртом. Ряженке, по-видимому, нравились игры, где надо было что-то ловить. Она любила гоняться за чем-нибудь, но ещё больше она любила это поймать. Достигнув успеха, единорожка гордо прохаживалась, победоносно топая копытцами и довольно гукая. Пампкин совсем не старалась ей подыграть — победы единорожки были для неё весьма болезненны. Теперь она уже жалела, что не подумала об этом до того, как соглашаться на игру.

— Так я и получила своё человечье имя. От города, в котором родилась. Мне, правда, так и не довелось в него вернуться. Это было единственное место, куда папа абсолютно отказывался меня брать.

Каприс начала понемногу открываться перед Пампкин о своей прежней жизни и прежней личности, пока не было Алекси. Вначале она ужасно боялась. Она была убеждена, что Пампкин возненавидит её за то, какой она была, так же, как она ненавидела саму себя, но, к её большому удивлению, Пампкин не выказывала ничего кроме поддержки. Каприс была потрясена и никак не могла этого понять.

— Пампкин, как... как ты можешь говорить, что всё в порядке? После всего, что я тебе сейчас рассказала?.. — Каприс только что закончила рассказывать Пампкин историю своего прошлого. С их первого разговора прошло уже несколько дней. — Я... вроде как боялась, что ты не захочешь больше быть мне сестрой.

— Конечно я хочу быть твоей сестрой! К тому же ты ведь сама мне сказала, что мы будем сёстрами навек, забыла? Ну и что, что у тебя не получилось быть хорошим человеком. Ты так просто от меня не отвертишься. Как ты тогда сказала: мы теперь пони. Отныне и до конца своих дней, верно?

Пампкин сурово зыркнула на неё, но за этим взглядом на её лице читалась ухмылка.

— Значит, новое тело, новая жизнь и всё прощено, так, что ли? — Каприс очень хотелось верить, что всё именно так просто. Но нет, это глупо. Будь всё так просто, Алекси был бы сейчас рядом с ней.

— Нет. Если всё, что ты мне рассказала, правда, то ты тогда была довольно скверной личностью. — Пампкин задумалась на секунду. — Если бы ты осталась прежней, не думаю, что я смогла бы быть твоей сестрой. Из нас и подруги, наверно, не очень бы получились. Но ты не такая, как прежде. Как пони... ты как бы всё ещё используешь те же трюки, теперь я это вижу.

На этом Каприс понуро опустила голову. Ей было сложно рассказывать Пампкин о себе. Но Пампкин слушала её с участием и большой долей понимания.

— Может быть, ты и пользуешься теми же трюками, но ты используешь их для других целей, и ты теперь по-настоящему заботишься о других. Я ни разу не чувствовала, что тебе на меня наплевать, и ты явно очень печёшься о Ряженке.

Всё равно это ничего не оправдывало. Хуже того, старые приёмы катастрофически её подвели: Алекси ушёл, может быть даже навсегда, и чудо ещё, что Пампкин по-прежнему была рядом. По крайней мере это казалось чудом. Каприс была очень благодарна Пампкин, благодарна уже только за то, что та оставалась с ней.

— Каприс, всепони совершают ошибки или делают что-то, о чём потом жалеют. Важно то, стараются ли они потом стать лучше. Ты стала лучше. Ты становишься лучше с каждым днём. Вот, ты же рассказала мне о себе? Это требует большого доверия. Ты могла бы просто соврать что-нибудь.

Пампкин была права. В своей прошлой человеческой жизни Каприс сделала бы это своим первым и единственным выбором. "Одна ложь лучше истин двух", как она любила повторять про себя. Открываться перед Пампкин было большим риском. Но ей было так... плохо... из-за того, что Алекси ушёл, и она... зачем она вообще рассказала обо всём Пампкин? Она сама теперь не знала. Если бы она не стала ничего говорить, всё было бы намного проще. По крайней мере, точно не было бы так больно.

Может быть, она пыталась наказать себя? Оттолкнуть от себя всех пони, или вроде этого? Нет, не в этом дело. В каком-то смысле, рассказывая Пампкин, она делала то, что хотела сделать с Алекси. Она хотела рассказать ему всё. Она хотела быть честной с Алекси, полностью и совершенно честной. Может быть... может, если она попробует что-то новое... может, если она попытается быть совсем открытой, если она очень постарается, то Алекси захочет... остаться с ней.

В этот момент она осознала нечто глубоко её изумившее. Алекси не был просто деталью её планов. Он не был "идеальным выбором" для её нужд. Он не был имплантом, помогавшим ей стать более хорошей личностью. Она взаправду, искренне по нему тосковала. Дело было совсем не в охоте и не в том, что это испортило её план.

Она чувствовала что-то... она ещё не могла сказать что... но от этого ей было очень горько, и она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме как на попытках загладить свою вину и исправить всё, чем она могла его оттолкнуть. Ей просто хотелось, чтобы он, Алекси, был рядом. Просто чтобы видеть его. Пусть даже он не захочет быть с ней, пусть даже он никогда не вернётся. Просто знать, что у него всё хорошо, просто видеть его иногда. Это чувство жгло её изнутри. Что-то с ней явно было не так, но... что же она могла сделать?

Прошло уже три дня. Боль всё не утихала. Дни шли, она разговаривала с Пампкин, нянчила Ряженку, говорила другим пони "Идите спросите Дроплет" — у Каприс больше не было для них ответов, она утратила способность направлять других. Сил едва хватало только на то, чтобы самой как-то пережить день.

Сейчас луна уже была на полпути к зениту, звёзды ярко светили в ночном небе. Каприс, Пампкин и Ряженка все вместе лежали на траве рядом с пустым местом, на котором обычно лежал Алекси — его отсутствие витало над холмом как призрак.

— Каприс... — Пампкин смущённо опустила глаза, — ...в те дни... когда ты была человеком, тебе когда-нибудь... бывало стыдно?

Каприс бездумно поводила по траве копытом, неотрывно следя за ним глазами.

— Нет. Ни разу. Прости, — проговорила она и сразу почувствовала себя каким-то монстром, что, может быть, когда-то было не так уж далеко от правды. — Но я иногда чувствовала... пустоту внутри. Меня это временами заставляло как бы проснуться, ещё до того как появилась Эквестрия. Бывало, я просто шла, занималась... делами... и вдруг просто чувствовала пустоту внутри, как будто... не знаю... как будто мне было грустно, только... это было что-то больше, чем грусть. Как будто я заблудилась, как будто я сижу в лимузине без центральной навигации, застрявшем посреди фавелы со всеми этими тупыми дармоедами. В смысле... людьми. Ой, бл... Прости. Я просто... А-АГХ. Алекси заслуживает кого-то лучшего, чем я. И ты тоже. Чёрт.

Каприс почувствовала, как по мордочке потекли слёзы. Её копыто нервно заскребло по земле, выворачивая комья.

— Мне очень жаль, Пампкин. Прости, что у тебя такая сестра. Я... я исправлюсь. Я буду хорошей сестрой, обещаю. — Глаза Каприс влажно блестели в свете луны, и при взгляде на неё Пампкин тоже хотелось плакать.

Пегасочка наклонилась вперёд и ткнулась мордочкой в сестру.

— Ох, Каприс... — вздохнула она, не замечая, как Ряженка вцепилась в её хвост и трясёт его, словно бульдог. — Ты у нас не одна такая растяпа. Я вот сбежала от родителей и уехала с полным придурком. У них, наверное, до сих пор сердце разрывается. Я иногда очень себя корю. Они никогда не узнают, что со мной стало. И не увидят своего внука... или внучку.Не знаю пока, кто это будет. В общем, они никогда не увидят меня и моего жеребёнка. Мы все совершали что-то, о чём сожалеем, Каприс.

— Жеребёнка.

— Что? — удивилась Пампкин.

— Жеребёнок. Так универсальней. — Каприс улыбнулась, несмотря на слёзы. Пампкин тоже улыбнулась до ушей.

— Ага. Жеребёнок. Окей, так и будем пока говорить.

Сёстры склонили головы и прислонились друг к другу макушками. Каприс немного всхлипнула.

— Совсем я расклеилась...

Ряженка протопала вокруг них, устав торжествовать победу над неуловимым хвостом, и вклинилась между мамой и Пампкин, лежавших, прислонившись лбами.

— Бёнка! — заявила она.

Каприс и Пампкин медленно повернули головы, всё ещё прижатые друг к другу макушками, и уставились на единорожку.

— Она что, сейчас... — проговорила Пампкин изумлённым шёпотом.

— Же-ре-бёнка! — произнесла Каприс чётко и с расстановкой.

— Бёнка! — Ряженка затопала передними ножками, так же, как она делала, когда ей удавалось поймать хвост. — Бёнка!

— Ух ты! Это же её первое слово! — Пампкин подняла голову и стала гладить Ряженку мордочкой, хваля и полизывая её за ушками, как ей очень нравилось. — Молодец, Ряженка! Ух ты! Какой же ты у нас молодец! А можешь сказать Пампкин?

— Бёнка!

Обе сестры дружно засмеялись.

— А какое у тебя было первое слово, Пампкин? — спросила Каприс, принимаясь ласкать и вычёсывать малышку Ряженку, счастливая и гордая за свою дочку.

— Ничего особенного, наверно, просто "мама", если правильно помню. Уж точно не "жеребёнка". А какое было у тебя, если тебе говорили?

— Свет. Моим первым словом было "свет". Очевидно, я хотела, чтобы включили свет. Я, кажется, очень не любила, когда его выключали. — Каприс принялась вычёсывать загривок Ряженки, постепенно спускаясь к холке.

— Серьёзно? "Свет"? Круто! — Пампкин была искренне впечатлена.

— Видимо, я уже с рождения была властной и своенравной. — Каприс печально опустила мордочку. Ряженка вывернулась из маминых объятий и пошла посмотреть, не хочет ли хвост Пампкин ещё поиграть.

— Нет. Я этого совсем не вижу, — сказала Пампкин, добродушно улыбнувшись. — Я думаю, ты просто хотела свет. И, мне кажется, это много хорошего о тебе говорит.

Каприс не сразу осознала весь смысл её слов, но потом улыбнулась:

— Я очень рада, что ты моя сестра, маленький ангел.

Луна, светило ночной принцессы, превращала землю между четырёх холмов в сказочную страну. Её свет струился волнами по широким травянистым полям, поспевая за лёгким бризом, и освещал двух любовников далеко на западе, и ещё двух — в глубине зарослей перцев.

А ещё лунный свет освещал широкую белую спину и ярко-синюю гриву пегаса, который стоял на земле и не сводил взгляда с некоего холма.

## Глава восемнадцатая: Представьте, что нет рая

Грассденсер снова топнула копытом. Она злилась, ох, как она злилась, и как же тут не злиться? Этот проклятый Голдривет, он... оказался любителем... музыкального театра!.. Нечестно. Она делала всё, чтобы привлечь его, а он... Нечестно!..

А всё потому, что в Сан-Франциско всюду было полно этих проклятых пи...

Хмф. Как странно. Очень странно.

Она не могла заставить себя произнести это слово. О нём даже думать было как-то неприятно. Раньше, в человеческой жизни, она никогда не испытывала таких проблем. Её учили ненавидеть всяких пе... необычных... жеребцов, которые... любили других жеребцов...

Какого сена?.. Что с ней не так? Она злилась, она до сих пор злилась, за то, что её отвергли, за то, что для Голдривета она, видите ли, оказалась недостаточно хороша. Но... они правда так мило смотрелись вместе, когда пели в саду, и...

Нет. Это было очень, очень странно. Это было куда серьёзнее, чем то, что жеребец, которого она хотела, оказался пе... певцом... садовым. В чём же дело? Она должна была осуждать его, обличать его... за что?..

Грассденсер изо всех сил напрягла память. Трудно было вспомнить, нужное слово так и вертелось на языке, но никак не давалось. Какая-то... аморальность. Вот, точно! Эти... — слово жглось, но она заставила себя его мысленно произнести, — п... пи... пидоры. Эти... двое... были плохими. Почему-то.

А почему они были плохими? Она помнила, что это так, но как-то невнятно.

Церковь. Её так учили в церкви. В той, куда она ходила, когда была человеком, когда её звали Грейс Лэйрд из Сан-Матео. В церкви Нео-Реформаторских Тамплиеров Иеговы. Они были очень консервативными, очень традиционными, очень доколлапсовыми в своих воззрениях. В этом и был весь смысл.

С самой конверсии она ни о чём таком не задумывалась. Ей и не хотелось. Теперь эти воспоминания вызывали только грусть... и стыд. Но почему? Это же была такая важная часть её жизни.

Она шла через деревню. Вокруг нового дома кипела работа; множество пони трудилось над постройкой. Грассденсер захотелось поскакать к ним и спросить, нужно ли им чем-то помочь, но она была слишком расстроена. Что-то с ней творилось странное, и неудача с Голдриветом заставила её это осознать.

Она не молилась больше шести месяцев. И вообще не думала о Боге. Не думала об Иисусе. Зато много думала о принцессах, Селестии и Луне. Каждый раз, когда она видела луну... ох!.. Она мысленно... благодарила... принцессу Луну... за луну.

Это ведь богохульство, да?.. Хотя, если разобраться, это же была её луна.

Вдруг Грассденсер как будто окатили холодной водой: она осознала, что перестала быть христианкой! Причём это не был её осознанный выбор. Не было никаких драматических изменений. Просто... оно само получилось. Как же так?..

Во время Конверсии она видела какой-то сон. Теперь она едва его помнила, но тогда он был очень ярким. Что же ей снилось?.. Вроде бы что-то очень важное.

Новенький центральный шатёр отбрасывал тень на утоптанную тропу, которую возле него постепенно протоптали пони. Солнце Селестии грело спину Грассденсер, и ей стало жарко. Она решила прилечь на свежую травку возле тропы, в прохладной тени шатра. Надо было разобраться в себе.

Тот сон. В нём она встретилась с Селестией и Луной, это точно. Видела их ясно как наяву, в этом она была железно уверена. Но... хоть убей, не могла вспомнить никаких подробностей. Слишком давно это было.

Значит, вот что поменяло её веру? Но она не помнила, чтобы тогда случилось что-то особенное; уж точно Грассденсер не бегала по клинике, вопя, что узрела свет Селестии. Нет, она просто рассказывала остальным, людям и новопони, что ей приснилось, а они рассказывали про свои сны. В клинике все так делали, потому что им было интересно. Вот и всё. Ничего больше.

Грассденсер попробовала подумать об Иисусе. Вспомнить, как надо молиться. С некоторыми усилиями она это вспомнила, но... теперь всё это казалось неважным. Библия, распятие, Ноев ковчег, Откровения... всё это были какие-то человечьи фишки.

Человечьи фишки. Вот как она теперь о них думала. Странные штуки, которыми маются эти странные люди.

Трудно было себе представить, чтобы пони стали прибивать к кресту хоть что-нибудь, пусть даже свитер. А если бы какой-нибудь большой страшный бог поселил пони в сад и запретил есть плоды с одного дерева, так они бы и не ели. Это было бы нехорошо и неправильно.

А если понибудь всё-таки съел бы плод, то это наверняка был бы какой-то подросток или жеребёнок, не ведавший, что творит; и сердиться на него за это и выгонять из сада было бы просто жестоко. Гадко. Внезапно сердце Грассденсер заполнила странная смесь страха и облегчения. Ей больше не нравился человечий бог. Он был попросту злобным.

Грассденсер стало не по себе. Она была смятена и расстроена. Как так вышло?.. Раньше она злилась на множество разных людей. И многих ненавидела. Теперь ей даже представить было трудно, как можно ненавидеть окружавших её пони; это были её друзья, её табун. Она даже Голдривета со Свитпеппером не могла ненавидеть, как ни пыталась. Из них вышла такая счастливая пара, и они очень здорово пели вместе, и...

Она больше не была Грейс! Она попросту не могла быть Грейс Лэйрд, жительницей фавелы, набожной христианкой. Хуже того, она поняла, что её это устраивает. На самом деле... она даже была этому рада. Если вспомнить, раньше она постоянно злилась. Злилась на... любителей мюзиклов. Злилась на политиков, злилась на другие религии, злилась на другие ветви своей религии, злилась. Просто злилась. Постоянно.

Теперь она перестала злиться. Она чувствовала, что солнце — дар Селестии, а луна — дар Луны. Она чувствовала эту землю, будучи земной пони, и когда она пела растениям в огородах или дереву возле городской ратуши, её наполняли любовь и радость. А ведь раньше, в человечьей жизни, такие вещи считались бы "ведовством". Она теперь вроде как стала колдуньей.

Хорошенькое дело. По стандартам Грейс Лэйрд она теперь была ведьмой. Не как единороги, конечно, но... у земных пони тоже была своя магия. Как там Свитпеппер говорил? Земные пони всё равно что ходячие волшебные заклинания, они излучают магию жизни всюду вокруг себя. Ворожеи, чародеи и гадатели осуждались в Библии. Ну, насколько она помнила. Всё это теперь казалось таким неважным. Трудно было вспоминать детали.

Зато важно было дружить и помогать. Грассденсер снова поднялась и двинулась в сторону новой стройки. Разобраться с этой странной проблемой в голове можно и за работой!

— Привет! Можно я помогу? — спросила она Кресцента, зелёно-белого жеребца, тащившего зубами инструментальный ящик.

— Бери молоток! Мы как раз заканчиваем застилать пол. Лишние копыта точно не помешают! — ухмыльнулся тот и принялся копаться в ящике. Найдя и выудив оттуда молоток, он протянул его ей, держа в зубах: — Воф!

Грассденсер забрала у него молоток, тоже взяв его зубами ниже по длинной рукоятке. Кресцент присмотрелся к ней:

— Ты Грассденсер, верно? Спасибо, что решила помочь. На гвоздях сегодня Дрэгонфлай, она умеет держать магией сразу несколько, так что мы сейчас всё мигом доделаем!

Дрэгонфлай, жёлтая единорожка с коричневой гривой, левитировала два гвоздя, каждый в свою сторону. Это был довольно впечатляющий трюк, но ведь она непрерывно тренировалась — вместе с остальными единорогами — с того самого дня, когда они решили попробовать открыть ящики. Она гордилась, что умеет левитировать сразу два предмета одновременно. Оба гвоздя повисли точно над метками, поставленными на половицах.

Грассденсер пару раз тряхнула головой, поудобнее перехватывая зубами молоток, пока не нашла правильный баланс. Ей нравилось быть полезной, и работа здесь, вместе с Кресцентом и Дрэгонфлай, полностью прогнала все её предыдущие раздумья. Заколачивая гвоздь, сосредоточенно следя, чтобы молоток в зубах бил по шляпке в точности сверху и гвоздь входил правильно, Грассденсер была счастлива. Она помогала всем пони!

Вскоре дело было сделано. Грассденсер оглядела красивый, гладкий, полированный пол. Она погарцевала по половицам; копыта так тепло и приятно стучали по дереву. Её мордочка невольно расплылась в улыбке.

— Здорово звучит, правда? — Кресцент шевельнул ушами и постукал по полу тёмно-зелёным копытом. Цок. Цок. — Обожаю стук копыт по деревянному полу. Он такой саид.

— Са... ид?.. — переспросила Грассденсер. Она впервые слышала это слово.

— Саид. Это по-арабски "счастливый". — Кресцент начал собирать молотки обратно в ящик. Рабочее место надо содержать в порядке.

— Ты... что, раньше был... арабом?.. — изумилась Грассденсер. Зелёный жеребец совершенно на них не походил.

— Ва алейкум ассалям, истинно так. Из Средневосточной корпоративной зоны. Я там вырос. Наша семья переехала в Севамеризону, когда мне было тринадцать. Правда, я уже знал английский, так что было не особенно сложно. — Он закончил с молотками и начал собирать гвозди; их запас был ограничен, поэтому все старались вести строгий учёт.

Грассденсер охватило любопытство.

— А можно задать тебе личный вопрос?

— Конечно. Моя жизнь как открытая книга. — Один гвоздь закатился в угол; по краю пола уже был невысокий бордюр из деревянных панелей.

— А ты был... раньше... религиозным? В смысле, раньше, когда ещё не был пони? И теперь? — Грассденсер было неудобно такое спрашивать, но она должна была знать.

Зелёно-белый жеребец замер с озадаченным выражением на лице.

— А знаешь... да, когда-то был. Странно. Я как-то... не задумывался об этом с тех пор, как... ну, как стал пони. — Кресцент улёгся на пол. — Наша семья была самой что ни на есть правоверной. Намаз пять раз в день, и мы старались соблюдать халяль, и я... но теперь уже нет.

— А ты видел сон? Во время Конверсии? Тебе что-нибудь снилось? — Грассденсер показалось, что она на верном пути.

— Да, конечно видел. Удивительный сон. Я встретил там двух принцесс. Они были очень добры ко мне. — Кресцент чуть-чуть улыбнулся, вспоминая.

— И я тоже. Говорят, что многие новопони видят одинаковый сон. Или не одинаковый, но всегда про принцесс. Ты помнишь подробности?

— Помнил. Какое-то время. — Кресцент немного погрустнел, будто потерял что-то ценное. — Я помню, что этот сон был для меня очень важен. Но, как и все сны, он постепенно стёрся из памяти. Очень жаль. Он был красивый и очень хороший.

Грассденсер сложила ноги, устраиваясь на полу рядом с Кресцентом. Гладкие доски приятно холодили живот и ноги.

— Как думаешь, а нам нужно поклоняться принцессам?

Кресцент рассмеялся:

— Судя по тому, что я ещё помню из того сна, и тому, что мне рассказывали, здесь, в Эквестрии, они точно сойдут за Бога. Но я знаю без тени сомнения, что они не хотят, чтобы им поклонялись.

— А откуда ты это знаешь?.. — Грассденсер передвинулась; пол был приятным, но твёрдым, и её ногам стало неудобно.

— Оттуда, что это единственное, что я ясно помню из сна: они мне сами сказали. Там, во сне, я увидел в них воплощения Аллаха и начал им молиться, и они очень ясно дали мне понять, что не желают ни поклонения, ни мечетей, храмов и церквей. Они владеют силой, способной сносить горы с лица земли, они могут переделывать само небо, но когда мы с ними общаемся, они хотят, чтобы мы просто вели себя вежливо. И не больше. Поклонение здесь — зло. — Кресцент заметил, что где-то оцарапал ногу, чуть ниже левого колена, и начал зализывать ссадину.

— Но почему?.. Если они такие могущественные, такие великие, почему они не желают, чтобы им поклонялись? Что в этом плохого?.. — У Грассденсер всё поплыло перед глазами, как будто мир вокруг начал разваливаться. В голове кружился вихрь из обрывков её прежних убеждений.

— Оглянись вокруг. — Кресцент перестал зализывать ногу и кивнул на радостных новопони, сколачивавших каркасные рамы, которым предстояло стать стенами шатрового домика. — Мир. Аль-салям. Идеальный, безупречный мир. Все пони трудятся вместе, все пони добры друг к другу. Здесь нет ненависти, нет того осуждения, которое было у нас на Земле. Вот я сказал тебе, что моя семья была правоверной. А какую религию исповедовала ты, когда была человеком — хотя, дай угадаю — ты была христианкой, да?

— Д... да, верно, была. — Какая-то частичка её души, всё ещё жившая в прошедшем времени, зацепилась за последнее слово. Грассденсер говорила искренне, от сердца, и ей стало окончательно ясно, что она больше не христианка и к религии уже не вернётся.

— А я был мусульманином. Если бы ты пришла в мой родной дом, тебе бы не были рады. Мои родители смотрели бы на тебя сверху вниз как на зимми, которую в лучшем случае можно терпеть и держаться подальше от её нечестивости. А если бы я пришёл в твой дом, были бы рады мне? — Кресцент взглянул на Грассденсер пристально, серьёзно и без тени юмора.

Кобылка потупилась и опустила ушки.

— Нет. Нет, не были бы. Моя мать изругала бы тебя вдребезги и пополам. Тебя бы даже на порог не пустили. И не только из-за религии... из-за расы тоже.

— Ну, а здесь я зелёный пони. А ты землянично-белая пони, и очень красивая, между прочим. Согласись, что мы отличаемся друг от друга гораздо сильнее, чем когда были людьми? Но друг друга за это не ненавидим. — Кресцент ещё пару раз лизнул ногу; ранка немного саднила, и зализывание помогало. — Где в Эквестрии все боги, пророки и спасители? Кому они здесь нужны? У нас есть принцессы, но они не ревнивы и не гневливы. Они не хотят поклонения, у них нет никаких священных книг. А какая у них единственная заповедь? Дружба. Вот какая у нас теперь религия, и она всеобщая. Я не встречал здесь нипони, кто бы сохранил ту же веру, которую имел на Земле. Ни единого.

Грассденсер подняла голову, плотно прижав ушки:

— А... тебе не кажется, что это, ну, как-то неправильно?

— А ты бы хотела по-другому? Хотела бы вернуться в мир, где тебя не пустили бы в мой дом, а меня в твой?

— Н-нет. Не хотела бы. Ни за что на свете. — Эти слова на миг оглушили её, но потом она ощутила странную лёгкость и радость. — Знаешь, я и правда не хочу обратно. Пожалуй... мне нравятся скромные принцессы, которым не нужно поклонение. Думаю, это лучше, чем... церковь. Просто помогая строить этот дом, я чувствую большую соборность, чем там. И больше радости тоже.

— Ты знаешь, — Кресцент поднялся на ноги; стенные панели внизу были уже готовы, и единороги готовились левитировать их наверх, где их предстояло приколачивать, — трудновато найти направление на Мекку, когда она осталась где-то за пределами пространства и времени. И трудно принимать Мекку всерьёз, когда через пять лет вся Земля перестанет существовать. Скажи я такое у себя на родине, меня бы казнили за вероотступничество; хорошо, что я теперь пони!

Грассденсер рассмеялась. Кресцент был очень хорошим жеребцом, и вообще ей нравился зелёный цвет.

— Может... может, это и нормально, раз уж мы теперь здесь. Быть теми, кто мы есть.

Кресцент взглянул на земляничную кобылку:

— Может, вера нужна только тем, кто живёт в мире без надежды. Смотри! — он поднял ногу, которую зализывал. — Исцелилась.

Ссадина исчезла бесследно. Нога Кресцента выглядела целёхонькой, хоть и немного грязной после работы на стройке.

— Исцелилась, — повторила Грассденсер, и для неё в этом слове прозвучало гораздо больше, чем для Кресцента.

* * * * *

Каприс никуда не отлучалась с холма Алекси, кроме как ради естественных надобностей. Она почти не ела и заметно потеряла вес, её тело из приятно-округлого сделалось угловатым. Пампкин делала что могла, постоянно напоминая ей, что она должна питаться как следует, чтобы кормить молоком маленькую Ряженку. Бывали дни, когда только это и заставляло Каприс съесть хоть что-нибудь.

Сегодня Пампкин предложила попробовать пообедать возле большого озера на юге. Она надеялась, что смена обстановки улучшит Каприс настроение. Она рассказала ей, что Дроплет видела там большие заросли вкусных цветов, и что Ряженке там может понравиться: юная единорожка обожала цветы. Каприс ответила, что Ряженка может идти, но сама она должна остаться здесь, чтобы Алекси легко её нашёл, если вдруг захочет поговорить. Но обещала всё же съесть что-нибудь.

Пампкин решила, что с неё хватит. Да, у Каприс были свои заморочки, как и у Алекси, но есть же предел, после которого пони пора, блин, наконец повзрослеть и начать решать проблемы. Было кристально ясно, что Алекси попросту сбежал к себе в облака подальше от трудностей, а Каприс чахла по нему, как глупая девчонка... совсем как Пампкин недавно, ещё в человечьем мире.

Ну, блин, если уж она смогла примириться с тем, что она теперь молодая пони с будущим жеребёнком, приняла на себя такую ответственность и нашла силы жить, то Каприс и Алекси, которые были гораздо старше её, давно следовало прекратить эти глупости! Пампкин в гневе ускакала прочь, оставив Ряженку с Каприс; как бы её сестра ни была расстроена, малышка-единорожка оставалась единственным, что было для неё важно.

Успокоившись, Пампкин пошла к Свитпепперу и всё рассказала ему про Каприс и Алекси. Она устала от этих глупостей и не желала их больше терпеть. А кроме того, она рассудила, что вся коммуна давным-давно обо всём знает, и ничуть не удивилась, когда так оно и оказалось. В девятнадцатом ящике, вместе с чашками и мисками, нашлись корзины; одну такую Свитпеппер и Голдривет загрузили дарами своих садов. Если Каприс не сходила с холма, чтобы поесть, значит, еда шла к Каприс.

Пампкин притащила корзину с сеном, морковкой, люцерной и двумя сладкими перцами к ней на холм и решительно потребовала, чтобы к тому времени, как она вернётся, Каприс съела всё. Никаких оправданий и нытья. Ешь, сестрица. Каприс надулась, но кивнула.

Пампкин настолько замоталась с Каприс, Ряженкой и всем прочим, что так и не выучилась как следует пользоваться крыльями. Теперь она жалела об этом; если бы она ежедневно хоть немного тренировалась, то сейчас могла бы просто полететь в Облачный замок и высказать Алекси пару ласковых. Она всё же попробовала взлететь, просто так, наудачу, но, конечно же, её крылья были слишком слабыми. Она твёрдо решила отныне практиковаться каждый день, пока не станет хорошей летуньей. А заодно разозлилась ещё больше: у неё были крылья, настоящие крылья, а она просто сидела на холме, да иногда немного ходила пешком. Какая дурацкая трата чудесного дара.

Совсем как Каприс и Алекси, кстати. У них был дар любви, и он пропадал зря. Какая разница, кто там что кому сделал и у кого какие проблемы; Пампкин твёрдо знала, что это была любовь, пусть они сами этого не видели, и всё в целом выходило ужасно глупо.

С этим идиотизмом пора было кончать! Она вспомнила, как Тайлер бросил её в клинике, когда она сказала ему, что беременна, и ещё сильнее разозлилась на Алекси. Он, по сути, сделал то же самое: сбежал при первом намёке на жизненные трудности. Пампкин уже вдоволь насмотрелась на такую фигню.

Она яростно прошагала в самую середину деревни и огляделась в поисках какого-нибудь пегаса. Естественно, ни одного не нашлось; они все улетели собирать облака или возиться с Облачным замком. Ну обалдеть теперь. Ей нужно было стащить Алекси с неба, чтобы устроить ему выволочку. Проблема в том... как?

Может, единороги помогут, у них же там магия и всё такое? Увы, они тоже не знали как. Они умели поднимать и передвигать предметы; у многих это получалось уже очень хорошо, но никто не владел настоящими заклинаниями. Да, у них была книга заклинаний — даже несколько, — из ящика с библиотечкой, но все они были написаны особыми письменами, которые понимала только Каприс, а от неё в последнее время было немного пользы. Нипони не смел беспокоить её, учитывая ситуацию с Алекси и вообще.

На этом Пампкин ускакала от единорогов прочь, разъярённая до белого каления. Значит, мало того что её новая семья разваливалась, так вдобавок они ещё тормозили развитие всей коммуны! Она заставила себя присесть и успокоиться: злостью всё равно ничего не добьёшься. Блин.

Ладно, что она вообще могла сделать?.. Можно, например, подождать, пока пегасы не вернутся, чтобы попастись вечером; нет, она хотела разобраться с этим прямо сейчас. Пампкин посмотрела на Облачный замок. Ага... там виднелись разноцветные пятнышки, сновавшие среди груд запасных облаков над основной постройкой. Наверное, пегасы только что пригнали очередное облако откуда-то из пустыни за границей зелёной зоны. У Пампкин появилась идея.

Она вернулась к единорогам, помогавшим доделывать новый домик-шатёр. Как раз пора было накрывать его крышей — огромным конусом из фиолетовой ткани с клетчатым узором. Пампкин изложила им свой план, и они с радостью согласились помочь; к тому же, это было интересным испытанием для их способностей.

Под руководством Лайтнинга и Оушена несколько единорогов — среди которых были Боинг, Аврора, Рен и Дрэгонфлай, — левитировали крышу так высоко вверх, как только могли. Затем они начали крутить её, стараясь привлечь внимание. Неизвестно как насчёт пегасов, но внимание остальных членов коммуны они точно привлекли, и вскоре целая толпа новопони охала и ахала при виде неожиданного небесного шоу.

Единороги, давно привыкшие работать сообща ещё со времён вытаскивания гвоздей из ящиков, заставили вращающуюся крышу носиться по небу и кружить вокруг главного шатра. Зрители отозвались восторженным громовым топотом; к этому времени единороги так увлеклись этой попыткой просигналить пегасам, что совсем забыли, для чего всё устроили.

— ЧУВАКИ! У меня идея! — воскликнул Оушен, сосредоточенно прищурившись и ярко сияя рогом. — Давайте её ещё вверх и вниз двигать, пусть она пульсирует, как медуза! Это будет ОФИГЕННО!

Хотя всё живое в земных океанах давно вымерло, медузы продержались дольше всех; почти каждый пони знал кого-нибудь, кто успел увидеть их своими глазами.

Единороги постарались добавить пульсацию, но её оказалось сложно синхронизировать с вращением и полётами туда-сюда. Затем Лайтнинг предложил задать ритм на слух, и вскоре единороги хором скандировали: "Вверх! Вниз! Вверх! Вниз!", а коническая крыша ритмично пульсировала, летая по кругу над деревней.

— О-о-о-О-о-оу!!! — вопили собравшиеся новопони, и даже Пампкин позабыла про свой гнев и начала наслаждаться зрелищем.

— Чуваки, да мы ПРОСТО ЖЖЁМ!!! — Оушен был вне себя от радости.

К сожалению, в пылу момента единороги отвлеклись и запутались: половина из них потянула вниз, вторая в то же время вверх, и сумма их сил оказалась больше, чем ткань могла выдержать. Раздался жуткий треск, и прекрасное лавандово-голубое полотнище разорвалось надвое.

— Не-е-е-ет! — застонала толпа.

Обе половины драгоценной крыши слетели вниз, как подбитые птицы; одна приземлилась на северо-западный холм, а вторая повисла на центральном шатре. Единороги в стыде и горе повесили головы; что за ужасный конец для такого чудесного представления. Оушен был безутешен, и только вздыхал: "Чуваки... Ох, чуваки...", снова и снова. Лайтнинг продолжал повторять, как ему жаль, а Рен сочинил краткую эпитафию по погибшей крыше:

О славная крыша в чудесную клетку,

Со скорбью великой мы видим конец твой.

Хотели мы всем показать свою силу,

Да только ума нам, увы, не хватило.

Прости нас, прости нас, прекрасный шатёр,

Я в честь твою к небу копыто простёр.

К счастью, на этом месте всенародное горе испортил практичный Тротски. Он призвал толпу ко вниманию и организовал две команды, чтобы вернуть разлетевшиеся половины обратно; несомненно, их без особых усилий можно было сшить снова, исправив таким образом весь ущерб.

Когда земные пони и единороги отправились стаскивать одну половину со склона холма, а другую левитировать с шатра на землю, Пампкин принялась лихорадочно оглядываться, выясняя, удалось ли им добиться цели — привлечь пегасов.

В толпе на земле пегасов не обнаружилось, так что она подняла взгляд вверх, к Облачному замку. Крошечные цветные точки, сновавшие по складу облаков, исчезли; ни одного пегаса там больше не было. Хотя шоу получилось отличным — но, правда, дорого обошлось, — никакой пользы оно не принесло.

Пампкин тихонько смылась. Ей оставалось только дожидаться вечера, когда пегасы приземлятся, чтобы попастись с остальным табуном. Она решила вернуться на холм, проведать Каприс и Ряженку. По пути она вспомнила, что поклялась себе упражнять крылья, и время от времени начинала изо всех сил ими хлопать, пока не уставала и не делала перерыв. Дорогу на холм она преодолела попеременно то шагом, то короткими подлётами в вихре пернатой ярости.

Добравшись наконец до вершины "холма Алекси", она обнаружила, что Каприс едва притронулась к корзине с едой. И вот тут Пампкин прорвало. Полностью потеряв самообладание, она наорала на Каприс в точности так, как её мама орала на неё саму раньше, на Земле. Под конец Пампкин просто разревелась и, рыдая, осела на траву. Она так старалась, все пони так старались, а Каприс не съела овощи, и теперь у неё вымечко пересохнет, и Ряженка начнёт голодать, и Алекси никогда не вернётся домой, и крыша порвалась, и вообще всё плохо!

Ни с того ни с сего Ряженка тоже расплакалась; сильные эмоции, кажется, всегда её расстраивали. Самое грустное было в том, что между рыданиями она то и дело выкрикивала своё единственное слово — "БЁНКА!", видимо, полагая, что вся проблема состоит в нехватке бёнки с её стороны. Она была ещё слишком мала, чтобы понимать, что происходит.

Каприс повесила голову, испытывая сильнейшее желание сбежать; ей страшно хотелось ускакать прочь, и продолжать скакать, и никогда не останавливаться. Только собрав всю волю без остатка, она осталась на месте, рассудив, что не такой пони ей бы хотелось быть. Каждая минута — это дар, сказала она себе, даже плохая, потому что именно плохие минуты дают пони шанс сделать что-то хорошее.

Она заставила себя успокоиться, насколько смогла, и для начала попыталась утешить Ряженку: Пампкин сейчас просто тихонько всхлипывала, так что юная пони была высшим приоритетом. Не сразу, но постепенно малышка утихомирилась; она больше не плакала, но по-прежнему повторяла "бёнка", за что Каприс старалась её вознаграждать, облизывая и гладя мордочкой. Юная единорожка явно пыталась всем помочь единственным доступным ей способом. Да, Ряженка, спасибо, нам сейчас как раз нужно побольше бёнки, ты молодец.

С Пампкин было сложнее: она отказывалась говорить. Пегасочка была расстроена, и Каприс понимала, что отчасти сама в этом виновата; поэтому она демонстративно принялась есть содержимое корзины, пусть и через силу. Ну... поначалу. Очень быстро до неё дошло, насколько она на самом деле голодная, а морковка была просто безумно вкусной.

Пампкин подняла взгляд, услышав радостное хрумканье, и наконец улыбнулась — Каприс предложила ей морковку:

— Они потрясающие, Пампкин!

Пегаска попробовала, в основном чтобы не спорить с сестрой, и морковка действительно оказалась потрясающей. Пампкин подползла на животе поближе к корзине, и вскоре сёстры вместе наслаждались плодами Скороспелых Садов. Пампкин даже откусила немножко морковки для Ряженки, и та загарцевала с маленьким оранжевым кусочком во рту так, словно это был Первый Приз За Лучшее Бёнканье В Эквестрии.

Когда пришёл вечер, Алекси так и не появился, но у Каприс хотя бы улучшилось настроение. Она теперь с готовностью ела и выглядела не такой грустной. А ещё она так и не заметила, как единороги крутили крышей, так что Пампкин с удовольствием живописала ей их неудачную попытку связаться с Алекси. Под конец они обе громко смеялись.

— Ох, Пампкин. Мне так жаль. Прости, пожалуйста. — Каприс взглянула на Облачный замок в лунном свете высоко в небе, затем перевела глаза на сестру. — Хех. Я так хотела, чтобы Алекси взвалил на себя кучу ответственности, а сама не справилась со своей. Ты была абсолютно права: мне нужно следить за своим здоровьем. Мне нужно есть, потому что вот эта вот крошка... — она погладила Ряженку носом, — ...полностью зависит от меня. Вернётся Алекси или нет, но у меня есть дочь, и я ей нужна.

— И сестра. Мне ты тоже нужна, знаешь ли. — Пампкин посмотрела в ответ грустными одинокими глазами. — Очень нужна.

— А знаешь что, Пампкин? — шаловливо ухмыльнулась Каприс.

— Что?

— К чёрту Алекси с его пегасьими заскоками! Мы и без него нормальная семья! Верно? — Каприс снова захихикала, и это было замечательно, потому что в последний раз она была такой весёлой много дней назад.

— К чёрту Алекси! — поддержала её Пампкин.

— КСЁЛТУ! — радостно запрыгала Ряженка.

— О Селестия!.. — в ужасе ахнула Каприс, а потом они с Пампкин расхохотались так, что долго не могли остановиться.

## Глава девятнадцатая: Глоток любви

Комет Тейл Неуступная цокала серебряными подковами по древним коридорам священного дома гильдии Королевского Корпуса Единорогов. Её серая шерсть была испещрена тонкими белыми волосками; некогда багряная грива стала полностью белой. Возраст постепенно забирал своё, несмотря на могущественные заклинания сомнительного свойства, призванные от него защитить. Даже величайшие единороги-маги были бессильны против поступи времени.

Комет прожила уже более чем втрое дольше обычного единорога и понимала, что не сможет вечно убегать от Бледной Кобылицы. Но, пока холодное костяное копыто ещё не коснулось её, она намеревалась восстановить честь Королевского Корпуса. Это был вопрос принципа, ибо то, что случилось, позорило в глазах Комет Тейл весь единорожий род.

То, что причиной этого позора стал пегас, её нисколько не удивляло. От пегасов всегда одна морока, хотя не то чтобы, конечно, такие суждения считалось приличным высказывать вслух. Но её суждения — это её личное дело, и она держала их, как и вообще всё личное, при себе, под надёжным замком.

Королевские маги перебирали всевозможные древние манускрипты в поисках любых магических средств, пригодных для исправления ошибки Корпуса. Принцесса чётко дала понять, что найти и вернуть пропавших новопони — это теперь их ответственность, и ничья больше. Перво-наперво требовалось отыскать пропавших, и это уже было серьёзной проблемой, учитывая, что их разбросало по случайным местам в постоянно растущем пространстве. Нелёгкая задача, но и не безнадёжная. Там, где есть магия, всегда найдётся и путь. Комет Тейл всю жизнь полагалась на эту истину.

Маленький писарь смиренно приблизился к Комет Тейл. Он был почти вдвое ниже её ростом: долгая жизнь и работа с магией сделали ноги Комет Тейл длинными, а осанку горделивой. Оправленные серебром перемётные сумки на спине писаря были нагружены свитками и письмами. Писари часто занимались тем, что доставляли послания и тяжёлые ноши для Королевских Магов.

— Великий маг, я принёс слово. — Маленький писарь склонил голову и сам склонился в традиционном приветствии.

— Я слушаю.

Хотелось верить, что эти недоумки из исследовательского отдела наконец раскопали что-то полезное. Это затянулось уже сверх всякой меры.

Усталый маленький единорог левитировал из сумки свиток, развернул его и пробежал глазами, подытоживая суть — всем было хорошо известно, что у Комет Тейл нет времени на цветистый язык и помпезные обращения.

— Миледи... они нашли заклинание.

Писарь откланялся, на ходу сворачивая и убирая в сумку внушительных размеров документ, переполненный всяческими "вашей милостью", "с высочайшего соизволения" и прочей чепухой.

— Спасибо, писарь. Можете быть свободны.

Маленький единорог ускакал, унося c собой тяжело нагруженные перемётные сумки. Некоторое время Комет Тейл пыталась вспомнить его имя, пока не поняла, что так и не потрудилась его узнать. В этом, по правде сказать, было немного смысла; никто из них не задерживался тут надолго — все либо уходили на пенсию, либо умирали. Некоторые были получше других, но в конечном итоге все они были не такие уж разные.

Каменные ступени привели её в Тайную Библиотеку. Комет Тейл рассудила, что только тут могло найтись что-либо полезное, а значит, и исследователей следовало искать именно здесь. О Тайной Библиотеке знали лишь Корпус и принцессы. В ней можно было найти книги и артефакты, предшествовавшие даже Победе над Дискордом и Воцарению Гармонии. Да что уж там, в нескольких комнатах здесь хранились вещи, странные и ужасные, которые были старше самого Дискорда. Некоторые из этих комнат открывались только принцессам; даже Корпус не имел доступа к таким знаниям.

"Комет Тейл! Комет Тейл!" — с удивлением и трепетом повторяли со всех сторон приглушённые голоса. Ну что за балаган, подумала она, разве не они сами послали за ней? Все они, конечно, станут пресмыкаться и прислуживаться, пытаясь выбиться наверх, стоит ей только встретить Бледную Кобылицу.

— Вы можете найти этих новопони? — Это был простой вопрос. Это был единственный возможный вопрос.

— Видите ли, ваша мудрость, мы обследовали самые древнейшие из текстов самым внимательнейшим образом, дабы отыскать решение, и с превеликими усилиями, но с не меньшей решимостью, конечно же, мы...

— Вы. Можете. Их. Найти. — Это уже был не вопрос, а команда, отданная чётко и с расстановкой. Найт Вотчер Увесистый мог часами разливаться, пытаясь снискать её милость при помощи словесных ухищрений. Вот только "милость" у Комет Тейл кончилась за поколение до того, как Найт Вотчер родился на свет, а политические интриги ей надоели ещё в первое десятилетие, когда она встала во главе Корпуса.

Найт Вотчер кашлянул, явно огорчённый, что его прервали. Хотя лицо Комет Тейл оставалось мрачным, внутренне она улыбнулась его страданиям.

— Да, ваша мудрость, мы... полагаем, что способны определить местонахождение потерявшихся новопони.

— Эти новопони не "потерялись", а были умышленно оставлены в опасности путём обмана и предательства. — Комет Тейл впилась в него глазами, не без удовольствия отметив, как этот старый однорогий козёл съёжился. — Меня не интересует, что вы там "полагаете". Я хочу, чтобы их разыскали и спасли. Итак, что вы можете мне показать?

Собравшиеся главы отделов Королевского Корпуса нервно заворочались. Всегда у неё одно и то же — Комет Тейл никогда не соглашалась принимать ничего, кроме конкретных результатов. Хуже того, результаты должны были быть действительно полезными. С такими жёсткими требованиями ей становилось практически невозможно угодить.

— Ну?..

"Всё равно что камень долбить", — подумала Комет Тейл и мысленно вздохнула. Снаружи она лишь крепче сдвинула брови на суровой маске, служившей ей лицом.

— Мы преуспели! О, радостный день, такой великий успех! — потёртые временем копыта Найт Вотчера радостно зацокали по полу. Комет Тейл готова была поклясться, что слышит, как скрипят его суставы, словно старые сухие деревяшки.

— Так значит, вы уже начали эвакуацию всех брошенных новопони?

Это, конечно, было слишком смелое ожидание. Ну разумеется, они не начали. Но это должно было остудить его пыл и заставить Найт Вотчера оставить свою неуместную радость — уже неплохо.

— Эм. — Найт Вотчер замер в смятении. Все остальные единороги испуганно вжались в стены. — ...Нет... на данный момент...

Комет Тейл буквально носом чуяла некомпетентность, заполнившую помещение.

— Сколько же новопони вам удалось отыскать?

Найт Вотчер опустил взгляд и уставился на что-то немного в стороне. Возможно, на какое-нибудь пятно плесени на древнем каменном полу.

— Точные числа, разумеется, сложно установить, ваша мудрость, но я могу вас заверить, что...

— Сколько. Точно. В штуках. — Это было всё равно что разговаривать с детьми. Комет Тейл не выносила детей.

— В точности, ваша мудрость? — Найт Вотчер выглядел сегодня особенно нерадостно. Это хорошо. И всё же Комет Тейл хотелось результатов.

— Да, в точности. Сколько?

Вот бы взять и поселиться в Вечнодиком лесу. Наколдовать себе небольшой домик, собрать зверинец из ужасных монстров, посадить их в магические клетки. Начать кормить их главами департаментов. И телами тоже. Ха-ха.

— Видите ли... — Найт Вотчер нервно переступил копытами, всё ещё изучая пятно на полу, — ...с учётом различных погрешностей, таких как ложные срабатывания, топологическое строение Эквестрии как таковой и, разумеется, невероятная сложность в изучении экспоненциально расширяющихся...

— Цифру. — Комет Тейл не могла ждать весь день. Точнее, могла, но даже последняя дочь мула не стала бы долго слушать этот старческий лепет.

— Пока что, на сегодняшний день, эм... — Найт Вотчер шумно сглотнул. — Одного. Мы с гордостью сообщаем об обнаружении нашего первого потерян-... эм... умышленно оставленного... новопони.

Комет Тейл была готова к пафосу, но это уже выходило за всякие рамки. Нет, она, должно быть, ослышалась. Годы ведь всё-таки берут своё.

— Всего одну-единственную колонию? Вы это хотели сказать?

— Эм. Нет. Не совсем так. — Найт Вотчер не слишком-то незаметно попятился к ближайшей стене. Другие члены Корпуса, уже распластавшиеся по ней, стали расступаться в стороны, как будто стремясь удалиться от всякой ассоциации с престарелым единорогом.

— Вы хотите сказать, что нашли ровно одного-единственного новопони? — Если бы её лицо уже не было навечно застывшей маской презрения, сейчас оно бы точно ею стало. За неимением альтернативы, презрение просто усугубилось.

— Именно! Отлично сказано, ваша мудрость! — Найт Вотчер осмелился улыбнуться, как будто и правда хвалил её. Этот старый простофиля совсем выжил из ума? Внезапно Комет Тейл почти ощутила слабую тень жалости к этому тугодуму.

Почти.

— Не изволите ли объяснить?

Найт Вотчер заметно воодушевился, и Комет Тейл тут же поняла свою ошибку. Если этот старый недоумок что-то и любил, так это объяснять.

— Нет, вообще-то, давайте я за вас объясню.

Так-то лучше. Теперь единорог сморщился, словно завядшая лилия. Отлично.

— У вас есть заклинание, позволяющее определять местоположение новопони, но только по одному за раз. Наверняка вы опираетесь на "Чуткое Сердце" Брокенхуфа в качестве основы и используете "Зов Отчаяния" для поиска. И "Расширитель" Страйпхорн для увеличения дальности?

Это были самые очевидные решения, и они требовали минимума усилий. Комет была более чем уверена, что попадёт в точку.

— Ваша мудрость! — с очень правдоподобным восхищением воскликнул Найт Вотчер. Главы департаментов восторженно поцокали копытами и покивали; им наверняка было досадно, что их так легко раскрыли. — Ваше всеведение поистине не знает границ!

О Селестия, они действительно использовали эти заклинания! Всё равно что есть стог сена по одной травинке.

— Спасательная миссия?..

Какая-то часть Комет Тейл хотела с отвращением закатить глаза, но она столько времени провела изображая презрение, что забыла, как это делается.

— Мы готовимся направить одного единорога, чтобы вернуть потерянного новопони, ваша мудрость! — Найт Вотчер буквально надулся от гордости. Опрометчиво.

— Вы хоть осознаёте, что там, где нашёлся один новопони, почти наверняка обнаружится остальная колония? Ведь они так изначально транспортировались. Колониями.

Комет Тейл с удовольствием наблюдала за бурей эмоций, прокатившейся по лицу старого единорога. Нет, конечно же он об этом не подумал. С чего вдруг?

— А! Я... понимаю вашу мысль. — Найт Вотчер изменился в лице. Казалось, что он чувствует себя старым, безмозглым и совершенно беспомощным идиотом. Приятно было видеть, как в эти тёмные закоулки в кои-то веки заглянул свет. Комет Тейл внутренне улыбнулась.

— Организовать спасательную операцию первого класса. Я хочу, чтобы они выступили через час. Не справившиеся будут с позором изгнаны из Корпуса.

Вот, это должно их расшевелить. Она не применяла столь суровой угрозы ещё с тех времён, когда старик Грейтандер Порывистый сосал вымя. Как же это было хорошо-о-о.

Главы департаментов застыли от ужаса. Найт Вотчер Увесистый обмочился от страха прямо на каменный пол в самой святая святых Тайной Библиотеки Корпуса.

Мокрый и посрамлённый, Найт Вотчер смотрел в лицо поистине легендарного ужаса.

Комет Тейл Неуступная физически улыбалась.

* * * * *

Пустыня простиралась в бесконечность во всех направлениях. Холмы стали бурыми и серыми от давно погибшей на них травы, которая шелестела под весом бежевого жеребца с белой гривой, ползшего по ней из последних сил. Его бордовые глаза больше не сияли, они глубоко запали на его обветренном лице, а кожа отчаянно жалась к костям, как будто боялась от них отвалиться.

В своих надутых щеках он нёс воду — не свежую и не чистую, а бурую от грязи, солёную и с привкусом металла. Жеребец полз, оставляя позади высохшие остатки когда-то широкого озера, и боролся изо всех сил, пытаясь не проглотить воду. Все его инстинкты кричали ему, чтобы он глотал, его разум корчился в муках агонии, сопротивляясь желаниям плоти.

Но там, впереди, был ещё один пони, которому вода была нужнее, и этот пони был для него дороже всего на свете.

Мучительно медленно, раз за разом подтягиваясь ногами, бежевый жеребец продвигался вперёд. Подъём на холм сменился спуском, ползти стало легче. Если бы только сухая почва не была так горяча и не обжигала живот. Он оставил на этом пути много своей шерсти, ползая туда и обратно, так что его живот превратился в сплошную массу красных ссадин и саднящих порезов.

Наконец он добрался до тени от ящиков. В небе по-прежнему висела непроглядная белая хмарь, однако откуда-то сверху сочился рассеянный свет и по-настоящему прохладно не становилось ни днём, ни даже ночью. Но тень всё-таки была важна — в ней было хоть немного прохладнее.

Шаркая животом по земле, жеребец прополз мимо распластанного тела кобылки. Она назвала себя Брайтвиш, "Яркое Желание", потому что в переезде в Эквестрию ей виделось начало новой жизни, полной ярких сбывшихся желаний. Её остекленевшие заветренные глаза слепо пялились на закрытое хмарью солнце. Беспощадное солнце Селестии.

Наконец бежевый жеребец добрался до своего любимого, светоча своей жизни — того, кто был для него важнее его собственного существования.

Серый единорог с белой гривой лежал на боку, едва дыша. Веки его голубых глаз затрепетали и чуть приоткрылись, слипшиеся от засохших слёз.

Бежевый жеребец ткнулся в единорога головой. Он прижался губами к его губам, придал голове более вертикальное положение и начал выталкивать воду изо рта в рот единорогу, отчаянно пытаясь ничего не пролить, не дать ни одной капле упасть на землю. Серый единорог рефлекторно начал глотать, потом поперхнулся и закашлялся. Он кашлял, и брызги драгоценной влаги разлетались по земле и по лицу бежевого пони.

— Саммер. Послушай, Саммер, это вода. Я принёс сколько смог. Пожалуйста, держись, Саммер, держись.

Бежевому пони хотелось плакать, но его телу не из чего было сделать слёзы.

— Сэнд... Сэндс. Сэндкастл... ты... не трать её на меня. Прост... просто оставайся там... где вода. — Серый жеребец перестал кашлять; вода немного смягчила его осипший голос. Он облизнул потрескавшиеся губы. — Она... правда... вкусная очень... такая сладкая... Сладкая... как... ты.

Саммер Рейнклауд вновь прикрыл веки и погрузился в какое-то забытье, в котором проводил сейчас большую часть времени.

Сэндкастл стал лизать полуоткрытый глаз Саммера, пытаясь хоть как-то его увлажнить. Глаз был клейкий и липучий, но от методичного лизания снова начал блестеть, смоченный благодаря усилиям Сэндкастла.

— Слушай, Саммер, ты только держись. Я попробую сходить к другому озеру. Может быть, там ещё осталась вода. Только ты держись, пожалуйста. Я люблю тебя, Саммер. Я очень-очень люблю тебя. — Сэндкастл всё-таки начал плакать, всем телом вздрагивая от рыданий, пусть даже без слёз. — Я принесу тебе ещё воды. Обещаю.

Он повернулся, чтобы осмотреть землю у живота Саммера: там не было никаких признаков того, что единорог хоть раз помочился. Сэндкастл понюхал землю — запаха тоже не было. Это плохо. Если почки Саммера отказали, то... нет. Нет. Не думай об этом. Вода. Нужно больше воды — вот один ответ.

Сэндкастл начал разворачивать своё измождённое тело, чтобы потом начать ползти к дальнему озеру. Будет тяжко, но он уже перепробовал все другие озёра поблизости. Внезапно резкая боль пронзила его грудь. Это было ужасно; он инстинктивно свернулся калачиком, поджав передние ноги к груди. О боже, о боже, что-то с сердцем?.. Похоже на то. О боже мой, как больно. Некоторое время он лежал тихо, и боль постепенно унялась. Всё, больше никакого ползанья сегодня. Прости, Саммер, о боже, мне так жаль.

Когда от боли осталось только глухое покалывание, Сэндкастл смог повернуться так, чтобы касаться головой Саммера. Он не знал точно, в каком месте, но это было и неважно. Лишь бы только прикоснуться к нему, лишь бы только чувствовать своего любимого, дорогого Саммера.

Внезапно он осознал, что этим всё может и кончиться. Если он не сможет ползти, им неоткуда будет взять воду. Если болело действительно в сердце, то ему уже долго не протянуть. Несмотря на боль, он крепче прижался к Саммеру Рейнклауду. Он чуял запах своего жеребца. Какое благословение. Пролитая вода ненадолго вернула Саммеру его запах, и Сэндкастл вдыхал успокаивающий аромат своего возлюбленного.

Сэндкастл обнаружил, что у него участилось дыхание. Ему не хватало воздуха. Это не к добру. Он запаниковал, начал судорожно озираться вокруг: вот тело Брайтвиш, вот труп Стилхуфа, всё так же свисающий на роге, который он с разбегу вонзил в стенку ящика в отчаянной попытке всех спасти, передние копыта его возлюбленного Саммера, яркий сияющий шпиль из разноцветных огоньков, собирающихся посреди ровного места между холмами...

Ха! Так вот как выглядит смерть для пони! У них тут всё-таки есть какое-то посмертие! Сэндкастл наблюдал, как шпиль превратился в башню из мерцающих потоков энергии, вихрем устремившихся в небо. Силуэты пони — единорогов — начали возникать среди потоков света, их сотканные из звёзд тела как будто конденсировались, соединяясь в живую плоть.

— Как прекрасно! — прохрипел он, шевеля потрескавшимися губами. Они с Саммером попадут в понячий рай! Как изумительно! Как восхитительно безумно! Селестия и правда была богиней! Как... прекрасно.

Как... прекрасно.

Как...

Проснулся Сэндкастл в полном недоумении. Вокруг него раздувались полотняные стены какого-то сооружения, вроде большого шатра. Потолок из переливающегося золотистого шёлка поддерживали резные шесты, как будто выточенные из слоновой кости. Чудесный, восхитительно-прохладный ветерок овевал его живот. До чего же приятный. В воздухе чувствовался аромат цветов, и где-то вдали слышался смех и звук разговора.

Лежал он на мягкой постели; простыни приятно пахли и были белыми, как снег. Кровать оказалась очень низкой, в самый раз для пони, и рядом с ней что-то лежало, что-то серое... он знал этот серый цвет. Это был его самый любимый оттенок серого — цвет летней дождевой тучки.

— Саммер! Саммер! — закричал он. Его голос больше не был сиплым, он замечательно себя чувствовал. — Саммер! Добро пожаловать в понячий рай, Саммер!

Серый единорог вскинул голову, и на его глазах тут же появились слёзы.

— О, слава Селестии, Сэндс. Ох, Сэндс! — Он всё повторял и повторял имя Сэндкастла, плача и целуя его куда ни попадя.

— Саммер? Ты в порядке? — Это, конечно, был глупый вопрос, раз уж они теперь в раю, но Саммер даже глазом не моргнул.

— Я думал, я тебя потерял, Сэндс! Они сказали, что у тебя случилось что-то с сердцем от перегрева и ползания. Они над тобой долго колдовали. О, милостивая Селестия, милостивая Луна, ты в порядке, ты снова в порядке.

Саммер снова начал плакать. У Сэндкастла постепенно начала складываться картина в голове.

— Нас... спасли, да? Это не понячий рай? — Сэндкастл внезапно почувствовал себя очень глупо.

— Понячий что?.. Нет! Мы живы, Сэндс! Мы в Кантерлоте! Единороги Королевского Корпуса за нами вернулись. Мы у них в лазарете; они расставили целую кучу таких палаток в каком-то саду. Тут в двух шагах есть очень роскошный дворец! — Саммер показал носом. — Тебе понравится. Это надо видеть, такой шикарный, совсем как в сказке. Я так рад, что ты в порядке!

Сэндкастл снова откинулся на постель; он всё ещё был очень слаб.

— Я так боялся, Саммер. Ты... с тобой всё было не очень хорошо.

— И это говорит пони с сердечным приступом! — усмехнулся Саммер, а затем нагнулся и оставил на его губах легчайший поцелуй — смесь любви и страха. — Сэндс, мы чуть тебя не потеряли. Мне всего-то была нужна вода и... какая-то штука для почек. Но ты... Слушай. Единороги-медики — они тут самые лучшие, отобранные лично принцессами — они говорят, что смогут исправить весь урон твоему сердцу. Ты будешь как новенький. Они уже отмагичили тебя от ушей до хвоста, но им нужно будет наложить на тебя ещё несколько заклинаний, только потом. А пока ты просто расслабься и отдыхай, а я составлю тебе компанию.

— Было бы здорово. Вообще-то, мне это очень нужно. Пожалуйста, останься со мной, Саммер. — Сэндкастл понимал, что говорит, наверное, совсем как жалобный жеребёнок, но ничего не мог с собой поделать.

— А я никуда и не собираюсь. Моё место здесь, рядом с тобой. Не бойся. Меня от тебя теперь силком не оттащишь. Они пытались!

Сэндкастл засмеялся, и Саммеру при виде этого опять захотелось заплакать. Только бы видеть, как он смеётся — другого ничего на свете ему и не надо.

— Саммер... что случилось? Почему нас бросили там, почему?.. — Этот вопрос все сто шестьдесят пони из их группы постоянно задавали себе с того самого дня, как тот пегас оставил их посреди равнины.

— Виндфитер. Взбунтовавшийся пегас. Он был расист или что-то вроде. Это он сделал. Нас всё это время искали. И не только нас. Виндфитер многих бросил на произвол судьбы. Десятки групп, кажется. Большой был скандал. Но мы теперь спасены. Мы теперь на сто процентов в безопасности.

Саммер прижался к товарищу — нежно, но вместе с тем трепетно, как будто боялся, что земной пони сломается.

— Сколько. Сколько из наших выжили, Саммер?

Сэндкастл мысленно приготовился. Они все очень старались. Они пытались друг другу помогать, но просто не знали, что делать. Никто ничего не знал. Они не могли открыть ящики, сколько ни пробовали. Может, будь у них хоть один пегас... в конце концов, это пегасы вроде бы должны управлять погодой. Но у них было только сто шестьдесят земных пони и единорогов и ни одного пегаса.

— Эм... может, мы это потом обсудим, Сэндс? Сейчас самое главное, что мы живы.

Выражение на лице Саммера Рейнклауда было не очень воодушевляющим.

— Нет, я выдержу. Я должен знать. Сколько? — произнёс Сэндкастл. Он храбрился как мог.

— Совсем немного, Сэндс. Всего сорок три. Одна ещё может не выкарабкаться. Джулстоун. Ей серьёзно досталось. Она сейчас на каком-то магическом жизнеобеспечении. Я в этом ничего не понимаю, но они делают всё, что могут.

— Старбрайт? Дип Пёрпл? Стоунскиппер? — Саммер лишь грустно помотал головой, качая белокурой гривой.

Сэндкастл начал плакать; он ничего не мог с собой поделать. Всё это было так горько, так ужасно, так неправильно. Саммер положил ногу ему на спину, и земной пони склонился в его сторону, стараясь как можно крепче прижаться к нему.

— Сэндс... я не знаю, что сказать, кроме того, что теперь всё наладится. У нас здесь самый лучший уход, вообще всё самое лучшее, воды и еды сколько хочешь... это ведь столица Эквестрии. Они собираются позаботиться о нас, попытаться загладить свою вину. Всё наладится.

Саммер чувствовал себя совершенно беспомощным. Если бы только он знал способ, как всё исправить.

— А они могут вернуть мёртвых к жизни? Могут они такое? — В глазах Сэндкастла горели гнев и ужас.

— Я не знаю. Я ничего этого не знаю. — Саммер пристально смотрел в эти рассерженные глаза, пытаясь смягчить их гнев своей любовью. — Есть только одна вещь, которую я знаю точно. Только она и заставляла меня жить. Я люблю тебя, Сэндкастл. Я всегда буду любить тебя.

Шёлковые стены шатра всколыхнулись от налетевшего порыва ветра, который принёс с собой нежный цветочный аромат. Сэндкастл слышал щебет и пение птиц и мог чувствовать сладковатый запах прильнувшего к нему Саммера.

— Я тоже люблю тебя. Я очень-очень тебя люблю.

## Глава двадцатая: Упонитворение

Тот Серьёзный Разговор, который устроила ему новая глава деревни Саммерленд, ничего не изменил: он и сам собирался идти разговаривать с Каприс. И всё-таки слова Дроплет уязвили Алекси: он не считал, что ведёт себя по-жеребячьи. Ему просто нужно было время, чтобы подумать, время, чтобы разобраться, как дальше жить, время, чтобы помочь с важными метеорологическими... вещами. Если бы он не проводил столько времени в Облачном Замке, Циррус мог разбить ту чашку. А то и не одну.

А чашек у них, между прочим, было немного. Дроплет следовало понять: он ведь старался ради общего дела!

А ещё Алекси помогал строить небесный замок над Саммерлендом. Он в одиночку закончил свою башню и начал следующую; плюс он лично изобрёл облачную опускную решётку и установил её на воротах. У него ушла бездна времени, чтобы вылепить и уплотнить прутья для этой решётки. Алекси был уверен, что ни в одной другой колонии новопони в Эквестрии не было настоящего замка из облаков. Он трудился во славу самого Саммерленда! Это очень важное дело, кобылам просто этого не понять.

Алекси стоял на краю облачной платформы, на которой был построен Облачный Замок. Это было то самое первое облако, которое они утоптали два месяца назад, когда учились делать дождь. С тех пор его значительно расширили; получился настоящий небесный остров.

Алекси толком не знал, как подступиться к этой ситуации, однако он принял несколько важных решений. Во-первых — тут уж ничего не попишешь, — он хотел Каприс. Он не мог перестать о ней думать, он мечтал, чтобы она увидела, какие подвиги он совершил во имя метеорологии, он жалел, что она никогда не сможет поваляться на облачной постели. Короче говоря, он просто не мог смириться с тем, что её нет рядом.

Алекси вздохнул. Сомнений не было: к добру или к худу, но с Каприс он влип серьёзно. Ничего не поделаешь, что есть, то есть.

Но всё-таки должны быть какие-то границы! Он не желает больше терпеть её манипуляции. Всё должно идти своим чередом, хватит этих её хитреньких "ой, оно само получилось!". Нет, это Алекси в их семье будет носить штаны, пусть даже штаны теперь больше не нужны. Ладно, не штаны. Подковы! Будь у них в семье подковы, Алекси их бы носил!

Во-вторых, Алекси всё ещё признавал Ряженку как свою дочку. Но не потому что Каприс ему так сказала. Просто о ней он тоже всё время думал. Он вспомнил тот день в клинике, когда Каприс заявила ему, что он теперь папа, и когда он впервые взял жеребёнка на руки. Крошечная единорожка была такой хрупкой, такой беспомощной. Как она посмотрела на него большими золотыми глазами и...

Ну конечно Ряженка будет его дочкой. Только он сам так решил, потому что Ряженке был нужен отец и потому что Алекси хотел быть этим отцом быть. Это он мог обеспечить. Алекси отлично умел всё обеспечивать, и его дочь будет обеспечена всем самым лучшим. Каприс следовало усвоить, что она тут совершенно ни при чём. Это был выбор самого Алекси!

И наконец, Каприс должна понять, что её периоды течки не будут управлять его интимной жизнью. Нет, вообще-то, этого, наверное, нельзя избежать, учитывая, как тут всё устроено. Ну ладно, возможно, Алекси придётся уступить в этом вопросе; даже самый сильный мужчина... или жеребец... не может сражаться с самой природой. Или с тем, что в Эквестрии за неё считается.

Но всё равно, ей придётся... хотя неважно. Если честно, Алекси скучал по Каприс. И по Ряженке. И по Пампкин. Он скучал по семье, и, честно говоря, сидеть здесь на облаке с Циррусом становилось всё более одиноко и скучно.

Может, Дроплет и права. Возможно, Алекси и впрямь вёл себя немного по-жеребячьи. Но только немного. Чуть-чуть. Самую капельку. Может быть.

Алекси разглядывал пейзаж внизу, вспоминая, как они все вместе строили первый шатёр. Широкая полотняная крыша со спиральным узором даже отсюда выглядела очень внушительно. Кажется, со следующим шатром, поменьше, у новопони возникли трудности; крыша каким-то образом порвалась. Он видел, что её растянули по земле и десятки пони сшивали её обратно. Отсюда, сверху, они казались муравьями на конфетном фантике.

Ладно, дальше. Если ему придётся поговорить с Каприс, то какое время лучше выбрать? Уж точно не утро, нет. Утро — ужасный момент для важных разговоров; пони едва начинают просыпаться. Невозможно спросонья обсуждать ничего серьёзного.

Тогда обед? Нет, конечно он тоже не подходит. Яркое солнце, шумящая и болтающая толпа; совсем не время для важных разговоров. Обед — он чтобы есть и наслаждаться солнышком.

Значит, ужин? На вечернем пастбище довольно спокойно, но всё равно, слишком много пони. Нет, и не ужин.

Точно, после ужина, на закате! Он слетит вниз, как ангел с небес, и принесёт Слово Алексиево к... к Каприс. В лучах заходящего солнца он будет выглядеть внушительным, важным и сильным, и она сразу поймёт, как всё теперь будет. Да, это идеальное время и отличная идея.

Так будет лучше всего. Боль в его сердце утихнет; Каприс попросит у него прощения за всё и он, Алекси, станет её героем и станет заботиться о ней и об их дочери, и всё будет хорошо.

Как он скучал по ней. Как же скучал. Зачем он сбежал? Он уже и сам не помнил. Глупый Алекси, глупый. Неважно, что она сделала. Алекси опустил голову, повесив ушки.

Гордый, глупый, дурной Алекси. Он всю жизнь хотел встретить прекрасную... ну, вообще-то, он хотел прекрасную женщину, но это было ещё до Эквестрии. Каприс, вне всяких сомнений, была прекрасной, и она была женщиной, пусть и поняшной женщиной. Но и сам Алекси был теперь жеребцовым мужчиной. К этому непросто было привыкнуть.

Нет. Нужно перестать думать в таком духе. Каприс снова оказалась права. Как же это всегда бесило; она очень во многом оказывалась права. Они теперь пони, часто повторяла она. Они теперь пони, и это навсегда, обратного хода нету. Такие дела. Каприс приняла это полностью. Даже с восторгом! Всё равно больше деваться было некуда. Алекси тоже так мог бы.

Он зашагал туда-сюда по краю облачного острова. Теперь он был жеребцом. Жеребцом-пегасом. Он мог летать, мог скакать, питаться травой на земле и овощами с огородов внизу. И так он будет жить всю оставшуюся жизнь. Как сказала Каприс, это теперь хорошо и правильно. Потому что он теперь пони.

Жеребцу нужна кобылица. Ну, или другой жеребец, как у Свитпеппера с Голдриветом. Но Алекси был не из таких. Он хотел кобылицу. Он хотел... Каприс.

Вдруг ему захотелось просто взять и прилететь к ней, без колебаний. Он хотел извиниться, просто чтобы всё стало как раньше. Почему он вообще так расстроился? Вся жизнь — это разные сплошные манипуляции, а Каприс всего-навсего хотела завести себе семью. Как и Алекси. На какое-то время ему послужила семьёй клиника 042, но это было не совсем то, что нужно.

Каприс дала ему то, в чём он всегда нуждался, а он взял и сбежал. Глупый, дурной Алекси!

Всё, хватит. Дроплет была права. Достаточно. Он прямо сейчас полетит к Каприс и со всем разберётся. Как-нибудь. Время не имеет значения. Самое правильное время — это сейчас. Вот сию секунду.

Алекси расправил крылья и полетел, снижаясь по пологой спирали.

* * * * *

Каприс, Ряженка и Пампкин отправились на пикник к Южному озеру. Дроплет не соврала: возле озера, которое дожди снова заполнили водой, вырос огромный цветочный луг, похожий на россыпь конфет по зелёной скатерти. Каприс несла перемётные сумки, одолженные из общинных запасов и набитые плодами трудов Свитпеппера и Голдривета; когда она в последний раз видела эту парочку, они смеялись и распевали шуточные песенки у себя на грядках.

Стоял ясный тёплый день, и Каприс пожалела, что у неё нет шляпки. Шею и макушку пекло, так что шляпка очень пригодилась бы, а заодно прикрыла глаза от солнца. Может, когда-нибудь в деревне Саммерленд действительно появятся шляпы; в последнее время всё казалось возможным.

Скороспелые Сады непрерывно разрастались, и производство еды шло полным ходом. Скрытая магия земных пони оказалась очень даже явной: община стремительно перешла от питания одной травой к настоящим пиршествам из всевозможных вкусностей. Полноценные урожаи выращивались и снимались меньше чем за месяц; некоторые вообще в несколько дней. Каприс даже заметила действие своей собственной земной магии: верхушка Холма Алекси была гораздо ярче и зеленее, чем у остальных трёх холмов, и цветы на ней росли охотнее; Пампкин уверяла, что дело именно в том, что Каприс проводила там столько времени.

Сама Пампкин начала подниматься на крыло, чему Каприс была очень рада. Раньше, в клинике, Пампкин очень гордилась своими чудесными крыльями и любила, когда её называли маленьким ангелом. Но потом она совсем не пользовалась ими, и Каприс считала себя в этом виноватой: её проблемы и заморочки поглотили и её обожаемую сестру. Но хватит! Теперь они решили начать всё ещё раз с чистого листа.

Пампкин парила в паре метров над землёй, ритмично работая крыльями в отличие от прежнего суматошного хлопанья; ей нравилось летать низко, потому что так она могла тренироваться, оставаясь рядом с семьёй. Ряженку, кажется, завораживал её полёт, и она всюду следовала за Пампкин, держась прямо под ней и иногда подпрыгивая, будто пыталась её поймать. Время от времени Пампкин опускала вниз хвост, поддразнивая Ряженку; каждый раз дело кончалось смехом и визгом и снизу, и сверху.

Каприс опустила голову, следя, как шагают по земле её собственные персиковые копыта. А они были очень даже симпатичными, если задуматься. Очень стильными в каком-то смысле. Топ, шурх, топ, шурх, шелестели они по высокой нетронутой траве. Так приятно было опять видеть всё свежим и зелёным. А озеро впереди сияло синевой, как будто кусочек неба решил спуститься на землю. При виде цветов на дальнем берегу озера у Каприс потекли слюнки; ей не терпелось их попробовать.

Пампкин полетела вперёд и опустилась в воду; Ряженка остановилась на берегу, растерявшись при виде этой новой мокрой штуки. Верно, подумала Каприс, Ряженка ещё никогда не бывала возле по-настоящему больших водоёмов. Она видела пруд за огородами, куда пони ходили пить, но тот был довольно маленьким. И близко к нему она не подходила — ей было незачем: всё необходимое Ряженка получала из маминого молока.

Сегодня был отличный денёк, чтобы поиграть в воде!

Каприс аккуратно сняла с себя перемётные сумки; в этом было целое искусство. Если всё сделать правильно, их можно было потом легко надеть обратно. Каприс согнула ноги, опускаясь вниз, чтобы жёсткие сумки встали вертикально, соединённые дугообразной перемычкой, и осторожно выползла из-под них задом наперёд, оставив их стоять на земле. Теперь их можно было быстро надеть, просунув шею под перемычку и подняв голову, чтобы они соскользнули на спину. Она гордо улыбнулась, успешно выполнив свой сумковый манёвр.

Освободившись от сумок, Каприс обернулась к бедной Ряженке, жаловавшейся на ужасно нечестную Пампкин, которая нарушила все мыслимые правила игры в поймай-хвост и улетела в страшную мокрую синюю штуку. Что за ужасно жестокая злюка!

Каприс подошла поближе к дочке, которая немедленно обратилась к ней за помощью: Пампкин играла нечестно, и Ряженка требовала авторитетного вмешательства, дабы пресечь сие вопиющее беззаконие. Ну, ну, утешила Каприс огорчённую малышку, всё не так ужасно, как ты себе представляешь.

К потрясению Ряженки, её мама объединилась со злой тётушкой и тоже зашла в большую мокрую штуку; хуже того, она звала Ряженку с собой! Возмутительно! Ряженка затопала копытцами и проскакала сперва направо, затем налево вдоль берега, не желая мириться с творившимся на её глазах безобразием. Что же делать?.. Неужели мама не понимает, что там синее и мокрое? Да что же не так с этим миром, почему все теперь в это мокрое так и лезут?!

Даже разумное и взвешенное решение заблеять и сказать "бёнка!" не помогло; перед малышкой вставала неразрешимая дилемма. С одной стороны, мама и тётушка были прямо здесь, всего в нескольких шагах, и, если добраться до них, любые проблемы исчезнут. Когда мама рядом, всё всегда становилось хорошо. Но самая кошмарная проблема заключалась именно в том, в чём стояли мама и тётя, и этот парадокс выносил бедной Ряженке мозг. Вода страшная, нужна мама, мама в воде — НЕУЖТО САМО МИРОЗДАНИЕ СОШЛО С УМА???

Мама не желала выходить из воды. Ряженка на пробу задействовала своё второе слово — "КСЁЛТУ", но мама и тётя Пампкин от этого только расхохотались. Нечестно. Это уже слишком. Ей нужна мама! Неужели они это не понимают?! Надо было что-то делать. И вдруг Ряженка поняла! Ну конечно, это же было так очевидно! Решение лежало на поверхности, ей просто требовалось немного паники, чтобы его увидеть. Мама означала безопасность, между ней и мамой была страшная вода, значит, нужно как можно быстрее попасть к маме, и тогда всё будет прекрасно! Это всё, что ей необходимо знать!

Ряженка завиляла крупом; этот освящённый традицией ритуал был совершенно необходим для действий подобного рода, в чём она давным-давно убедилась за свои долгие несколько месяцев жизни. Виляние — выполнено. Готовность задним ногам. Задние ноги готовы. Проверить передние копытца. Передние копытца в норме. Требуется ли ещё побегать туда-сюда? Нет, согласно всем признакам, достаточное количество беготни достигнуто. Начать операцию "Прыжок к маме", повторяю, начать "Прыжок к маме"!

Маленькая светло-жёлтая единорожка прыгнула словно кошка, оттолкнувшись от кромки берега. Она мчалась по воздуху величаво, как орёл, как кондор, как грифон, прямо к маме — целых пятнадцать длинных-предлинных сантиметров! Ой, ошибка в расчётах! Мама Ряженки была твёрдым объектом, о чём та на минуту забыла и с лёту врезалась в мягкую персиковую шёрстку. Мы падаем! Тревога! Жеребёнок падает!

С громким плеском Ряженка шлёпнулась в воду. Та была мокрой и прохладной, и приятно остудила её разогретую солнцем шёрстку. Поднявшись на ноги, Ряженка, промокшая от ушек до копыт, прижалась было к маме, растерявшись под наплывом множества сложных эмоций. Она вроде как помнила про что-то синее и страшное, и что ей нужно было к маме. Но теперь она оказалась в такой интересной мокрой штуке, которая плескалась и брызгалась, если по ней топнуть. Чего бы там мама от неё ни хотела, оно подождёт. Это топанье и плюханье было просто обалденным. Она вернётся к маме позже; сейчас надо всё это как следует изучить.

Каприс и Пампкин весело смеялись, глядя, как Ряженка, совершенно позабывшая о своей недавней панике, принялась топать и прыгать по воде, стараясь поднять побольше брызг. Теперь она пыталась ловить брызги зубами в воздухе; это развлечение, кажется, захватило её с головой. Ряженка подняла мокрую мордашку и посмотрела на маму и тётю, будто спрашивая, почему никто кроме неё не плещется и не ловит капли. Очевидно же, что это было самое наиважнейшее дело во всей Эквестрии, так почему ей, Ряженке, приходилось тащить его в одиночку?!

Каприс стало интересно, сможет ли она держаться на воде.

— Пампкин? Можешь присмотреть минутку за Ряженкой? Я хочу попробовать поплавать!

Пампкин прошагала поближе к малышке, готовая ухватить её за гриву, если она попытается последовать за мамой на глубокую воду.

Раньше Каприс очень неплохо умела плавать. Редкое и особое умение, ещё один признак роскоши, которую обеспечивал ей высокопоставленный папочка. Но сейчас она не знала, что у неё получится. Пони вообще плавают? Как у них с этим?

Для начала она перебралась туда, где копыта едва доставали до дна. Затем принялась грести ногами, пытаясь подобрать подходящие движения. К её восторгу, она поплыла почти сразу. Нужные движения очень походили на рысцу, только приходилось энергичнее работать ногами, чтобы держаться на плаву. Совсем несложно.

Очевидно, человечьи стили плавания были ей больше недоступны, но она ведь теперь была пони. И ей нравилось "скакать" по воде, это было здорово, она казалась себе лёгкой и невесомой. Каприс даже задумалась, похоже ли это на пегасье парение в воздухе, и на минутку пожалела, что у неё нет крыльев.

— Эй! Пампкин, я сейчас вернусь, чтобы ты тоже могла окунуться! — Она повернула к берегу.

— Да нет, пока не надо! Я не хочу мочить крылья, их потом сушить целую вечность! — Пампкин попыталась поймать Ряженку, но та оказалась слишком проворной. Маленькая единорожка вдруг решила отправиться навстречу маме и поплыла. — Каприс?.. Смотри, Ряженка плывёт!

И действительно, Ряженка рассекала по воде как ни в чём не бывало. Может, пони от природы умели плавать? Каприс ничего об этом не читала, но... похоже, всё было именно так. Впрочем, на первый раз увлекаться не стоило. Каприс направилась прямо к Ряженке и встретила её; потом они вместе благополучно добрались до берега.

Выбравшись из воды, Ряженка отряхнулась, забрызгав Каприс и Пампкин. Обе кобылки рассмеялись; Ряженка вела себя совершенно непосредственно, и было в этом что-то ужасно милое.

Каприс, отойдя в сторонку, попыталась повторить приём Ряженки, но ей он дался не так легко и непринуждённо, как жеребёнку. Тем не менее, она тщательно встряхнулась, стараясь сбросить с шёрстки как можно больше воды. Остальное высушит солнце; к счастью, понячья шёрстка была короткая и сохла довольно быстро. Грива и хвост, конечно, потребуют больше времени, ну и пусть. Хотя Каприс всё-таки с лёгкой тоской вспомнила свой старый фен из человечьих времён.

Одним слитным движением Каприс надела перемётные сумки. Прекрасно! Такие штуки у неё получались всё лучше. Занятно. Будучи человеком, она во всём полагалась на руки и пальцы; наверное, тогда она бы даже представить себе не смогла, как надевать сумки без них. Хотя, конечно, человеку перемётные сумки всё равно не подходили. Но всё-таки.

В Бюро Конверсии им всё время говорили, что отсутствие пальцев не будет проблемой... и, похоже, это оказалось правдой. Каприс попыталась вспомнить, каково это — иметь руки. И не смогла толком. Её зубы теперь были гораздо сильнее, чем человечьи руки. Было совершенно естественно брать вещи зубами, иногда помогая копытом. И ходить было лучше на четырёх ногах; ей теперь было трудно балансировать всего на двух. Как она вообще раньше так ходила? Это же ужас, можно запросто потерять равновесие!

Пока они добирались до зарослей цветов, а их шёрстка сохла на солнце, Каприс вспоминала всё то, что было важно для неё в прежней жизни. Одежда, конечно же. Ей всегда непременно надо было иметь самые модные и дорогие наряды. Теперь она постоянно была одета в идеальную персиковую шубку с чудесной персиковой гривой. Туфли. О да, у неё была целая гора туфель. Копыта были в тысячу раз красивее и никогда не выходили из моды.

Каприс стало немного грустно. Ах, если бы только Эквестрия появилась лет на десять раньше. Каково это было бы — вырасти жеребёнком, а не девочкой? Она обнаружила, что завидует Ряженке. Везучая малышка. Она будет помнить лишь зелень, цветы и как она скакала по бескрайним полям. Так... чудесно.

С другой стороны, задумалась она, Ряженка никогда не будет ценить здесь всё так, как ценят они с Пампкин. Им удалось вырваться из ада, в который превратилась Земля; в Эквестрии любая мелочь была для них драгоценна. Урождённые эквестрийцы принимали свой мир как данность; они не знали никакого другого, им было не с чем сравнивать. В этом смысле Ряженка была всё равно что местной; она едва успела взглянуть на человечий мир и наверняка ничего не запомнила.

Вся семья устроилась на пикник прямо среди вкусных цветов. Те действительно оказались восхитительны; синие чуть-чуть горчили, но остальные были сладкими и нежными. А ещё у Каприс в перемётных сумках были сено, овёс, морковка (куда ж без неё!), сельдерей, сладкие перцы (это уже Свитпеппер настоял, они ведь были его коньком), помидоры и первая клубника. Ну... то, что от неё осталось; было просто невозможно не лопать её по дороге. Ягоды, ох... прекрасные ягоды. Их уже было много разных: ежевика, ежемалина, даже черника, но созреть успела только клубника, и она была такой вкусной, что Каприс твёрдо обещала себе: впредь она будет старательнее помогать в огородах. Потому что ягод. Должно. Быть. Много. Они просто таяли во рту.

Ряженке, кажется, тоже понравилась клубника; она сосала одну ягодку до тех пор, пока та не растворилась у неё во рту. Каприс немного забеспокоилась, нормально ли это; Ряженка явно проглотила большую часть. Но, опять же, рано или поздно её придётся отнимать от вымечка, и Каприс понятия не имела, когда это положено делать. Если Ряженке начала нравиться твёрдая пища, то, может, сейчас самое время? Каприс верила, что у их новых эквестрийских тел есть своё природное чутьё на этот счёт.

— Пампкин? Ты говорила, что в детстве что-то читала про лошадей. Не помнишь ничего насчёт прикармливания? Я не знаю, когда Ряженке можно будет твёрдую пищу. Как-то не пришло в голову это изучить, прежде чем идти в Бюро.

Пампкин закончила пережёвывать порцию овса с цветами (она говорила, что на вкус это похоже на овсянку с вареньем, только лучше) и, проглотив, ответила:

— М-м-м... да, кажется, было что-то такое. Сейчас, дай вспомнить... — Задумавшись, она ухватила губами несколько белых цветков и стала не спеша смаковать. — Я читала, что раньше, когда лошади ещё не вымерли и люди их разводили, они просто отбирали жеребят у кобыл через несколько месяцев. Мне это даже тогда показалось жестоким. А ещё я видела старинную передачу про диких лошадей — настоящие табуны диких лошадей, которые были до Коллапса, — и там говорили про то, как долго они выкармливают жеребят.

— Ой!.. И?.. — Ряженка, видимо, как-то восприняла, о чём они говорили, потому что направилась прямиком в свой личный молочный бар, а Каприс это всегда было немного неприятно, когда она лежала. Но ей было слишком лениво вставать, так что она решила потерпеть редкие покусывания, чтобы не напрягаться.

— Если я правильно помню... — Пампкин улыбнулась; при виде сосущей вымечко Ряженки её всегда охватывал трепет: скоро ей предстояло выкармливать своего жеребёнка. Если в колонии правильно вели счёт дней, то осталось уже меньше половины срока, — ...по сути, дикие лошади кормили жеребят, пока не беременели снова. Может, год, или даже два. В общем, до тех пор, пока... не знаю... кобылице и жеребёнку это нравилось, что ли.

— Ого. Это гораздо дольше, чем я думала, — удивилась Каприс. Человечьи женщины не кормили своих детей годами. Или кормили? Эту тему она тоже как-то обошла вниманием. Может, это было нормально и для людей, и для пони. Она просто не знала. Впрочем, Ряженку ей нравилось кормить. Если честно, она почти всегда ждала этих моментов с предвкушением — это были минуты любви и нежности, а с тех пор как она выяснила, что кормить жеребёнка лучше стоя — сейчас она делала исключение, — они не причиняли ей ни малейшего дискомфорта. Каприс никогда не чувствовала себя более любящей и любимой, чем когда кормила вымечком Ряженку.

— Пожалуй, мне и правда не стоит об этом волноваться, да? Всё само образуется. — Обрадовавшись этой мысли, Каприс погладила носом свою малышку. Ряженка была таким чудесным жеребёнком. Она просто будет кормить её... до тех пор, пока Ряженка сама этого хочет. Вот и всё. Нет проблем.

— Мне так доктор Пастерн говорила. — Пампкин копалась в сумках, видимо, проверяя, не завалялось ли под остатками сена ещё клубники.

— Доктор Пастерн?.. И что она говорила?

— Когда я как дура металась туда-сюда насчёт конверсии — до того, как ты пришла и помогла мне, — доктор Пастерн пыталась отвечать на мои вопросы насчёт того, что будет с моим же... ребёнком... в общем, она сказала, что у пони с этим всё в целом проще. Гораздо легче, чем у людей, во всех смыслах. И ты знаешь, это меня тогда здорово утешило. — Пампкин подняла голову из сумки, держа зубами клубничину. — Эфо фофледняя. Хофефь, фоделюфь?

— М-м! — Каприс наклонилась вперёд и откусила половину клубничины. — М-м-м... Спасибо. Ох, до чего же они вкусные, правда?

— Очень скоро мы больше не будем есть траву из-под копыт. Мы, наверное, будем печь торты, пироги и запеканки. Знаешь, они недавно нашли детали для печей и кухонную утварь. Теперь, с огородами и кухнями, мы будем питаться как настоящие эквестрийцы! — с восторгом заключила Пампкин.

Каприс тоже обрадовалась, но сказала с капелькой грусти:

— Это замечательно, и я буду этого ждать, но... знаешь, мне, наверное, будет не хватать тех дней, когда мы паслись все вместе. Когда-нибудь мы начнём готовить еду на кухнях, каждый в своём отдельном домике. Это будет совсем по-другому. А тогда, одним большим табуном... мне это вроде как нравилось, понимаешь?

— Я об этом как-то не думала. Хм, наверное, ты права. Но всё-таки, Каприс — торты! — просияла Пампкин. — И пироги. И маффины. И бисквиты. И блинчики! Помнишь, какие Мириам пекла сенные блинчики?

Каприс улыбнулась, вспоминая. Она питалась в Бюро всего несколько дней, но это были очень вкусные дни. У Мириам была великолепная столовая. И сенные блины просто потрясающие. И яблоки. Как то, которым она поделилась с Алекси.

— Каприс? С тобой всё хорошо? — Пампкин наклонилась к ней. — Ты вдруг повесила ушки и погрустнела.

— Просто подумала... кое о чём.

— Алекси, да? — Пампкин снова выпрямилась. — Я понимаю. — Она обвела взглядом озеро и цветы. — Знаешь, мы ещё можем попросить Дроплет слетать и сделать ему втык. Уверена, она согласится.

— Нет, нет. — Каприс подняла голову и сознательно выпрямила ушки. — Если он захочет вернуться домой, он вернётся. Только так и надо возвращаться, сестрёнка. Между ним и мной не должно быть никакого принуждения или условий. Если он захочет меня, то я буду здесь — так я сказала ему в Бюро. Я сказала, что выбрала его и что мой выбор не изменится.

— Я бы на твоём месте ещё раз над этим подумала, — заметила Пампкин. Взгляд, который она получила в ответ, сошёл бы за оружие массового поражения. — Нет, Каприс, серьёзно. Ты не можешь ждать его вечно. Это будет просто глупо. Вот и всё, что я хочу сказать.

— Прости, — смягчилась Каприс. — Да, наверное, со временем... но пока нет. Я пока ещё подожду, ладно?

— Как скажешь, сестрица. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Вот и всё. — Пампкин ещё раз обшарила сумки, но та клубничина действительно оказалась последней. Больше их не было.

— Уже почти вечер, маленький ангел, — сказала Каприс, и Пампкин улыбнулась. Она почти что начинала светиться, когда Каприс так её называла. — Пожалуй, нам потихоньку пора домой.

— Угу. Всё равно всё самое вкусное уже кончилось! — Вдруг над ними промелькнула какая-то тень, на миг заслонив солнце. Пампкин потребовалась пара секунд, чтобы это осознать. — Что это было?.. Ты видела, Каприс?..

Обе кобылки подняли головы, но что бы над ними ни летало, в небе его больше не было.

Каприс принялась оглядываться. Озеро. Деревня на той стороне озера, центральный шатёр, холмы... Пампкин, цветы, ещё цветы, большой крылатый силуэт на фоне солнца. Силуэт, складывающий крылья.

Сердце Каприс вдруг затрепыхалось, как флажок на ветру.

— Алекси?..

## Глава двадцать первая: В лунном сиянии

Солнце, клонившееся к закату, отбрасывало длинные тени. Лёгкий ветерок колыхал венчики ярких душистых цветов, растущих на широком лугу возле Южного пруда. Неподалёку парил в небе недостроенный Облачный Замок, и его светлые башни сияли белым, словно пушистый мел. По другую сторону озера, за чередой пригорков, возвышались четыре больших холма, а между ними — крыша шатра с красной спиралью и флагом Эквестрии, реющим над ней.

Тихие воды пруда отражали чистую лазурь, берег уступал место высокой свежей траве, нежной и душистой. Четверо новопони, подогнув ноги, сидели среди цветов у тихой воды, и тёплый вечерний воздух обнимал их цветочными ароматами.

Маленькая жёлтая единорожка прискакала к белому пегасу. Простая и бесхитростная в своей любви, она понимала только, что папочка вернулся, а потому прыгала вокруг него, лизала ему лицо, покрывая его нежными жеребячьими поцелуями, и виляла хвостиком, словно обрадованный щенок.

Юная оранжевая пегасочка, ещё не совсем обременённая будущим жеребёнком, замерла с растерянным видом, не понимая, что ей сейчас чувствовать. Пьянящая смесь страха, надежды, радости и гнева перепархивала по её лицу, словно стая бабочек, и ей стоило немалых усилий сохранять молчание.

Земная пони персикового цвета была сама безмятежность — тише воды в пруду. Она безмолвно наблюдала, как маленькая единорожка осыпает жеребца безудержными нежностями, и в глубине души, несмотря на всю внешнюю сдержанность, она как никто другой хотела последовать примеру своей дочки, чтобы буквально утопить жеребца под градом полизушек и поцелуев и никогда-никогда не останавливаться.

— Алекси.

— Каприс.

Она взглянула в его лиловые глаза, цвета поздних сумерек, границы ночи. Они смотрели на неё в ответ с грустью, тоской и сожалением.

В первый раз за всю свою жизнь Каприс не знала, что ей делать. Никакие импланты не подсказывали ей подходящий ответ. Никакие скрытые сенсоры не докладывали о составе крови стоящего перед ней пегаса. У неё не было заготовлено ни плана, ни замысла, ни сценария. Алекси прилетел, она хотела его больше всех и вся на всём белом свете, и вместе с тем отчаянно боялась, что сделает или скажет что-нибудь, что оттолкнёт его ещё сильнее.

Всегда и во всём она стремилась владеть преимуществом, более широким взглядом, более глубоким пониманием. Ей не составляло труда получать всё, что захочется, ведь другие были так просты, так легко поддавались влиянию. Но здесь всё было совсем не легко и совсем не просто, и у неё сейчас не было никаких преимуществ. Она была просто кобылицей, которая ещё никогда не чувствовала себя такой беспомощной и отчаявшейся, что в той своей жизни, что в этой.

— Каприс...

От голоса Алекси у неё всё дрожало внутри; как же было хорошо просто слышать его снова. Она старалась сдержать подступившие слёзы, но глаза не слушались, и не было у неё имплантов, чтобы контролировать их. Она ощущала себя беспомощной в собственном теле, плывущей без руля и ветрил по волнам собственных эмоций.

— Я... хотел узнать, может... что я правда хочу сказать, Каприс, так это то, что, может быть, мы могли бы...

Алекси выглядел растерянным, путался в словах, лишился своей привычной бравады. Он был как будто юный жеребчик, одинокий и потерянный. Это был совсем не тот Алекси, чей голос разносился из громкоговорителей Клиники, и не тот, который сплотил их табун в самый первый день. Такого Алекси Каприс никогда прежде не видела: хрупкий, ранимый, почти робкий, с понуро опущенной головой и грустно поникшими ушами, робко выглядывающий из-под чёлки.

Пампкин хотелось кричать, она хотела заорать, ей столько всего хотелось сказать им, но она прикусила язык, только бы не дать ему волю. В отчаянии она зажала голову между передними ногами, крепко прижав колени к щекам. "Тише, веди себя тише, сейчас их время".

Каприс почувствовала, как по щекам у неё побежали слёзы. Она не велела им течь, но они всё равно текли и не хотели останавливаться. Она понятия не имела, что делать. Следует ли ей сказать что-нибудь? Алекси смолк, он больше ничего не говорил. Нужно ли ей что-то сказать ему? Что, если сейчас правильнее всего молчать? Если бы только у неё была какая-то подсказка, что-нибудь, какой-то способ понять, что нужно делать.

Ряженка наконец успокоилась, её бурная радость сменилась умиротворением. Она лизнула Алекси в губы ещё пару раз, будто для верности, и обернулась к матери. "Ну, что же ты? — как будто говорила она Каприс своим взглядом. — Почему ты сидишь там, так далеко, когда тебе надо быть тут?"

Каприс всегда контролировала ситуацию. Она всегда выставляла напоказ ту маску, которая подходила больше всего, произносила в точности те слова, которые добьются нужного результата, и даже двигалась особым образом, который лучше всего служил её интересам. Сейчас она сидела, замерев на месте. Какую маску следует показать сейчас? Кем она должна стать в этой ситуации? У неё не было ответа. Казалось, что она вот-вот взорвётся. Буквально взорвётся.

Что-то внутри неё сломалось. Она ощутила, как оно ломается, трескается где-то в сердце, где-то в душе. Словно стекло, падающее на мраморный пол. Она больше не могла так жить дальше. Она просто... не могла так. Тяжесть необходимости быть Венецией, быть Каприс, всё время добиваться наилучшего исхода... она больше не могла нести её на себе. Просто не могла.

Персиковая кобылица бросилась навстречу Алекси, опрокинула его навзничь и повисла у него на груди, плача и рыдая, сотрясаясь от жестоких слёз. Каприс пыталась говорить, но вместо слов у неё выходило только какое-то ржание и фырканье, переполненное эмоциями за гранью разума и смысла. Алекси медленно, осторожно сомкнул передние копыта на её теле, прижимая его к себе. Она была словно персиковая буря в его объятьях, проливаясь ливнем на его груди и сотрясаясь громом из тоски и скорби.

Он чуть было не забыл, как приятно от неё пахло, какой мягкой она была на ощупь. Пегас крепче обхватил земную пони, ясно ощущая у себя на груди её хрупкое тело, вздрагивавшее и сжимавшееся от обуревавших её эмоций. Он пытался быть сильным ради неё, ради Каприс, но это продолжалось слишком долго, и он чувствовал себя вымотанным. Он обнаружил, что уже и сам плачет, не помня себя; он больше и не думал пытаться быть сильным и храбрым Алекси. Всё, что он знал, это что ему одиноко, а она была рядом, наконец-то, она была рядом.

Когда Каприс вновь обрела способность дышать, когда её зрение стало проясняться, солнце уже садилось за горизонт. Небо окрасилось в цвет глаз Алекси, его прекрасных, драгоценных глаз, и она даже приметила одинокую звёздочку, прежде времени утвердившуюся на небе по воле Луны.

Грудь Алекси была мокрой от уже начинавших засыхать слёз. Глаза Каприс ощущались как выжатые несколько раз тряпки. Её горло болело от разрывавших его рыданий, а нос отёк и не дышал. Но передние копыта Алекси крепко обнимали её за шею, прижимая головой к его груди, а его задние ноги обнимали её вокруг живота. Каприс шмыгнула носом и фыркнула, пытаясь заставить ноздри снова дышать.

Она подняла голову, чтобы заглянуть в его исчерченное слезами лицо. Их взгляды на мгновенье встретились, передавая то, что не сумели бы сказать слова, затем мордочка Алекси приблизилась к ней, и Каприс растворилась в ощущении тепла его губ, прикосновений языка.

Когда поцелуй закончился, случилось это только лишь потому, что Каприс больше нечем было дышать. Её нос всё ещё был заложен, и ей пришлось высморкаться, чтобы его прочистить. Она чихнула, и на траву вылетели длинные нити соплей. Это было ужасно и ни капельки не привлекательно.

— Ох, Селестия, прости... — Она снова чихнула, высмаркивая остатки слёз вперемешку с соплями, и ничегошеньки не смогла с этим поделать. — ...Прости. Не самый романтичный момент. Извини.

— Ш-ш-ш... ш-ш-ш... — У Алекси не нашлось для неё ничего, кроме улыбки. — ...жизнь полна неопрятностей, даже здесь. Если это значит быть вместе с тобой, я могу потерпеть немножко соплей.

Каприс стало неловко, но Алекси всё смотрел на неё и улыбался.

— Алекси... Прости меня, пожалуйста. Мне жаль, что я на тебя давила. Мне жаль, что я всё пыталась контролировать. Я не хочу быть такой, честно. Меня ничего не волнует, кроме того, что я хочу тебя. Я просто... хочу тебя, Алекси. Ты нужен мне. Ты просто... нужен мне.

Каприс смолкла, не зная, что ещё сказать. Ей просто хотелось повторять эти слова снова и снова, пока Алекси не пообещает остаться с ней.

— А ты прости меня, что сбежал. Я проявил себя трусом, используя свой гнев, чтобы оправдать то, что сбежал, как испуганный ребёнок. Это ты должна прощать меня. — Алекси стал целовать её, затем лизать глаза, и это было приятно. Её веки зудели от слёз, и его язык их успокаивал.

Спустя какое-то время Каприс решилась продолжить:

— Алекси, я правда говорила это всерьёз, тогда, в клинике. Я говорила от всего сердца. Я хочу тебя. Но теперь я скажу тебе кое-что новое. — Каприс сделала несколько глубоких вдохов. Эти слова почему-то трудно было произнести, когда они действительно имели вес. — Я... люблю тебя, Алекси. Я не просто хочу тебя, не просто нуждаюсь в тебе. Я правда люблю тебя.

Как же хорошо было наконец сказать это по-настоящему всерьёз!

— Я люблю тебя! Просто люблю, и всё тут!

Её лицо просияло, и она чувствовала себя так, будто только что выиграла какой-то замечательный приз. На глаза опять навернулись слёзы.

— Я просто хотела сказать это тебе, Алекси. Я... я пойму, если ты не захочешь остаться со мной. Я просто рада, что ты вернулся и меня выслушал. Спасибо тебе.

Каприс лежала поперёк него, стараясь как следует пропитаться ощущением близости с ним, как будто это могло быть в последний раз, потому что... это вполне могло быть так. Она скорее всего слишком далеко зашла, говоря это. Она, наверное, опять всё испортила.

— О нет, ты так просто от меня не отделаешься.

Каприс немного опешила, а Алекси извернулся и сбросил её с себя, так что сам оказался сверху. Затем он поднялся на ноги и посмотрел на неё сверху вниз. Каприс прижала передние копыта к груди, не уверенная, чего ожидать.

— "Я пойму, если ты не захочешь остаться со мной", — сказал он, передразнивая её. — Там, в клинике, ты сказала мне, что ты теперь моя, и что у меня теперь есть дочка, и что мы теперь семья. Ты сказала, что не передумаешь, сколько бы времени ни прошло. Да будет так. Ловлю тебя на слове! Я заявляю права на тебя и на эту жизнь! Алекси остаётся и никуда уходить не собирается; так что пожинай последствия своих действий и даже не думай жаловаться!

Он изо всех сил старался быть суровым и строгим, но смех в его глазах всё равно было невозможно спрятать.

— Абсолютно. — Каприс казалось, что её рот вот-вот порвётся, так широко она улыбалась. — Как скажешь, милый.

Она приняла свой самый кроткий и покорный вид — расчётливое выражение №236, "полное подчинение господину".

— Ах ты... негодная пони! — И с этими словами Алекси начал покусывать и пощипывать её грудь, живот и шею, и Каприс хохотала, потому что это было щекотно, и потому что ей было хорошо, и потому что это было самое замечательное чувство на свете.

Пока луна поднималась в небо, Пампкин изо всех сил удерживала Ряженку на месте. Маленькая единорожка хотела прыгнуть на Каприс и Алекси, но Пампкин оттащила её за хвост, едва только Каприс бросилась на жеребца. Теперь пегасочка старалась успокоить малышку, как могла, хоть за ней и трудно было приглядывать сквозь наворачивающиеся на глазах слёзы.

Она утянула маленькую пони подальше в высокую траву и стала ласково лизать Ряженке ушки, пока крохотный жеребёнок наконец не уснул.

* * * * *

Каприс лежала на животе, тяжело дыша. Алекси всем весом давил ей на спину, но это была приятная тяжесть. Она повернула голову, и губы Алекси жадно приникли к её, но почти тут же отстранились. Он дышал ещё тяжелее, чем она, ведь он делал большую часть работы.

Алекси медленно скатился с неё набок, вздрагивая от смеха в промежутках между глубокими вдохами. С некоторыми усилиями он перевернулся обратно на живот, чтобы лечь прижавшись к ней боком, согреваясь её мягким теплом. Пот на его шёрстке начал испаряться и остывать, так что её тепло создавало приятный контраст.

Каприс прижалась к нему ещё крепче. Она повернула шею так, чтобы её голова оказалась прямо над его, и глубоко вдохнула, наслаждаясь сладковатым запахом пота у него в гриве. Ей хотелось положить на него сверху переднюю ногу, но в таком положении это было неудобно, к тому же ей и так было слишком уютно, чтобы ещё что-то предпринимать. Вместо этого она стала лизать его ушки, неторопливо и ласково.

Луна уже высоко стояла в небе, и звёзды блестели, словно бриллианты, рассыпанные по необъятному пурпурному ковру. Ночное небо в Эквестрии никогда не бывало абсолютно чёрным; оно всегда светилось глубокими насыщенными красками: тёмной и таинственной синевой, неоглядным и мерцающим лиловым, безбрежным благородным пурпуром.

— Каприс... — произнёс Алекси тихо и нежно, почти шёпотом. Она ещё никогда не слышала, чтобы его голос звучал так.

— М-м-м? — Каприс немного пробивала дрожь, но вовсе не оттого, что ей было хоть чуточку холодно.

— Я хочу, чтобы ты знала. Я тоже тебя люблю. Мне кажется, я полюбил тебя с первой минуты, когда тебя увидел, когда меня вызвали, чтобы отнести тебя из конверсионной. Мы с Бетани сидели тогда с тобой, пока ты не проснулась, но... я не мог оторвать от тебя глаз. Да и рук, если уж честно.

— Хм-м... хех... припоминаю. Ты гладил меня. Я ещё долго то просыпалась, то проваливалась в сон, но я помню... ты гладил мою гриву и фланки. Ах ты неприличный жеребец.

Каприс улыбнулась ему, глядя из-под полуприкрытых век.

— Очень неприличный, ведь я тогда ещё был человеком. И Алекси ни о чём не жалеет!

Каприс улыбнулась ещё шире — вот теперь он был больше похож на Алекси, которого она знала.

— Тебе это не казалось странным? Я тогда вела себя довольно напористо, и меня ничуть не смущал видовой барьер. Скажу тебе по секрету: меня это даже заводило. Я немного жалею, что мы... ничего не сделали тогда.

Каприс широко улыбнулась.

— Ах ты плутовка! И ты ещё называешь меня неприличным. — Алекси потёрся головой о её шею. — У меня тогда были свои... сложности. Пожалуй, это и правда было немного странным для меня... Хотя не думаю, что ты много потеряла. Я был тогда не так одарён, как жеребец. Сказать по правде, я был бы в ужасе, будь это так. Мамочки!

Каприс захихикала в ответ, потом громко засмеялась, и Алекси засмеялся вместе с ней. Да, у пони эти с этим делом было... несколько интенсивнее. Тут уж сомнений нет.

— Но это был бы ты. Вот что главное. — Каприс начала любовно вычёсывать Алекси гриву. По крайней мере, куда могла дотянуться. — Ну, и фактор экзотичности тоже. Будем с собою честны, мы же взрослые пони.

— Тогда прости меня, что не угодил, когда мог. Теперь буду вечно об этом жалеть. — Алекси перекатился на живот, а потом ползком подобрался к Каприс, чтобы снова лечь с ней бок о бок, только на этот раз они были наравне, чем он и воспользовался, чтобы поцеловать её.

— Хмм-хм-хм-хмм... — засмеялась Каприс сквозь занятые губы. — Нам просто нужно будет возместить это упущение со временем. У меня есть кое-какие идеи... которыми... — Каприс отвлеклась, прижавшись к губам Алекси. Они были такими мягкими и тёплыми. — ...я могу... поделиться... если... хочешь.

— Кхем-кхем! — послышалось из темноты. — Можно мы... пойдём домой уже?

— ПАМПКИН?!?

Каприс и Алекси подскочили от неожиданности и стали озираться по сторонам, но так ничего и не увидели, кроме цветов и высокой травы.

— Я... не хотела возвращаться на холм одна в темноте! — Голова Пампкин вынырнула из травы примерно в двадцати пяти копытах от них, словно какой-нибудь чёрно-оранжевый перископ.

— БЁНКА! — пискнул ещё один голос возле неё.

— Ой, и Ряженка, кажется, есть хочет.

Каприс и Алекси снова плюхнулись на траву, в ужасе глядя друг на друга. Затем они начали смеяться, а потом хохотать, катаясь по траве и дрыгая ногами в воздухе.

— Мы ПОНИ! — прокричал Алекси. — Я ЖИВОТНОЕ ГРЕБУЧЕЕ!

И он засмеялся снова.

— ПОНИ! — крикнула Каприс, протянув все четыре копыта к звёздам. — И ты абсолютно прав, милый, — добавила она уже тише.

— Эквестрия. Что за страна! — Алекси покачал головой, катаясь гривой в траве. — Всё, я сдаюсь. Нет больше человека-Алекси. Был, да весь вышел. Капут!

С этими словами он откинулся навзничь, выпучив глаза и вывалив изо рта язык.

Каприс засмеялась и потыкала его в бок копытом.

— Ну перестань, детей напугаешь.

— Напугаю детей! — Алекси снова ожил и проревел: — По-моему, ты спохватилась слишком поздно!

— Это было не страшно, это было прекрасно. И я не ребёнок — мне уже рожать через пару месяцев! — обиделась Пампкин.

— Ты извращенка, и вообще, я говорила о Ряженке. — Каприс показала язык своей сестре. Извращенке.

— Я не извращенка, я просто темноты боюсь.

Пампкин изо всех сил старалась выглядеть оскорблённой, но если коварство когда и собиралось поселиться в ней, сейчас оно, видимо, в ужасе убежало.

Каприс поднялась на ноги и позвала Ряженку — голодная единорожка тут же устремилась к ней, воодушевлённая перспективой ужина.

— Я вовсе не хотела тебя обидеть, милая. Я думаю, это просто показывает, какие мы всё-таки близкие сёстры.

От этого щёки Пампкин немножко порозовели. Каприс не могла этого видеть, но знала сестру достаточно хорошо, чтобы это предположить.

Алекси лежал теперь на животе, наблюдая, как кормится Ряженка. Его взгляд блуждал по телу Каприс, мысленно отмечая самые любимые местечки. В конце концов пегас сдался, осознав, что нелюбимых просто нет. Она была так прекрасна в лунном свете. Её взъерошенная шёрстка блестела в свете луны, спутанная грива почти искрилась. Она казалась такой безмятежной, когда вскармливала своего жеребёнка. На мгновение Алекси представилось, что он попал в рай. Должно быть, сыворотка не сработала и он умер там, в клинике, а Эквестрия оказалась раем.

Когда Ряженка наелась и сыто рыгнула, все четверо неспешно направились к холму, который уже привыкли называть домом. Каприс споткнулась и чуть было не упала, но Алекси был рядом, чтобы подставить ей бок. Она постаралась идти осторожнее — трава здесь была совсем уж высокая и к тому же вся перепутанная.

Алекси, Каприс, Ряженка и Пампкин аккуратно пробирались между спящими телами членов их табуна, расположившихся на ночлег по всему центру деревни. Пары лежали рядом, прильнув друг к другу головами, группы сбивались в кучки, чтобы быть ближе друг к другу. Члены семьи устало взобрались на холм, нашли своё любимое место, зелёное и буйно растущее, окружённое кольцом из маленьких белых цветочков — явный признак того, что некая земная пони проводила здесь очень много времени, — и стали укладываться спать.

Ряженка свернулась на земле рядом с мамой, как всегда положив голову на внутренней стороне её бедра, поближе к вымечку. Алекси свернулся вокруг Каприс, положив на неё сверху переднюю ногу и уткнувшись носом в её гриву. Пампкин легла с другой стороны, рядом с Ряженкой, и пристроилась головой у Каприс под подбородком. Им было тепло и уютно лежать так вместе, и это была самая сущность любви.

В небе над деревней Саммерленд плыла яркая луна, заливая всё своим мягким светом. Сегодня табун был един, сегодня ночью все пони были вместе, каждая семья была целой и ночь полнилась блаженным спокойствием.

И на одном особом холме, залитом серебристым лунным светом, Алекси крепче прижимал к себе свою Каприс, уверенный наконец, что за обе свои несуразные жизни принял хотя бы одно решение, которое являлось истинно, безупречно, неоспоримо правильным.

## Глава двадцать вторая: Краеугольный камень

Первый из них нашёл Оушен.

Мятно-зелёный единорог развлекался, носясь туда-сюда среди тоненьких саженцев Лошадиного леса, и вдруг копытом зацепился за какой-то предмет; тот взлетел в воздух, стукнулся об одно молодое деревце, срикошетил от другого и ударил единорога в грудь. Он был покрыт грязью и явно появился из земли; Свитпеппер, который позже осматривал это место, предположил, что он просто вырос в ней, как растёт картошка.

Это, конечно же, был первый камень.

Сперва всем показалось странным, что он нашёлся именно в Лошадином лесу, но Свитпеппер — именно он так назвал эту крошечную рощицу заботливо высаженных деревцев — разработал насчёт этого целую теорию. Он рассудил, что камень не мог вырасти в Скороспелых садах, потому что почву там постоянно перепахивали и обрабатывали, высаживая, выращивая и снимая урожаи. Но в будущем лесу всё делалось по-другому: один раз посадив деревья, земнопони больше не трогали почву, зато постоянно приходили туда, гуляли, пели и бегали; их уникальная магия проникала в деревья и в слежавшуюся землю под ними.

Оушен, ничуть не смутившийся от удара камня, подобрал его зубами и понёс показывать своим друзьям, Лайтнингу и Боингу; прискакав к ним, он шепеляво свистнул и торжественно выплюнул камень перед ними:

— Зацените, чуваки! Метеорит!

И хотя это была далеко не самая остроумная шутка на свете, открытие Оушена фундаментально изменило то, как все пони, особенно земные, смотрели на свой новый мир, Эквестрию.

Тщательным исследованием и вдумчивыми раскопками удалось добыть достаточно мелких камушков, чтобы основать первую каменную ферму; Циррус лично прилетел из своего растущего облачного замка, чтобы раскрыть тайны камней. За все десять месяцев, что новопони жили в Саммерленде, никто нигде не видел ни единого камешка или скальной породы. Вся почва была абсолютно одинаковой и однородной, словно — как выразился Циррус — "её изготовили или создали такой специально".

Путём дотошных экспериментов Циррус установил законы, по которым росли камни. Семена камней, мелкие каменные крошки, образовывались в необработанной почве там, где земные пони часто применяли свою особую тонкую магию. Такие семена дорастали до размеров гальки, не больше пяти-восьми сантиметров, а затем останавливались.

Вырастить камни на обработанной земле или там, где росла какая-то зелень, не удавалось. Циррус подозревал, что в растениях было что-то мешавшее развитию камней, и выдал навскидку несколько гипотез, от биологического взаимодействия до существования какой-то "жизненной силы". В любом случае, по-настоящему расти камни начинали только в голых местах, вроде окружавшей Саммерленд безбрежной пустыни.

Там, вдали от зелёных холмов Саммерленда, Тротски, Кресцент и Грассденсер обустроили первую ферму камней. Камни нуждались в заботе земных пони, чтобы стать булыжниками, а со временем валунами. Но оказалось, что как только камень дорастал до определённого размера, дальше он начинал расти сам по себе, примерно как облака-затравки у пегасов. Циррус подозревал, что это проявления какого-то фундаментального закона эквестрийской физики, но не мог его точно сформулировать, имея лишь два примера.

Камням требовались голая земля, солнце, тепло и иногда дождь. Их нужно было переворачивать и время от времени перекатывать на новое место, возможно, чтобы они могли впитать в свою кристаллическую структуру разные минералы. При должном уходе они медленно, но верно росли; когда же они становились достаточно крупными, их можно было откатить ещё дальше в пустыню, где они продолжали расти, иногда даже с ускорением.

Значимость камня невозможно было переоценить; он был одной из основ технологий уровня XVI века, как с жаром доказывал всем Ренессанс. Именно его аргументы насчёт источника камня для общины и привели к созданию каменной фермы.

Земные новопони начинали свою новую жизнь в Бюро Конверсии Сан-Франциско с разочарованием. Почти все они огорчались, обнаружив у себя отсутствие рога для магии и крыльев для полёта. Однако теперь они начали понимать, насколько они важны и незаменимы. Без них, без земных пони, не было бы не только еды, цветов, деревьев и зелёных лугов; один из самых базовых элементов мира — камень — полностью зависел от их уникальной магии.

Оушен, будучи в особенно мистическом настроении, однажды выдал:

— Чуваки, а что, если магия земных пони, типа, изначально создала весь этот мир? Ого! Вот это был бы взрыв мозга!

И пусть эта идея была беспочвенной, даже высосанной из копыта, но всё же в умах новопони поселилась мысль: что, если земные пони неким магическим образом действительно были основой всей Эквестрии?

Быть земными пони теперь казалось не так и плохо; постепенно они стали думать о себе с гордостью.

За прошедшие пять месяцев произошло ещё много других перемен; все сборные постройки были закончены и Саммерленд стал настоящей деревней: двадцать пять маленьких домиков окружали городскую ратушу и ещё четыре шатровых здания побольше. Один средний шатёр служил своего рода амбаром для Скороспелых садов, другой назначили общим складом для инструментов и припасов из ящиков. Третий шатёр прозвали "Ранчо"; в нём сообща жили те пони, кто ещё не завёл себе отношений и не перебрался в семейный домик.

Последний средний шатёр стал первой и единственной кухней-столовой для общины; бирюзовая единорожка Дрэгонфлай проявила особый талант к кулинарии, и её творения не переставали радовать колонистов. При этом Дрэгонфлай стала второй новопони, получившей Метку. Это произошло среди бела дня, прямо на глазах у десятков пони, когда Дрэгонфлай подала самые первые сенные блинчики, выпеченные в Саммерленде. Теперь на её бёдрах красовались три танцующих ложки.

Но первая Метка, однако, досталась Свитпепперу, неутомимому фермеру, который с самого начала трудился, обеспечивая новопони свежей и вкусной едой. Три сладких перца, два жёлтых и один красный, однажды возникли на его бёдрах, когда он пел своим растениям; Голдривет как раз в это время наблюдал за ним, заглядевшись на круп своего любимого.

Тот случай тогда очень обрадовал пони; это была первая настоящая Метка, как они назывались в "Справочнике для новопони", и Голдривет с радостью ухватился за возможность рассказать всем, кто собрался в общем шатре, чтобы поглазеть на красочный круп Свитпеппера, как это было:

— Ладно, ладно... сейчас я всё объясню. Угомонись, Оушен! По справочнику, все пони со временем такие получат. — Голдривет стоял возле тыльной части Свитпеппера, примерно как учитель у доски; доска эта была крепкой, округлой и с перчиками. — Мы работали на ферме; Свит рыхлил грядки мотыгой, пахал во всю мочь; я пытался помогать, но пришлось сделать паузу и понаблюдать. Я не отлынивал, просто было жарко, ну, и посмотреть тоже было на что.

Толпа захихикала; их нежные отношения были общеизвестны и здорово всех вдохновляли.

— В общем, я как бы отдыхал глазами вот на этих холмах... — указал Голдривет копытом, на что Свитпеппер в притворном смущении обернулся к нему и игриво высунул язык, — ...и вдруг увидел... не свет даже, а как бы такое посветление. А потом раз — и появились эти перцы, и я готов поклясться, что даже слышал звук, когда это случилось.Что-то типа "чпок", только не совсем... трудно объяснить. Почти как поцелуй. В общем, странный звук. Но он был.

— Я это тоже почувствовал! — Свитпеппер, выгнув шею, взглянул на зрителей. — Совсем не больно, ощущалось как... не знаю, что-то электрическое: "Бззт! Вот и я!", и было немножко щекотно. Вообще-то... — он покраснел, — было даже приятно, если вы понимаете, о чём я.

— Свитпеппер!.. — теперь уже Голдривет притворно возмутился. — В общем, нас эти штуки здорово удивили. Если посмотреть поближе, то видно, что эти картинки состоят из волос, словно шёрстку покрасили. Но это ещё не всё; волоски там очень яркие и блестящие, как будто особенные. А если посмотреть глубже, под волосы, то изображение есть и на коже.

— Это вроде татуировки, из которой растёт особо яркая шёрстка, совпадающая с картинкой на коже! — Свитпеппер изогнулся назад, разглядывая свою Метку. — Только волоски не просто поменяли цвет. Некоторые стали разноцветными, для передачи самых мелких деталей. Это словно магия!

— Я думаю, это она и есть, Свит. — Голдривет чмокнул Свитпеппера прямо в перчики, отчего тот слегка подскочил. — А ещё, похоже, это у тебя теперь чувствительное местечко.

— Да блин, Голдривет!.. — на этот раз Свитпеппер искренне смутился, отчего по толпе прокатились смешки.

— Но почему они у нас появляются? И что они значат? — спросила Дрэгонфлай. Она всегда была любопытной пони, а Метки были любопытной штукой.

— Я читала о них, — ответила Каприс, которая к этому времени сделалась деревенской переводчицей, поскольку очень хорошо подходила на эту роль. В человечьей жизни отец возил её с собой по всей Земле, и она проявила природные способности к изучению языков, которые затем усилила имплантами. И хотя имплантов у Каприс больше не было, врождённый талант остался при ней, и последние несколько месяцев она изучала эквестрийский — настоящий, а не то магическое письмо, которое сперва за него приняла, — по найденным в ящиках книгам и записям.

В двадцатом ящике нашёлся старомодный граммофон, набор пластинок "Введение в разговорный эквестрийский" и в комплекте к ним толстый учебник на севамеризонском английском. На этой базе Каприс сделала огромный скачок в знании языка, и все остальные пони тоже; раз в два дня они проводили занятия, и новопони уже большую часть времени могли изъясняться на эквестрийском. Конечной целью они себе ставили никак не меньше, чем полную языковую ассимиляцию; степень уважения в общине теперь во многом зависела от того, насколько хорошо пони умел говорить и писать по-эквестрийски.

— По-видимому, они действительно магические и обычно появляются в юном возрасте — так что мы все тут малость отстаём, простите, народ, — и всегда отображают что-нибудь о смысле жизни пони. Или скорее не смысле, а о том, в чём пони по-настоящему хороши... вроде как специальности. — Свитпеппер и Голдривет первым делом пришли именно к Каприс: она же читала все инструкции. — Так что, если вы хорошо умеете что-то строить, то получите картинку молотка или чего-то такого. А если вы художник, то кисточку. Но Метки не всегда буквальные, картинка может быть какой угодно, но она обязательно будет что-то для вас значить. О! — Каприс вспомнила ещё одну подробность, — и ещё они часто бывают в виде групп из трёх элементов, но не всегда.

Все пони решили, что Метка Свитпеппера классная, и скоро вся община с нетерпением ждала получения своих собственных. Метки в Эквестрии явно были чем-то вроде "аттестатов зрелости" или "ачивок". Новопони видели в них своего рода доказательство принадлежности к этому миру, признаки истинных эквестрийцев, а не просто бывших людей, забытых и навсегда брошенных вдали от общества.

Это был могучий стимул учить язык, разговорный и письменный, и изучать культуру по найденной в ящиках библиотеке; колонисты отчаянно желали стать кем-то большим, чем брошенные бывшие люди. Им хотелось стать частью чего-то, стать... эквестрийцами.

По вечерам, сразу после ужина, Каприс и Ренессанс проводили занятия по эквестрийскому языку и культуре. Верхний этаж в центральном шатре служил общине сразу и библиотекой, и школой, и каждые два дня, когда проходили занятия, там яблоку было негде упасть. Учёба стала важной частью общественной жизни Саммерленда: это было общее дело, которое помогало чувствовать себя не такими изолированными от остального мира и давало всем пони ощущение, что они растут и развиваются.

По общему невысказанному убеждению, если им когда-нибудь удастся вернуться к остальной Эквестрии, они должны быть настолько настоящими эквестрийцами, чтобы их просто взяли и приняли к себе. Может, так они докажут, что Виндфитер ошибся, когда бросил их здесь.

После ужина и лекций пони расходились по домам. Двадцать пять жилых шатров Дроплет распределила прежде всего для устоявшихся семей, затем для групп близких друзей, затем для всех, кто был согласен жить под одной крышей. Каждый шатёр был рассчитан на четверых пони, земных или единорогов. Пегасы согласились поселиться в небе, по большей части в Облачном замке; в шатрах жили только несколько пегасов, кто завёл семью с бескрылыми пони.

Некоторым пони шатры и облачные дома не требовались; Свитпеппер и Голдривет устроились вдвоём у себя в "амбаре" — среднего размера шатре, который они использовали под склад еды и фермерского инвентаря. Дрэгонфлай отлично жилось у себя в "кухонном" шатре, вместе с Оушеном, Лайтнингом и Киви, которые помогали ей готовить и подавать еду. Все четверо крепко подружились, особенно последние трое; Дрэгонфлай воспринималась в равной степени и как друг, и как работодатель.

Странная конструкция ящиков наконец получила объяснение: они были сделаны таким образом, чтобы легко разбираться на брусья и доски, которые затем много где применялись. Согласно инструкциям, из ящиков можно было сделать курятники — очевидно, поселение должно было иметь доступ к поставкам из других городов, включая поставки домашних животных. Кроме того, это дерево можно было употребить на постройку обыкновенных домов, как только появятся камень и прочие материалы — тоже из соседних городов или деревень.

Ну, а пока что некоторые пони попросту поселились прямо в ящиках: немного поработали пилой и молотком, чтобы сделать двери и окна, и готово — в деревне добавилось ещё двадцать двухместных домиков.

Теперь в Саммерленде была городская ратуша с библиотекой на втором этаже, общая кухня, ферма с шатром-амбаром, зачатки леса (может, даже фруктовый сад!), двадцать пять домиков на четырёх пони и двадцать на двоих, шатёр-"Ранчо" для одиночек, общий шатёр-склад, каменная ферма в пустыне неподалёку и, конечно, растущий пегасий Облачный замок над головой, уже со множеством башен и двумя десятками жилых комнат. Причём эти комнаты были снабжены полками и платформами из уплотнённой облачной материи, выдерживающей твёрдые предметы. Так Облачный замок обзавёлся своими кладовками, продуктовыми складами, столами и инструментами.

Самым крупным проектом Облачного замка была разработка зимы. Циррус уже продемонстрировал лидеру и теперь официально избранному мэру Саммерленда Дроплет Проливной, что устроить холод возможно. Более того, Свитпеппер поддержал Цирруса, заявив, что зима необходима для растений.

Первые облачные машины удалось построить из тех же сверхплотных облаков, что шли на производство полок; получались сосуды, широкие у основания и узкие сверху, с маленькими облачками-затравками внутри. Стоило влить туда ведро воды — вёдра тоже были подарком из ящиков, — как сверху начинала выходить облачная материя, качество и плотность которой можно было регулировать.

Побочным эффектом процесса оказалось резкое понижение температуры вокруг сосудов; помещения, где стояли машины, сразу приспособили под холодильники. Овощи и фрукты, хранившиеся там на облачных полках, не портились гораздо дольше.

Именно в таком холодильнике, возле самой мощной облачной машины, Циррус показал пони самую первую в Саммерленде снежинку. Он сделал её сам и очень гордился результатом. Почти пятнадцать сантиметров в диаметре, она сверкала, как белый самоцвет.

Увы, нипони кроме пегасов не мог её увидеть, поскольку она не пережила бы путешествия в вечное лето внизу. Но Циррус нарисовал её на пустой странице в книге, которую взял с собой наверх, и этот рисунок многих воодушевил.

Проект "Времена года", скорее всего, требовал очень много времени. Возможно, годы. Всё равно что к звёздам слетать. Конечно, это была мечта, но Дроплет одобрила его, потому что смелые мечты — стержень любого развивающегося сообщества и потому что Свитпеппер ясно дал всем понять: живые существа не были созданы для вечного лета.

До первой годовщины их прибытия оставалось чуть больше двух месяцев. Все пони предвкушали её; раньше они боялись, что вообще не выживут, а теперь у них была уютная маленькая деревня и счастливая коммуна, и они посрамили Виндфитера. Они доказали себе, что они хорошие пони: упорные, сильные, трудолюбивые, понимающие дружбу и сотрудничество пони, а вовсе не монстры, какими их представлял Виндфитер.

Годовщину планировали отметить праздником; Пампкин особенно сильно его ждала.

Потому что к тому времени у неё должен был появиться жеребёнок, и она уже мечтала, как они вместе придут на праздник.

## Глава двадцать третья: Разрушители плотин

— Ну попробуй! Просто попробуй, Каприс. Будь смелой! Будь решительной! Обещаю тебе, это не будет неприятно. Это будет чудесно! Это будет восхитительно.

Алекси весь вспотел от возбуждения и усердия. Эту фантазию он вынашивал несколько месяцев, и вот сейчас, кажется, дождался подходящего момента, когда Каприс может согласиться. С самого утра он носился как сумасшедший, не давая крыльям роздыху, чтобы всё устроить.

Они были совершенно одни в своём шатре. Пампкин и Ряженка отправились на долгую прогулку. И Алекси позаботился, чтобы ничего из их нехитрого имущества в этот раз не могло пострадать. Сегодня им не грозило никакого позора и в их полном уединении можно было не сомневаться. Единственным законом, который они могли нарушить, был Закон Природы, а он, по пламенному убеждению Алекси, явно нуждался в пересмотре.

Предыдущая попытка закончилась катастрофически. Каприс согласилась возлечь на ложе Алекси, но ей было неприятно, особенно после того как она неудачно повернулась и свалилась на пол. Хуже того, она упала прямо в ею же сделанную лужу; фантазии Алекси оставили её мокрой и в синяках. Но если про Каприс и можно было что-то сказать, так это что она была доброй и отзывчивой кобылкой, и пусть ей было боязно, но она всё же согласилась попробовать ещё раз. Алекси просто не мог расстаться с этой идеей. Он просто обязан был воплотить в жизнь эту фантазию, чтобы достичь истинного удовлетворения.

— Каприс, выслушай своего Алекси. — Он нежно поцеловал её. С его влажной мордочки ей на лицо падали капли пота, одурманивая кобылку его запахом. — Я обещаю тебе, на этот раз ты испытаешь такое наслаждение, какого не ощущала никогда в жизни. Твоё тело скажет тебе спасибо за это, твоё вымечко скажет тебе спасибо, и я буду тебе вечно благодарен. Пожалуйста, ну пожалуйста, моя дорогая персиковая принцесса, ложись на кровать и доверься мне.

В залитой послеобеденным солнцем укромной тишине их шатра Алекси дрожал от нетерпения, словно озабоченный жеребчик. Волнение заставляло его сердце биться чаще; Каприс чувствовала это щекой, которой прижималась к его шее. Она прикусила губу. Это было слишком уж выходящим за рамки, слишком запредельным, но... где-то в глубине её души зарождалось любопытство. Нельзя было отрицать: какая-то её часть хотела этого, даже несмотря на пугающий риск.

Ну что она могла поделать? Она хотела быть самой лучшей кобылкой для своего любимого жеребца. И хотя её наполнял страх и грызла тревога перед последствиями, она вняла мольбам Алекси и стала осторожно опускать своё нежное и ранимое тело, в то время как он наблюдал, дрожа от предвкушения.

Он оказался твёрдым. Твёрже, чем ей приходилось ощущать до этого. Не как камень, конечно же нет — это было бы уже слишком, — но он был упругим, почти как резина. Она неуверенно попробовала подвигаться, чувственно раскачиваясь взад и вперёд. На этот раз всё было куда приятнее, чем раньше. Вообще-то даже... всё было замечательно! Каприс никогда прежде не ощущала ничего подобного! Она и вправду как будто плавала, как будто летала! Всё ещё опасаясь, Каприс перевернулась на живот, прислушиваясь к ощущениям, пронизывающим тело. Вопреки обыкновению, её наполненное вымечко ничуть не болело в этой позиции. Это была просто фантастика!

Каприс аккуратно перекатилась набок.

— Это просто роскошно, Алекси, мой сказочный жеребец! Ты был прав, мне ещё никогда не было так хорошо в постели.

— Я же говорил тебе, что это будет лучшее, что ты испытывала в своей жизни. Алекси зря не хвастается!

Пегас гордо выпятил грудь. Ему уже было легче дышать. Дыхание после торопливого спуска с неба начинало выправляться.

Каприс поглядела на своего любимого из-под полуприкрытых век:

— Давай дальше. Ложись рядом со мной, мой милый любовник.

Алекси обошёл парящую постель из сверхуплотнённого облачного вещества и оказался с противоположной стороны от той, где лежала Каприс. Всё это время он держался рядом с персиковой пони, весь подобравшись и изготовившись, чтобы немедля броситься на пол и смягчить её падение, если облачный материал вдруг снова не выдержит. В прошлый раз матрас порвался от нагрузок и выпустил целый поток дождевой воды, которая затопила их шатёр. Каприс буквально едва не смыло за дверь, так что потом она очень нервничала, когда речь заходила о том, чтобы попробовать снова лечь на облачный матрас.

Алекси больше месяца трудился над второй попыткой. Он призвал на помощь Цирруса, Черри Блоссом и Гаскета, чтобы утрамбовать достаточное количество облачного вещества в по-настоящему стабильную платформу, которая могла бы выдержать нагрузку ползающей и ворочающейся на ней взрослой пони, не разорвавшись. Сверху на платформу были нанесены многочисленные слои облачного материала различной плотности и мягкости. Это и было новшеством. Алекси рассудил, что если сделать над платформой мягкую прокладку, она сможет поглощать избыточную силу, делая кровать как более прочной, так и более комфортной.

С самого первого дня, когда Алекси, будучи пегасом, впервые прилёг на облако, он жаждал поделиться этим чудом со своей возлюбленной Каприс. Лежать на облаках, спать в нежных объятиях самого воздуха, парящим, невесомым — это ли не самое удивительное из ощущений? Оно было слишком роскошным для пролетарских нужд самого Алекси. Нет, подобным великолепием должна наслаждаться принцесса его сердца. Однако Природа провозгласила, что Каприс не дано испытать этого наслаждения, просто потому что она земная пони.

Но когда Циррус открыл, что облачное вещество можно спрессовывать и делать из него облачные платформы, способные выдержать вес твёрдых предметов, Алекси тут же ухватился за эту возможность. Проблема была лишь в том, что такой облачный материал был очень нестойким. Он хорошо подходил для столешницы или поддона, чтобы держать на нём вещи, которые лежат неподвижно. Если же его подвергали слишком сильным нагрузкам, он разрывался и весь проливался дождём в считанные минуты. Однако, если чередовать слои разной плотности, то, может быть, получится сделать более устойчивый материал, которым смогут пользоваться любые пони?

Когда облачный матрас был закончен, Алекси не смог больше терпеть, чтобы им поделиться. Он едва не сорвал себе крылья, стараясь скорее дотолкать его к их домику на земле. На этот раз всё должно было получиться. Это была его мечта, его фантазия — разделить с Каприс это изысканнейшее удовольствие, спать на парящем облаке. Подарить ей это чудо, о котором она однажды пожелала невзначай, когда они с ней обсуждали, что это значит для него — быть пегасом.

Алекси аккуратно опустился рядом с Каприс на белую пушистую прямоугольную поверхность. Постель парила в четырёх или пяти копытах над дощатым полом, что как раз было очень удобно, чтобы на него забираться. Пегас расслабился, чувствуя, как его окутывает знакомое ощущение абсолютного комфорта, которое только облако и может дать.

— Я глубоко искренне удивлена, Алекси. — Каприс снова лежала на боку, глядя на него полными восхищения глазами. — Ты добился невозможного. Я и правда никогда не ощущала ничего подобного, и это просто фантастика!

Каприс повернулась ещё немного, чтобы перекинуть переднюю ногу через его грудь.

— Прости, что заставила так долго себя уговаривать. Надо было больше доверять твоей решимости. Когда я сказала, что хотела бы узнать, каково это — лежать на облаке, надо было понимать, что рано или поздно ты обязательно этого добьёшься. В этом весь ты, верно?

Каприс прильнула головой к его плечу. Даже тесно прижавшись, она всё равно могла дышать — она буквально парила в воздухе.

Вдруг в комнате раздался какой-то странный звук. Его нельзя было назвать шумом, он был слишком музыкален для этого. Каприс показалось, что она слышит его не столько ушами, сколько в голове. Звук, бытро нарастая, перешёл в хлопок, почти как поцелуй, и в тот же самый момент вблизи задних ног Алекси будто что-то блеснуло.

— Воу! Что за... — Алекси начал ворочаться и извиваться, пытаясь заглянуть на свои фланки. Каприс испуганно вскинула голову:

— Что это, Алекси? Это же... Мамочки!..

Да, это была она. На боку у Алекси красовалось стилизованное изображение двух покрытых снегом горных вершин, а под ними — три капли воды. Выглядело это так, будто гора плывёт по небу, как облако, и проливается на землю дождём.

— Что, что это значит, Алекси?

Алекси моргнул, потом присмотрелся ещё, а затем громко расхохотался.

— Ха! Вода из камня... нет, вода из горы!

На глазах у него от смеха даже выступили слёзы. Очевидно, что-то в этом было очень смешное.

— Алекси, я не понимаю. — Каприс свернулась под боком у Алекси, чтобы получше рассмотреть его Метку, и бережно провела по ней копытом.

— АЙ! Полегче, милая! Эти метки и правда очень чувствительны... хотя и в приятном смысле, должен сказать.

Алекси растянулся на облачной постели, широко улыбаясь. День выдался лучше некуда. Испытания матраса завершились успехом, и он наконец-то получил свою Метку!

— Моя бабушка, эта чудесная пони, она была родом из <Русской Корпоративной Производственной Зоны>, из той части <мировой фавелы>, в которой ещё сохранилось очарование старого мира.

Алекси вклинивал в свою речь слова севамеризонского английского, потому что в тщательно изученном эквестрийском, на котором они теперь всегда говорили, попросту не хватало нужных терминов.

— Она часто рассказывала мне старые сказки из давних времён. Одна была о молодом жеребчике-портняжке, который отправился в лес и встретил там великана.

Алекси перевернулся на бок, чтобы лежать поближе к Каприс, а она крепче прижалась к нему, закончив любоваться его Меткой.

— Уже не помню почему, но великан стал угрожать жеребчику, и тот вызвал его на состязание в силе. Он был очень хитрый, этот пони.

Каприс уткнулась мордочкой ему в грудь и дышала его тёплым и знакомым запахом. Плавая на облаке, она чувствовала себя счастливой и сонной. Алекси поцеловал её в макушку, которая оказалась прямо у него под подбородком.

— Великан, он... хмм... давно это было, Каприс. Я уже не помню всех деталей. Но, коротко говоря, одним из состязаний было выжать из камня воду. Великан этого не смог, а хитрый пони смог. Видишь ли, что у него с собой был кусок сыра, такого влажного, по старинному рецепту. Он заявил, что это камень, и выжал из него жидкость.

Каприс ласково пощипывала грудь Алекси, перебирая шерстинки между губами. Его слова немного вывели её из сладкой полудрёмы.

— А! То есть, великан испугался, потому что жеребчик сделал то, чего он сам не смог! Я смутно припоминаю такую сказку... ой, она же очень-очень старая.

Каприс совершенно очнулась, и её разум усиленно заработал, выискивая взаимосвязи:

— Хм-м... Жеребчик совершил как будто бы невозможное, добыв то, что не смог великан. Твоим особым талантом всегда было добывать для других пони всё, что им было нужно, даже когда это кажется невозможным. А гора намного больше камня, так что... она символизирует масштабы того, что ты хочешь достичь, верно? Вот что она значит для тебя — выжать из огромной горы жизни всё, что нужно другим пони, до последней капли. Сделать невозможное ради других. Теперь я понимаю!

Алекси ещё раз чмокнул Каприс в макушку.

— Именно это, по-моему, и означает моя Метка. По крайней мере для меня.

— Они ведь, в общем-то, так и работают, если я правильно поняла. Метка представляет что-то глубоко личное для того пони, который её получил. И Метка может выглядеть и совсем абстрактно, и вполне очевидно. Интересно, получу ли я когда-нибудь свою. У меня нет особого таланта. Ну, кроме, разве что, умения добиваться от других, чтобы они делали по-моему, от чего я стараюсь избавляться. — Сказав это, Каприс хихикнула.

— Милая моя Каприс... — Алекси тронул её носом за ухом. — У тебя много чудесных талантов. Ты способна к языкам, ты собрала нас вместе и не даёшь нам разбежаться. Ты хорошая мать для нашей дочери и хорошая сестра для Пампкин. Ты моя самая любимая пони во всей Эквестрии и мой лучший друг. А ещё... — Алекси хитровато улыбнулся.

— Ещё? — недоумевающе спросила Каприс.

— Я бы сказал, у тебя есть особый талант. Один очень особенный талант. — Алекси с недвусмысленным намёком лизнул её в ушко.

Каприс притворилась возмущённой, но, тем не менее, широко улыбнулась:

— Спасибо, конечно, но это не та метка, которую мне хотелось бы носить на заднице, благодарю покорно!

Они вместе рассмеялись, а затем покрепче прижались друг к другу, лёжа на мягкой и уютно парящей в воздухе облачной постели.

* * *

Пампкин очень устала. Сейчас она хотела пойти домой и отдохнуть. Немногим больше месяца назад её жеребёнок опустился, растянув живот, и теперь ей приходилось мириться со всей тяжестью ещё не рождённого пони, которого она носила внутри. Теперь ей было гораздо легче дышать, но зато взамен стало намного труднее двигаться: бегать было в лучшем случае неприятно, а летать — просто-таки невозможно. Живот внезапно стал огромным, и он диктовал ей, как нужно стоять, как ходить, как сидеть и как ложиться, когда она готовилась ко сну.

К сожалению, сегодня Ряженка тоже не старалась облегчить ей жизнь. Стремительно растущая жёлтая единорожка, по-видимому, проходила через то, что Спун назвала эквестрийским аналогом "от двух до пяти": Ряженка запоминала много новых слов, и самым любимым у неё на данный момент было "НЕТЬ". По-видимому, эквестрийцы отличались необычайно ускоренным развитием в детстве; книги, найденные в ящиках, описывали три фазы быстрого роста. Первая из них происходила в первые дни после рождения: жеребёнок учился стоять, ходить, бегать, понимал, что нужно следовать за матерью и оставаться рядом с ней.

Вторая начиналась на несколько месяцев позже: стремительный рост, сопровождающийся быстрым расширением словарного запаса. К концу первого года жизни юный эквестриец постепенно становился самостоятельной личностью. Ряженка как раз находилась в этой второй фазе и уже продемонстрировала способности, которые для человеческого ребёнка того же возраста казались бы чудом.

В свои одинадцать месяцев Ряженка знала тридцать три имени и слова, могла считать до десяти и узнавала себя в зеркале. Она обладала ярко выраженной индивидуальностью и в данный момент самым досадным образом проявляла независимость и пренебрежение к авторитетам. Она была фактически приучена к горшку. Для человека это было бы немыслимо, для эквестрийца считалось нормой.

По окончании первого года жизни в развитии наступало длинное плато — долгое и неторопливое детство, которое продлится от пяти до шести лет. Затем начнётся планомерный рост в сторону половой зрелости, который закончится ещё двадцать лет спустя. Такое сильно растянутое детство уравновешивалось гораздо большей продолжительностью жизни, чем у людей. Среднестатистический эквестриец доживал до эквивалента ста пятидесяти лет в превосходном здравии, при этом вся явная старческая немощь ограничивалась лишь последними двадцатью годами жизни.

— ХОЧУ!

Ряженка забыла те два смутно-человеческих слова, которые успела выучить. Каприс настояла, чтобы она изучала только эквестрийский язык. Было несложно определить, какие из новых слов были её самыми любимыми: они вращались вокруг тем приобретения и возражений. Она хотела ещё печенек, она не хотела идти домой и ложиться спать. Сегодня она очень твёрдо настаивала на своём мнении, и переговоры зашли в тупик.

— Тебе уже хватит сладкого, милая. Пора домой.

Спун, которая раньше звалась Дрэгонфлай, пока не получила Метку с тремя чайными ложками, немедленно ухватилась за изобретение сахара, когда Свитпеппер и Голдривет (который к тому времени тоже успел получить свою Метку — комбинацию молотка, серпа и плуга — за что Свитпеппер придумал ему ласковое прозвище "Мой маленький <коммунист>") удивили всех, открыв им истинную ценность свёклы.

Сахар позволил печь пироги и пирожные, печенье и конфеты, что очень обрадовало всех пони, попутно подарив им немало новых Меток. Единорог Лайтнинг как-то заметил, что в последнее время у них был "сплошной праздник ачивок, прямо как в несложной игре на старом эплсофтовском 'Нейробоксе'". Что правда, то правда — последние пять месяцев понибудь то и дело получал свою Метку, по мере того как простая борьба за выживание сменялась поиском своего места в самодостаточной колонии.

— НЕТЬ! — заявила Ряженка, а затем дополнила свой дискурс вдумчивым и тщательно взвешенным топанием копыт. Затем она немного подумала и довершила его самым весомым аргументом: — НЕТЬ! НЕТЬ! НЕТЬ!

Удивительно, но тётя Пампкин решительно не восприняла её доводов, в ответ предоставив нелепейшее возражение:

— Ну давай уже, пойдём!

Пампкин чувствовала себя не очень хорошо. Живот казался ужасно раздутым, копыта ныли, а обед то и дело норовил попроситься наружу. От раздражения она взяла Ряженку зубами за хвост и потащила её в сторону дома. Она была готова протащить маленькую... кобылёнку... весь путь до него, если потребуется.

Ну, это уже ни в какие ворота не лезло. Ряженка пыталась убеждать, она пыталась упрашивать, она повторяла "Хочу!" огромное число раз, с различной громкостью и на разные лады, она даже пыталась применить метод "убегания от противного". Ничем было не пронять эту невозможную кобылицу. Но пусть даже тётя Пампкин являлась членом семьи, всему же должен быть предел. Ни от одной разумной одиннадцатимесячной пони нельзя ожидать, что она будет мириться с таким вопиющим отсутствием ещё печенек! Это же просто... варварство какое-то.

В подобной ситуации мог быть лишь один адекватный ответ: немедленное и решительное упирание всеми копытами в землю с последующей попыткой с корнем вырвать надоедливому родственнику зубы. Иногда они просто не понимают другого языка. Ряженка начала тянуть и рваться в сторону общей кухни, не обращая внимания на боль в хвосте. Если уж на то пошло, она лишь ещё больше подстёгивала жеребёнка.

К этому моменту Пампкин решила, что с неё хватит. Она со всей силы дёрнула Ряженку за непослушный хвостик, и маленькая единорожка с удивлением обнаружила, что летит куда-то назад. Полёт закончился прямо у тёти Пампкин между передних ног, которые тут же сомкнулись, как тиски, на боках жеребёнка, а зубы Пампкин схватили её за загривок.

Естественно, Ряженка тут же начала извиваться и вырываться, из-за чего Пампкин пришлось сжать передние ноги ещё сильнее.

В этот самый момент у пегаски отошли воды.

## Глава двадцать четвертая: Добро пожаловать в Эквестрию

Пампкин старалась собраться с духом. Ряженка впала в панику и изо всех сил рвалась на свободу. Всё, что Пампкин могла — это держать перепуганную, брыкающуюся и визжащую маленькую единорожку. Та сумела вырваться у Пампкин из-под ног, и теперь она держала Ряженку только за гриву, внизу шеи, почти на самой холке. Не самое удачное место, но Пампкин не решалась отпустить её, чтобы перехватить поудобнее. Если Ряженка сбежит куда глаза глядят и затеряется в пустыне за городом, она никогда себе этого не простит.

Ряженка ужасно перепугалась, когда у Пампкин отошли воды. Удивительно много жидкости вылилось из неё на землю; гораздо больше, чем она себе представляла, когда Каприс читала ей "Справочник для рожающих кобылиц". Пампкин тоже было страшно, потому что она помнила: в следующем параграфе справочника говорилось, что роды теперь могут начаться в любой момент. У неё оставалось от нуля до тридцати минут до того, как она начнёт рожать, и она боялась даже пошевелиться, чтобы лишним движением не подтолкнуть процесс.

Пампкин всё себе представляла совсем не так. В своих мечтах она лежала на сочной зелёной траве среди цветов, а рядом с ней были Каприс и Алекси. И Аврора тоже, на всякий случай, — эта бирюзовая единорожка открыла в себе дар целительницы. Когда Рен упал, приколачивая очередную распорку в шатре, она магией исцелила ему ногу и получила Метку впридачу.

Но сейчас Пампкин была одна, на краю деревни между домами, и в это время суток здесь нипони не бывало поблизости. Она даже не знала точно, далеко ли до дома; всё её внимание уходило на то, чтобы сладить с капризничавшей единорожкой. Деревня была совсем небольшой, но Пампкин, с паникующим жеребёнком в зубах и насквозь промокшей задницей, в самом начале родов, она казалась сейчас просто гигантской.

— ЫЙ! Ы-ЫЙ! ЕФЬ ТУТ ФТО-НИФУФЬ?! — прокричала она сквозь забившую рот гриву Ряженки. — НА ПОМОФФ! ФТО-НИФУФЬ, ФОМОФИФЕ ФНЕ!!!

Малышка Ряженка отчаянно вырывалась; крики отнюдь не помогли ей успокоиться. Внезапно Пампкин скрутила первая схватка. В книге говорилось, что кобылицы испытывают мощные схватки, которые могут вытолкнуть жеребёнка в считанные минуты после начала процесса; чёрт побери, эта книга нагло врала. Слово "мощные" здесь и рядом не лежало; скорее подошло бы "чудовищные". Пампкин вздрогнула, её рот непроизвольно открылся от шока, выпустив Ряженку, и та сейчас же умчалась; куда именно — Пампкин уже не видела, поскольку зажмурилась, испытывая нечто такое, до чего хлипкому и бледному словечку "боль" было ещё расти и расти.

Нет, это была не совсем боль как таковая. По ощущениям это больше походило на то, как если бы её выворачивало наизнанку, будто резиновую перчатку. "Резиновая перчатка!" — подумала Пампкин. Что за дурацкая, бесполезная штука! Зачем она вообще может быть кому-то нужна? От этой мысли её вдруг разобрал смех, истерический и неудержимый. Может, чтобы вымечко прикрывать? Хотя нет, на перчатке сосков на три больше, чем надо! Может, перчатки подошли бы для коров, о Селестия вот опять о разлягать меня Луна что же это такое делается...

Теперь из неё что-то торчало сзади, отодвинув в сторону хвост. Что-то большое. Очень большое. Пампкин казалось, что у неё между ляжек торчит бревно. Нет, скорее даже дерево. У неё целое дерево в заднице! Пампкин снова засмеялась; точнее даже не она, а её тело — ей самой сейчас было совершенно не до смеха. Если её телу хотелось смеяться, то пускай, её сейчас волновали совсем другие вещи.

Лечь. На землю. Вот что говорилось в книге. Если она будет рожать стоя, жеребёнок может упасть и ушибиться. Этого она не хотела. Ей надо лечь. Лечь на бок, вытянув ноги. Пампкин попыталась улечься, но оказалось, что ноги защёлкнулись. "Замечательно..." Она попыталась их расщёлкнуть. Было очень трудно, потому что она могла думать только между схватками; когда они налетали, вокруг всё чернело и мысли обрывались. Во время короткой передышки она кое-как плюхнулась на землю. Добраться хотя бы до травы у края дороги было нереально.

Дурацкая книга. Там было сказано, что у неё будет в запасе целый день; что она заранее почувствует недомогание и... вообще-то её действительно слегка мутило с утра. Ну вот, теперь она даже на книгу всё свалить не сможет, но, в общем, какая разница и о Селестия опять о Луна почему она не кричит она же должна кричать потому что тогда понибудь услышит и О ДА вот отличный крик давай тело продолжай потому что я должна думать про это здоровенное бревно у меня в...

Эта схватка оказалась последней; Пампкин ощутила, как нечто выпало из неё, оттолкнув хвост. Боль прекратилась. Просто взяла и пропала. Пампкин чувствовала себя растянутой, вымотанной, испачканной, но... боль наконец-то, к её огромному счастью, исчезла. Доктор Пастерн была права! Пампкин однажды слышала от мамы, что та рожала её восемнадцать часов. Она и представить себе не могла, каково было бы целый день терпеть то, что она только что испытала. Одна мысль об этом была невыносимой. Десяти минут вполне достаточно. Более чем достаточно.

Отдышавшись, она принялась разворачиваться к своему новорожденному. Надо было позаботиться ещё кое о чём, но она к этому готовилась. Позади неё, в луже грязи, образованной её же телесными жидкостями, частично облепленный белёсой плёнкой, лежал её жеребёнок. Он был гораздо крупнее, чем она себе представляла. Наверное, размером с Ряженку в самый первый день, как она её увидела. Как он вообще помещался в ней? Это же невозможно!

Дыхание. Новорождённый жеребёнок должен начать дышать, а плёнка мешала. Пампкин сделала единственное, что могла: начала тянуть и рвать полупрозрачную мембрану ртом и зубами. Она слизывала её с носа и рта своего жеребёнка, ощущая на языке жестяной вкус, смутно похожий на кровь. Крохотное голубое существо шевельнуло ногой; из его ноздрей пошли пузыри. Изо рта вытекло немного жидкости, а потом оно тихонько вздохнуло.

Пампкин стянула и слизала последние остатки плёнки с лазурной шёрстки. Крохотные копытца слабо взбрыкнули; её жеребёнок дышал и шевелился благодаря её заботе. Опустив мордочку дальше, она увидела, что новорождённый всё ещё соединён с ней: от голубого животика к ней между ног и под хвост тянулась пуповина. Что там об этом говорилось в книге? Точно, просто оставить пока всё как есть, чтобы через неё перестала течь кровь. Пятнадцать-двадцать минут, и она сама остановится. Да, как-то так.

— Э-эй! Помогите! — попыталась покричать Пампкин. Надо же было случиться, чтобы именно сейчас ни в одном домике вокруг не было ни пони. Хоть бы Каприс была здесь, да хоть понибудь! Пампкин снова принялась вылизывать и ласкать своего жеребёнка, пытаясь рассмотреть, кого же именно она только что привела в этот мир.

Он был лазурно-голубым, с тёмно-синими гривой и хвостом. Он был как большая ягода. Большая синяя ягода. Черника! Пампкин улыбнулась: она обожала чернику. Значит, Черничка! Мой маленький Черничка. Мой вкусняшка. Ну, сейчас на вкус так себе, но это не беда. Это наши первые минуты вместе, Черничка. Добро пожаловать в наш мир. Добро пожаловать в Эквестрию. Я твоя мама, Пампкин. Очень рада наконец с тобой познакомиться.

Черничка открыл глаза. Они были цвета вишнёвых лепестков, розовые, с персиковыми прожилками вокруг зрачков. Очень красивые. Пампкин начала вылизывать всё ещё мокрое лицо Чернички, умывать мордочку, нос, уши, очищать его как следует. Как же она устала. Наконец можно прилечь.

Она легла на бок, лицом к своему жеребёнку. Тот посмотрел на неё, затем огляделся вокруг, ни на чём надолго не задерживаясь. Вполне понятно, конечно же — это крошечное создание ещё никогда ничего не видело.

Только сейчас Пампкин заметила, что у Чернички не было крыльев. Она ожидала, что у её жеребёнка они будут. Каприс показывала ей таблицу с эквестрийской генетикой в том же справочнике; Пампкин предполагала, что её отпрыск будет похож на неё. Но, опять же, его отец был человеком. Может, в этом было дело. Или, может, понифицирующая сыворотка изменяла эмбрион внутри неё отдельно от неё самой. Если так, то Черничка мог быть кем угодно.

Кем же он стал? Крыльев нет, значит, не пегас. Жаль; Пампкин хотелось бы летать вдвоём с сыном. Она слизнула завитки гривы со лба Чернички, проверяя, нет ли там крохотного бугорка будущего рога. Ничего.

Черничка был земным пони.

Ну и ладно. Ну и хорошо. Ну и замечательно. Её маленький Черничка вырастет и будет растить цветы и спелые фрукты. У него будет удивительная жизнь здесь, среди добрых пони. Он будет скакать с ней по лесу, когда Лошадиный лес вырастет. Черничка будет расти вместе с их первым лесом.

Ей вспомнилась её старинная мечта, ещё времён Бюро: как она скачет среди деревьев со своим жеребёнком. Теперь этим жеребёнком был Черничка.

Ощутив небольшой прилив сил, Пампкин приподнялась, чтобы осмотреть пуповину. Скользкая гибкая трубка перестала пульсировать и лежала без движения; кровь по ней больше не текла. Черничка начал шевелиться; ей надо было поскорее разобраться с пуповиной, прежде чем он попытается встать, а это, согласно книге, могло случиться уже скоро.

Нелёгкое оказалось это дело — рожать; грязное, странное и нелепое. Но такова жизнь, ничего не поделаешь; придётся ей как-то справляться.

Пампкин передвинулась поближе к пуповине. Примерно три дюйма, так говорилось в книге. Чуть меньше копыта. Она опустила голову и ухватила пуповину зубами так, чтобы между зубами и нежно-голубым животиком оказалось трёхдюймовое расстояние, насколько она определила на глаз. А потом как можно сильнее и решительнее сжала челюсти.

Во рту мягко и мокро хлюпнуло. Перекушенная пуповина выпала и повисла у жеребчика на животе бело-розовым обрывком. Пампкин выпустила вторую часть, которая вела обратно в её тело, и выплюнула кусок, оставшийся между зубами. Рот заполнил сильный металлический привкус крови.

Она присмотрелась к обрывку на животе у жеребёнка. Он не кровоточил; её зубы перекусили его аккуратно и целиком. Хорошо. Дальше она проверила второй конец; там кровь была, но не лилась, а едва сочилась. Нормально. Сойдёт. Наверное. Ей очень не хотелось снова кусать эту штуку.

Теперь в любую секунду. А может быть, и через восемь часов; она должна испытать ещё одну или две схватки, чтобы вышла плацента. Ускорить это было никак нельзя, а о том, чтобы вытащить её самой, даже думать было опасно.

Однако, проблема; пока из неё свисает эта длинная мясная трубка, ей нельзя двигаться. Иначе придётся следить, чтобы она не зацепилась за что-нибудь на земле и не попала ей под копыта. Придётся ждать на месте, пока плацента не выйдет.

— Эй! Э-эй! — попробовала Пампкин опять покричать. Она огляделась, пытаясь сообразить, как далеко до дома. Из положения лёжа посреди дороги это было непросто. Стоп, вон там — это же домик Боинга. А вон тот, с красными цветами на полотняной крыше, был недалеко от их шатра. Совсем рядом. Вроде бы. Если бы только понибудь проходил мимо! Очевидно, все были чем-то заняты: трудились на огородах или в лесу, помогали на каменной ферме или просто наслаждались жизнью.

Черничка начал брыкаться, пробуя, каково это — быть пони, иметь ноги и вообще жить. Пампкин повернулась к нему и продолжила слизывать с голубой шёрстки следы его прибытия в этот мир. Она нежно погладила его носом. Теперь он перевернулся на живот, и пуповина легла на влажную землю. Пампкин надеялась, что это не страшно. Эквестрийцы вроде бы ничем никогда не заражались. Может, всё будет хорошо.

Черничка попытался встать и сразу упал. Пампкин решила показать ему, как это делается, и с немалыми усилиями поднялась сама, тщательно следя, чтобы пуповина не попала под копыто. Взгромоздив наконец на ноги своё усталое тело, она с облегчением защёлкнула колени; никогда ещё она так сильно не радовалась этой возможности. Если бы ей пришлось полагаться только на мускулы, она вряд ли смогла бы долго простоять.

Пуповина свисала из неё до земли; она была холодной, мокрой и мерзкой. Ну и ладно. Это просто надо пережить. Бесчисленные поколения живых существ, и в Эквестрии, и там, на старушке Земле, справлялись с этим, значит, и она справится.

Черничка снова попытался встать и на этот раз завалился на бок. Пампкин очень хотела помочь, но не решалась расцеплять колени; сил у неё совсем не осталось.

— Давай, ты сможешь! — подбодрила она его тихонько — не только чтобы не напугать, но и от усталости. — Ты сможешь встать, я в тебя верю, мой храбрый жеребчик!

Сияющие розовые глаза сфокусировались на ней. Крохотный небесно-голубой жеребёнок сделал ещё одну попытку и на этот раз сумел утвердиться на шатающихся конечностях. Черничка издал жалобный звук, почти мяуканье, и заковылял к Пампкин. При виде жеребёнка, тянущегося к ней, ей на глаза навернулись слёзы.

— Иди, иди ко мне! Черничка, мой маленький Черничка! — Слёзы потекли по щекам, и она ощутила солёный вкус на своих широко улыбающихся губах.

Черничка сделал ещё несколько неровных шагов, оставляя копытцами миниатюрные следы во влажной земле и таща за собой обрывки подсыхающей плёнки, недавно покрывавшей его тело. Обрывок пуповины болтался у него под животом. Теперь Черничка был рядом. Пампкин опустила голову и начала лизать и ласкать его, целуя и лепеча о том, какой он красивый.

Лазурный жеребчик начал лизать её в ответ, покрывая лицо поцелуями. Вдруг Пампкин скрутила ещё одна схватка, и в глазах опять потемнело. Затем последовало ещё несколько сокращений, и она услышала влажное "шмяк!" позади себя. Если бы её ноги не были защёлкнуты, она бы сейчас точно упала.

Пампкин изогнула шею, взглянув назад и под себя. На земле лежала жуткая розово-бело-красная масса плоти, из которой начиналась пуповина. Пампкин с огромным облегчением перевела дух; она освободилась от плаценты. Никаких осложнений, никаких проблем. Процесс завершился. В ближайшие часы могут быть ещё слабые схватки, пока внутренние органы будут возвращаться на свои места, но худшее осталось позади.

Она, Пампкин Ликрис, успешно родила жеребёнка, самостоятельно, одна, прямо посреди дороги. Её малыш был небесно-голубым земнопони, здоровым и сильным. Пампкин охватило чувство триумфа: ей удалось всё сделать самой. Затем усталость снова взяла своё, её голова опустилась вниз, и она обнаружила, что наполовину дремлет, а её малыш лижет ей лицо и глаза.

Теперь Пампкин начала ощущать своё вымечко: оно набухало и увеличилось, по ощущениям немного напоминая полный мочевой пузырь. В некотором роде. Она почувствовала, как из него вытекают первые капли молока. Молозиво. Это было молозиво, самое важное молоко в жизни у жеребёнка. Оно появляется только в первые сутки или двое после родов и содержит все биологические инструкции, чтобы на всю жизнь запрограммировать иммунитет к болезням. Было совершенно необходимо, чтобы Черничка выпил его как можно больше!..

Ей не стоило беспокоиться; её малыш уже был там, у неё под животом, и она чувствовала, как его губы тычутся ей в вымечко. Наконец он неуклюже сумел ухватить её правый сосок, вымечко сжалось, само по себе, и молоко потекло из него в рот жеребёнку. Каприс очень постаралась донести до неё, что новорождённому крайне важно получить молозиво.

Пампкин вновь уронила голову: как же она устала. Хорошо, теперь всё было хорошо. Всё будет в порядке. Её жеребёнок, её драгоценный Черничка, жадно кормился и заодно получал запас иммунитета на всю жизнь. Каприс похвалила бы её. Она всё сделала как надо. О Селестия, но как же она устала...

Так её и нашли Алекси и Каприс, когда вышли её искать. Они заснули на облачной кровати — та была настолько удобной, что не задремать на ней было невозможно. Разбудило их шкрябание копытами по входной двери; открыв, они обнаружили за ней Ряженку, одинокую и перепуганную. Маленькая жёлтая единорожка тяжело дышала; должно быть, она долго бегала где-то, но умудрилась сама найти дорогу домой.

Зная, что Пампкин ни за что бы не оставила свою племяшку одну, Каприс и Алекси сделали самый очевидный вывод, отправились на поиски и обнаружили пропажу неподалёку, на дороге между разноцветными жилыми шатрами.

Пампкин спала, стоя на защёлкнутых ногах, а её маленький лазурный жеребёнок обнюхивал её ляжки, тихонько отрыгиваясь. Его мордашка была вся в густом желтоватом молозиве. Когда они приблизились, он заблеял на них, отважно защищая маму от каких-то неизвестных опасных не-мам.

Потребовалось время, чтобы помочь Пампкин добраться до дома и уложить её на облачную кровать, которую Алекси для этого спустил до самого пола. Черничка тоже свернулся на кровати, прижавшись к маминому животу, нюхая и тыкаясь в неё мордочкой. Пампкин храпела, чего за ней обычно не замечалось. Каприс поцеловала её в ушко, а малыша Черничку нежно лизнула в лобик.

Позже они с Алекси притащили в дом целую корзину вкусностей для Пампкин; вся община болела за неё и рвалась помогать.

Так в деревне Саммерленд, Саммерлендский округ, что в Эквестрии, родился первый жеребёнок.

## Глава двадцать пятая: Книга воспоминаний

Это была простейшая из идей, но иногда даже самые маленькие детали могут иметь огромнейшее значение.

Книга лежала на низком искусно вырезанном столике и была довольно тяжёлой — не только из-за величины, но и потому что она была доверху набита кусочками бумаги, засушенными листиками и цветами, лоскутками ткани, отрезками ленты или шнура и другими памятными вещицами, приложенными и пришитыми к страницам из толстой, вкопытную сделанной бумаги.

В книге было пятьдесят страниц, и у каждой страницы имелся маленький бумажный язычок, торчащий наружу. Язычки были смещены один относительно другого, так что каждый следующий находился немного ниже предыдущего, начиная от самого первого, находившегося в самом верху первой страницы, до самого последнего, помещённого внизу последней. Если взглянуть на закрытую книгу со стороны, то язычки образовывали своего рода лесенку, и если бы существовала пони размером с муравья, она могла бы подняться с поверхности стола на обложку книги, ступая по язычкам как по ступенькам.

Идею язычков придумал Ренессанс, и теперь они стали стандартом для всех книг в Саммерленде. Благодаря им любой пони мог прочитать абсолютно любую книгу, и книги перестали быть вотчиной главным образом единорогов. Чтобы перевернуть страницу, достаточно было просто прихватить её губами, даже без помощи зубов. Ну, если только кто-то не пытался перепрыгнуть на самую середину тяжёлого и толстого тома, конечно.

Идея пришла к Ренессансу, когда он однажды увидел, как его жена Дроплет мучается с книгой в их новой сельской библиотеке. Она попросила его помочь ей магией, и Рен вдруг осознал огромный разрыв в самых простых и базовых возможностях. Пусть даже у каждой расы были своя магия и свои способности, и каждая из них была по-своему важна, горький жизненный факт состоял в том, что знания, чтение и письмо гораздо проще давались единорогу, чем пегасу или земной пони. И так не должно было быть.

Рен вспомнил, какие усилия предпринимались на Земле, чтобы жизни людей с ограниченными возможностями были менее хлопотными, а некоторые из вещей, которые обычному человеку казались самими собой разумеющимися, стали для них вообще возможны. В Эквестрии не могло быть настоящего равенства, пока что-то настолько основополагающее, как возможность прочитать книгу, оставалось затруднительным или даже невозможным для некоторых пони.

Вот почему у всех книг в Саммерленде теперь имелись язычки. Даже у чистых книг, которые использовались, чтобы собирать в них воспоминания.

Бумага для книг делалась из древесины, которую добывали во всё разраставшемся Лошадином лесу. Лес теперь окружал Саммерленд высоким зелёным кольцом, отвоёвывавшим всё больше и больше площади у растрескавшейся пустыни. Одна из частей леса даже доходила до подножия Единственной горы.

Гора Единственная, пожалуй, было громким названием — пик едва достигал четырёхсот копыт в высоту. И всё же её каменистые утёсы можно было увидеть за многие мили отсюда, а начались они с того самого первого камешка, который нашёл Оушен. Со временем к нему добавилось много новых, и теперь Единственная росла сама собой и нипони не знал, насколько большой она в конечном итоге может стать.

Новая библиотека была построена из камней, добытых в находившейся на горе самовозобновляющейся каменоломне. Это было впечатляющее здание, довольно сильно походившее на маленькую крепость. Такую архитектуру тоже предложил для него Рен.

Ряженка склонилась над книгой, взялась зубами за крепкий язычок и аккуратно потянула за него, перелистывая книгу на двадцать четвёртую страницу.

— Можно положить её сюда, мамочка. Здесь начинаются наши рецепты, поэтому подходит!

Жёлтая единорожка выжидательно посмотрела на маму, надеясь, что та одобрит идею.

— Замечательно! — Каприс подняла зубами копытотканную ленту и стала искать глазами свободное место на странице, куда бы можно было её приладить.

Вся двадцать четвёртая страница была занята маленькими листиками бумаги со списками ингредиентов и инструкциями, как их готовить: "Сенные блинчики Мириам", "Черничные маффины Пампкин" и "Тыквенные маффины Чернички". Эти последние два всегда заставляли её улыбнуться. Пампкин с её жеребёнком были такие выдумщики.

Ряженка уже держала иголку с ниткой наготове, окутанной магическим полем в воздухе. Каприс положила ленту между рецептами маффинов, так чтобы она заслоняла их только частично, затем взглянула на неё и ещё раз опустила голову, чтобы поправить ленту губами.

— Вот! Твоя очередь!

Ряженка крепко ухватила нитку, сосредоточенно прищурясь, и всего с третьей или четвёртой попытки продела её в игольное ушко. Юная единорожка так хорошо научилась пользоваться телекинезом за последний год. Каприс с гордостью улыбнулась. Ей нравилось наблюдать, как её дочь добивается новых успехов.

Протянув через ушко ещё часть нити, Ряженка поднесла иголку к бумаге.

— Мам, ты не могла бы немного приподнять страницу? Я не хочу проткнуть ту, что лежит под ней.

Каприс наклонилась и подняла двадцать четвёртую страницу примерно под углом сорок пять градусов. Упс! Лента соскользнула со страницы и упала на середину разворота.

— Ифвини! — произнесла Каприс сквозь сжатые на бумажном язычке губы.

Ряженка поднесла иголку с ниткой ближе к ленте, высунув язык от усердия. Каприс с изумлением наблюдала, как её магическое поле окутало ещё и ленту, пусть и частично, чтобы вернуть её на прежнее место. Лента подрагивала, но никуда не падала.

Единорожка медленно и аккуратно продела иголку сквозь бумагу и ленту, слегка наклонив голову в конце, чтобы видеть обратную сторону страницы. Этот манёвр она повторила несколько раз, пока верхушка ленты не оказалась крепко-накрепко пришита к толстому листу плотной бумаги. Лишь после этого она сняла иголку с нитки и воткнула её в красную подушечку, которую Дроплет сделала для них в подарок на день Согревающего Очага.

Теперь начиналось самое сложное: надо было завязать на конце нитки узел и затянуть его поближе к ленте. На это ушло какое-то время, но Ряженка всё-таки справилась с задачей.

— Ух ты! Как здорово! Я впечатлена.

Каприс приласкала свою дочку мордочкой и потрепала её жёлтую гриву зубами.

— Ты у меня такой молодец! — Каприс надула губки и сделала грустное лицо. — Скоро я тебе стану совсем не нужна. Ты вырастешь, а я останусь никому не нужной и забытой. Хнык-хнык...

— Мамочка!!! — возмутилась маленькая единорожка. Она уже была знакома с этой уловкой. — Ты всегда будешь мне нужна, мамочка. Ты это делаешь только ради внимания.

Ряженка закатила глаза, но всё же прижалась к маме, положив голову её на холку.

— Не будь глупой. Мамы не должны быть глупыми.

Каприс закрыла глаза, радуясь объятиям.

— Это теперь у нас такое правило? Маме нельзя быть глупой? — Каприс отступила назад и скосила глаза. — А если так? Так нормально?

Она свесила язык набок и принялась болтать головой из стороны с сторону, раскачивая им словно маятником.

— МА-А-АМОЧКА-А-А!!! — завопила Ряженка. Она терпеть этого не могла. Юная пони говорила, что у неё от этого мурашки. — ФУ! ФУ! ПЕРЕСТАНЬ!

Как и в прошлый раз, она крепко зажмурила глаза и замотала головой от отвращения.

— Я йе фаимаю, я флифком глуфая. Фпафифе, фпафифе! Я глуфая!

Каприс наклонила голову, так что язык болтался, жутковато свесившись изо рта.

Ряженка хлопнула копытцами по столу и затрясла головой:

— ХВАТИТ! ХВАТИТ! ХВАТИТ!

Каприс выпрямилась и засмеялась. Ряженка сперва нахмурилась на неё, но затем тоже засмеялась вместе с мамой.

— Плохая мамочка! Веди себя хорошо!

— Да, да. Пожалуй, надо бы. Просто это иногда очень трудно, милая Ряженка, особенно потому что...

Каприс вдруг смолкла и стала очень серьёзной. Что-то явно было ужасно не так.

— Потому что что, мамочка? — спросила Ряженка с беспокойством. Что происходит?

— Патаму фта я офять глуфая!! — Страшная мамина рожа вернулась в полную силу, и снова были крики, и снова был смех.

Каприс и Ряженка выиграли ленту на "Первой ежегодной сельской ярмарке Саммерленда". Они испекли клубничный торт, который занял в конкурсе третье место. Они очень гордились тем, что заняли хотя какое-то место, ведь выпечка давалась им не очень легко, так что третье место можно было считать за большой успех. Особенно в соревновании с такими пони, как Тиспун и Грасденсер.

Ярмарка была частью празднеств, приуроченных ко "Дню прощания с Землёй". Циррус и Боинг сообща подсчитали, основываясь на предсказаниях роста Эквестрии, сделанных ещё до их конверсии, что пятый год со дня их прибытия в Саммерленд будет последним годом существования их прежней планеты. Если только не случилось что-то непредвиденное, их пятая годовщина примерно совпадёт с последними мгновениями Земли.

Ни один пони в общине не чувствовал какой-то особой горечи по этому поводу. Совсем наоборот — они решили устроить по этому случаю особый праздник, ведь последнее напоминание о их "отличности" от остальных эквестрийцев вот-вот должно было сгинуть навсегда. Последняя позорная нить, связывавшая их с прежней жизнью, наконец оборвётся. Это была как будто возможность наконец-то зарыть постыдный эпизод из прошлого.

Внезапно в комнату влетела крошечная нежно-розовая кобылка. Она затормозила, чуть было не врезавшись в стол с книгой, а через миг уже была на столе, от возбуждения приплясывая по всей книге в попытках лизнуть Ряженку в лицо.

— МА-А-АМ!! — заныла маленькая единорожка, старательно отворачивая мордочку от мокрых жеребячьих поцелуев. — ЗЕМЛЯНИЧКА ОПЯТЬ НАЧИНАЕТ!

Земляничка всё пыталась и пыталась лизнуть Ряженку в лицо, изо всех сил виляя белым хвостиком.

— ПУСТЬ ОНА ПЕРЕСТАНЕТ!

Каприс встала, взяла свою младшую дочку за хвост и сняла её со стола. Затем она с привычной лёгкостью сделала для неё клетку из своих ног, крепко удерживая маленький розовый комочек радости на месте.

— Она же просто тебя любит, Ряженка. Ты её старшая сестра, и она хочет твоего одобрения. Ты же знаешь.

— Ну, мне бы хотелось, чтобы она была при этом... не такой лизучей.

Ряженка насупилась и принялась вытирать мордочку передними коленками.

— Она не виновата, Ряженка. Ей же всего несколько месяцев. Она просто не знает, как ещё выразить тебе свою любовь.

Каприс начала вычёсывать гриву своему младшему жеребёнку. После четырёх лет бесплодных попыток она уже боялась, что никогда не сможет зачать. Затем, когда она уже почти отчаялась, у них появилась маленькая Земляничка.

Земляничка была её маленьким сокровищем, особенно теперь, когда Ряженка с каждым днём становилась всё более независимой и большую часть времени пропадала где-то, играя со своими друзьями. Колония испытывала постоянный прирост населения благодаря вечному лету, поскольку Циррус так и не сумел разгадать секрет создания зимы и период охоты у кобылок никогда полностью не прекращался. За прошедшие четыре года две трети из них успешно родили, и деревня стала очень шумным местом, полным криков и смеха множества играющих жеребят.

Многие из старых домиков-шатров заменили на постоянные сооружения. Ренессанс, Боинг и Гаскет сумели разобраться, как возводить настоящие эквестрийские дома с соломенной крышей, так что теперь Саммерленд стал меньше походить на заброшенную колонию и больше на голопередачи из серии "Твоя новая жизнь в Эквестрии", которые им показывали в Бюро. А если встать в каком-нибудь удачном месте, особенно рядом с новым фонтаном в центре города, то можно было и вовсе представить, что Саммерленд — самая обычная эквестрийская деревушка.

Чтобы иллюзия была совсем уж полной, когда улицы мостили камнем, одну из них продолжили за пределы деревни и завели за северо-западный холм, чтобы того места, где она внезапно обрывалась, не было видно. Её назвали "Дорогой Надежды", и сделана она была с единственной целью: чтобы поселенцы могли представлять, будто она ведёт... куда-нибудь.

Некоторым пони нравилось представлять, что Дорога Надежды ведёт в Кантерлот, прямо к принцессам. Другие воображали, что она ведёт в Мэйнхеттен, или Хуфингтон, или ещё в какой-нибудь из городов, которые они запомнили из уроков эквестрийской географии. Может быть, это была и глупая идея, но многих она действительно обнадёживала. Бессмысленная, пожалуй, но не бесполезная.

В общем и целом жители Саммерленда были счастливы. У них было вдосталь еды (некоторые, вообще-то говоря, даже немного раздобрели), у них была превосходная погода (взрывной рост населения был достаточным тому доказательством) и воды сколько хочешь. Открытие, что можно копать колодцы и получать доступ к практически неограниченным запасам подземных вод, освободило пегасов от ежедневной повинности охотиться за водяным паром. Плавающий в небе Облачный замок стал теперь поистине необъятен и мог похвастаться новой гоночной трассой, построенной достаточно невысоко, чтобы за гонками могли наблюдать и пони с земли. Некоторые из тридцати двух пегасов открыли в себе соревновательное начало, а наблюдать за полётами было почти так же интересно, как и участвовать в них.

Книги, найденные в ящиках, были дотошно изучены, и все горожане говорили теперь только на эквестрийском. Они отмечали эквестрийские праздники. Во всяком случае те, что имели отношение к их жизни. Уборку Зимы нельзя было устроить без зимы, а Осенний Листобег не имел смысла без осени. Зато праздник Летнего Солнца проводился теперь ежегодно, начиная со второго года их пребывания в Саммерленде, и они даже построили настоящий Солнечный Плинт, как можно более похожий на принадлежавший Селестии в Кантерлоте, каким его можно было увидеть в нескольких книгах.

Ночь Кошмаров тоже стала одним из любимых праздников, особенно с появлением множества жеребят, которые могли её по-настоящему оценить. Несколько недель в преддверии этого дня взрослые занимались приготовлением конфет и сладостей, чтобы было что раздавать детворе. Участие в праздниках на протяжении всего года помогало всем пони чувствовать себя не такими оторванными от остальной далёкой части их мира.

Во всех отношениях Саммерленд стал теперь образцовым сообществом: они придерживались эквестрийских ценностей честности, доброты, щедрости, верности и смеха. Они сделали дружбу своей религией и политикой. Если возникала проблема, у неё могло быть только одно решение — любовь. У саммерлендских пони было всё, что им нужно для жизни. Или почти всё.

Это "почти" всё больше и больше не давало Каприс покоя с прошествием лет. Первая тревога посетила её в тот день, когда она пыталась помочь своей сестре Пампкин разобраться, как так могло получиться, что её жеребёнок, Черничка, родился земным пони, а не пегасом, как она. Хотя ответ почти наверняка состоял в том, что процесс конверсии изменял плод параллельно и независимо от тела матери, попытка обосновать этот ответ вынудила её изучить диаграмму эквестрийской генетики.

Это, в свою очередь, заставило её задуматься над проблемой инбридинга.

Сто пятьдесят два пони — начальная популяция Саммерленда — были попросту недостаточно большим генофондом для успешного выживания. Со временем, по мере того, как будут накапливаться генетические отклонения, их популяция изживёт себя; по крайней мере, если Эквестрия в этом отношении хоть немного напоминала Землю. Жители деревни выродятся, а затем и вовсе станут бесплодны, и тогда жизнь в деревне просто погаснет, как свечка, от нехватки общения с внешним миром.

Для млекопитающих минимальной жизнеспособной популяцией обычно считалось что-то между 500 и 1000 особей. В некоторых исследованиях, которые Каприс доводилось читать в свои человеческие годы, утверждалось, что это число должно быть даже больше, ближе к пяти тысячам. Сто пятьдесят два изначальных колониста было совершенно недостаточно, чтобы продержаться больше пары десятков поколений. Пока что они были счастливы, но Каприс знала, что как у сообщества у них не было будущего.

Она однажды обсуждала эту тему с Алекси, когда они лежали ночью на своей новой большой облачной постели (старую они к тому времени отдали Пампкин) в спальне на втором этаже своего нового дома с соломенной крышей. Алекси тогда не нашёлся, что ей ответить, но он начал размышлять над проблемой. Как-то, общаясь с Алекси, Каприс решила пожелать перед ним вслух, чтобы нашёлся какой-нибудь способ помочь их колонии поскорее найтись. Загадывать желания в присутствии Алекси казалось ей теперь чем-то имеющим смысл.

В конце концов, заставлять желания сбываться — это как раз то, чем Алекси и занимался, а Каприс к тому времени безоговорочно верила в своего мужа.

Вот что в конечном итоге привело к созданию "Маяка единорогов". Это была безумная идея, даже глупая, пожалуй, но она прижилась. Быть может, хотя бы потому, что она предлагала саммерлендцам более разумную надежду на спасение, чем булыжная мостовая, ведущая в никуда.

Лайтнинг лично возглавлял Маяк, который Циррус с Боингом в шутку прозвали "Саммерлендским SETI". Каждый месяц большинство единорогов собиралось вместе и вставало в круг на вершине горы Единственной, являвшейся теперь самой высокой точкой во всём обозримом пространстве.

Вместе они фокусировали свою магию, чтобы позвать... Кого-нибудь. Где-нибудь. Как-нибудь. Они не знали точно, что пытаются сделать, и книги о магии, нашедшиеся в ящиках, не очень им помогли. Все заклинания, которые описывались там, были самой простой и практической направленности. Саммерлендцы освоили заклинания, касавшиеся работы с тканями, придания формы древесине, врачевания ран, но магия высшего уровня, которая требовалась, чтобы дотянуться за бесконечный горизонт, оставалась для них недоступна.

Так что они постарались изобрести своё заклинание, как смогли. Они назвали его "Пинг-заклятьем", и оно было равносильно тому, чтобы кричать изо всех сил у себя в голове во все стороны разом.

Каждый раз, когда единороги колдовали "Пинг", все пони в Саммерленде слышали его у себя в голове и чувствовали звенящим в костях. Этому нашлось и более практическое применение — теперь каждый пегас мог быть уверен, что не заблудится, как бы далеко от деревни он ни залетел. Маяк всегда направит его к дому. Теперь самое большее, на сколько понибудь мог потеряться, это один месяц.

Пользуясь этим, им удалось исследовать обширный участок окружающей пустыни. Пегасы смогли добраться даже до самого "леса", который они заприметили ещё в первый день, когда прибыли сюда. Когда-то это и правда была пышная зелёная роща, но от нехватки дождя деревья зачахли, так что теперь от неё оставались одни только длинные мёртвые стволы. Пегасы всё равно решили собрать высушенные шишки, сморщенные яблоки и жёлуди, в надежде, что в них каким-нибудь волшебным образом сохранился огонёк жизни. На удивление оказалось, что это действительно так, и в продолжавшем разрастаться Лошадином лесу появилось ещё несколько видов деревьев.

Попытка достичь далёких "гор", видневшихся в противоположном направлении, не увенчалась успехом. До них было попросту слишком далеко. Расстояния оказывались очень обманчивы на бескрайней равнине, и как бы ни были далеки смутно различимые вдалеке горы, добраться до них при нынешних средствах не было никакой возможности. Пони просто не могли унести с собой достаточно воды, чтобы забраться на такое расстояние. В каком-то смысле горы для них были всё равно что на луне.

Вечером перед "Первой ежегодной сельской ярмаркой округа Саммерленд" Лайтнинг и Оушен устроили небольшое представление: хотя у них пока не было средств сделать настоящие фейерверки, они могли вполне успешно левитировать горящие палки, заставляя их крутиться и танцевать в небе. Результат получился довольно увлекательным и был хорошо принят. "Саммерлендский Камерный Оркестр" — довольно претенциозное название для восьми пони, которые любили стучать по барабанам и бренчать на самодельных лирах — предоставил музыку, а общее чувство единения и доброй воли обеспечило им веселье и радость.

— Ты знаешь, — заметил Алекси, послушав, как их дети восхищённо обсуждают "как бы фейерверки", когда вся семья неспешно направлялась домой после представления. — Это просто удивительно, как два единорога, подбрасывающие в воздух горящие ветки силой своего ума, могут быть лучшим представлением, что я видел за многие годы. Что за чудесная страна, эта Эквестрия! В чём её волшебный секрет?

Каприс задумалась на минуту, оглядывая свою семью: Алекси, Ряженка, Земляничка, Пампкин и Черничка.

— Чувство общности, — наконец сказала она. — Это волшебство называется "чувство общности". Мы собрались сегодня не для того, чтобы что-то оценивать, разрешать или запрещать. Мы просто радовались, что мы вместе.

— То есть, смотреть, как два единорога кидаются дровами, это весело, потому что у нас невысокие стандарты? — засмеялся Алекси.

— Нет, — сказала Каприс с необычно серьёзным лицом. — Чудесное представление, которое устроили Лайтнинг и Оушен, нравится нам потому, что всё, чего им хотелось, это доставить нам радость, а мы были готовы допустить, чтобы их любовь значила больше, чем наши взыскательные вкусы.

— Моя персиковая принцесса на удивление философски настроена сегодня. Тебя что-то тревожит, любовь моя? — обеспокоенно спросил Алекси. Каприс теперь редко бывала такой.

— Нет. То есть, да... Просто... у меня какое-то странное чувство, вот и всё. Как... будто каждое мгновение — это что-то очень драгоценное, и я не хочу его потерять.

Каприс замолчала и некоторое время шла в тишине. А Земляничка нагнала её и ухватилась зубами за хвостик. Земляничка любила держать мамин хвостик в зубах, когда они шли куда-нибудь. На неё это действовало как-то умиротворяюще. Каприс предположила, что это эквивалент того, как люди держатся за руки. Её малышке просто хотелось чувствовать физический контакт.

— Каприс. Мы же ничего не потеряем. Что вообще может случиться? Мы посреди бесконечной пустыни без явных угроз. Мы управляем погодой, наши ресурсы постоянно восполняются. Здесь нет опасностей. Всё будет нормально. А что касается твоего беспокойства по поводу будущей популяции, ну, когда-нибудь нас всё равно ведь найдут. Я в этом уверен!

На самом деле Алекси не был ни в чём уверен, но хотел быть. Он хотел верить в это ради Каприс.

— Пожалуй, в каком-то смысле, именно этого я и опасаюсь, — сказала Каприс, открывая дверь их просторного дома с соломенной крышей. Иногда она скучала по их маленькому шатру, в котором они жили первые полтора года. Там было так... уютно... все жили в одной комнате, всё время в тесном контакте друг с другом.

Алекси не нашёлся, что на это ответить, и разговор затих сам собой.

Пампкин и Черничка пожелали им спокойной ночи и разошлись по своим комнатам возле кухни. Алекси, Каприс и две их дочки стали подниматься по изгибающейся лестнице на второй этаж. Каприс только закончила укладывать Ряженку спать, но с тем лишь чтобы обнаружить, что Земляничка тоже пытается забраться к ней под одеяло. Ряженка, на удивление, не возражала и позволила ей устроиться у неё под боком.

— Я... тоже это чувствую, мамочка.

— Ряженка? Что ты имеешь в виду? — Каприс почувствовала, как у неё по загривку побежали мурашки.

— Не позволяй ничему меняться, хорошо? Пусть всё остаётся таким, как есть, — сказала Ряженка и лизнула сестру за ушками — на удивление материнский жест для неё.

Каприс не знала, что и сказать.

— Я... постараюсь, милая. Я буду очень стараться. Спокойной вам ночи, мои маленькие пони.

Она поцеловала своих дочерей и подоткнула им одеяло.

— Споки-ноки, мамочка! — сказала Ряженка, устраиваясь поудобнее рядом с сестрёнкой.

Алекси уже лежал на облачной кровати, когда Каприс вернулась в их комнату. Она забралась на постель рядом с ним и потеснее прижалась к нему, чтобы ощущать его крепкое тело и греться его теплом.

— Алекси?

— М-м-м-м... да... моя дорогая принцесса, — сказал Алекси в полусне. День был долгий, и он уже начинал засыпать.

— А что, если нам всем вместе на днях сходить на пикник к Южному озеру. Как думаешь?

Алекси слегка передвинулся, чтобы Каприс плотнее прижалась к его спине.

— Можно взять большую корзину разных вкусностей и...

— Нет... Нет-нет. Я не это имела в виду. — Каприс зарылась носом в шёрстку своего жеребца, наслаждаясь его запахом. — Может, мы могли бы просто... поесть там цветов... и травы.

— Ни пирогов? Ни пирожных? Ни сэндвичей с маргаритками? Ни фруктов? — удивился пегас.

— Н-нет. Просто... просто то, что там будет. Я хочу, чтобы было так... как когда мы только прибыли сюда. Я хочу чувствовать вкус цветов. Вкус травы, — тихонько проговорила Каприс.

— Не думаю, что детям это очень понравится, но мы посмотрим, что можно сделать.

Алекси снова позволил себе расслабиться. Всё-таки сделать облачную постель, чтобы поделиться ею с Каприс, было лучшим, что он когда-либо делал в жизни.

Луна пела сладкие ночные песни над спящей Саммерлендской деревней. Новая ратуша, ещё не совсем достроенная, блестела в лучах луны, камни, составлявшие незаконченные стены, блестели синевато-серым в бледном свете. Библиотека молчаливо стояла в полутьме — это было первое каменное здание, которое закончили саммерлендцы. Три дюжины крытых соломой домиков разделяли вымощенные камнем дороги. Камень для них доставляли неутомимые земнопони от самой каменоломни на Единственной горе, а укладывали их команды работящих единорогов, левитируя материалы прямо из тележек, в которых их привезли. Два каменных колодца с вёдрами стояли на разных концах деревни, а большой красный амбар заменил старый шатёр Голдривета со Свитпеппером — именно он теперь возвышался над зелёными просторами северной фермы.

Звёзды ярко сияли над новой ярмарочной площадью. На самом деле площадь была не более чем широким загоном с простыми скамейками и несколькими старыми шатрами, приспособленными для новых нужд, но вся деревня всё равно ею гордилась. Трава на просторном пустом пространстве была плотно утоптана сотнями ступавших по ней копыт.

Ночь была темна, тиха и безмятежна. На ярмарочной площади тоже было пусто и темно, пока там не появился свет.

Внезапно тонкий луч света взметнулся из самого центра площади. Яркая полоса постепенно становилась шире и ярче, внутри неё начали кружиться крохотные искорки. Всё новые и новые лучи пробивались из земли и устремлялись в небо, пока столб света не разросся до десятка копыт в диаметре — сияющая искристая колонна, рассекавшая ночь надвое, освещая близлежащие шатры и выплёскиваясь сквозь выемки в ограде загона.

В луче света начали проявляться тёмные силуэты. Высокие, движущиеся, и каждый с рогом на голове.

## Глава двадцать шестая: Остановка в захолустье

Найт Вотчер Увесистый нечасто лишался дара речи. Приоткрыв морщинистые губы, он медленно повернул голову справа налево.

— Это не может быть нужное место. Что за вопиющую некомпетентность ты выставил напоказ, Жирандоль?

Жирандоль Сумрачный вгляделся в маленький округлый бронзовый прибор, висевший в светящемся поле его древнего рога. Крохотные хрустальные линзы закружились на подвесах вокруг шестерёнчатого механизма и остановились в равновесии. Прибор издал мелодичный звон.

— Н-никакой ошибки, о потомок ч-чародеев; это, б-без сомнений, т-то самое м-м-место нашего н-н-назначения.

— Тагтейл, проверь результаты этого дряхлого дуралея. — Найт Вотчер неуверенно шагнул вперёд; перед ними в лунном свете раскинулся, кажется, Понивилль. Очень похоже, что этот престарелый трясущийся слюнтяй перебросил их на расстояние жеребячьей прогулки от Кантерлота. Хотя нет, это не мог быть Понивилль, здесь не было гор. Здания были похожи, но... стоп, вот одна гора. Странная гора, скорее просто холм с претензией.

Пока Тагтейл Угодливый боролся с Жирандолем, пытаясь отобрать у того глобатический транслокатор — их светящиеся рогополя сталкивались друг с другом, будто два жеребёнка дрались за игрушку, — Найт Вотчер решительно поковылял из загона наружу. Они явно находились в Изначальной Эквестрии, вдали от Экспонентных земель. Найт Вотчер даже чуточку сочувствовал Жирандолю. Тому теперь была гарантирована принудительная отправка на пенсию, раз уж этот безмозглый, выживший из ума неумеха больше не мог выполнить элементарное перемещение.

Домик, мимо которого прошёл Найт Вотчер, был красивым и вроде бы недавно построенным. Ничем не хуже любого другого в Эквестрии. Булыжную мостовую под копытами определённо выложили с любовью... может быть, это Клайдсдейл? Дойдя до угла, Найт Вотчер заметил, как темно здесь на улицах. Нигде не было ни одного фонаря.

А вот это странно. Светлячковые фонари — непременный признак цивилизованной жизни; что бы это ни была за деревня, он непременно подаст жалобу! Уличное освещение — базовая потребность; на неосвещённой улице понибудь может споткнуться в темноте. Причём света не было во всей деревне. Возмутительно! Кого-то за это непременно оштрафуют, он лично проследит!

Справа показался превосходно построенный колодец с ведром. Сделано крепко и на совесть, сразу видно эквестрийскую работу. Южный Уитерс, может быть? Вполне возможно... хотя нет, маловат, пожалуй. Малый Фетлок? Ну конечно! Вот куда их забросил Жирандоль! Точно Фетлок, маленькая живописная деревенька. А значит, вон там, дальше, будет виден...

Булыжная мостовая и домики резко закончились. Дальше, за двумя холмами, поблескивало в лунном свете озеро, а за ним раскинулась травянистая пустошь, переходящая в безбрежную пустыню. Пустыня была плоской, не считая небольших пологих холмов. Найт Вотчер мгновенно узнал типичные неухоженные Экспонентные земли. Их было нельзя ни с чем перепутать. В первый раз почти за столетие Найт Вотчер Увесистый пришёл в замешательство.

Справа от него была образцовая эквестрийская деревня. Очаровательные домики с соломенными крышами, булыжные мостовые, прекрасный маленький колодец. Слева не было ничего, кроме озера и пустыни, тянувшейся в невообразимые дали. Это было невозможно. Этого не могло быть вообще.

Найт Вотчер встревоженно побрёл обратно, повернувшись хвостом к бесконечной высушенной пустыне, от масштабов которой кружилась голова. Не считая отсутствия уличных фонарей, это могла быть любая деревня в настоящей Эквестрии. Он остановился перед каменным зданием, похожим на маленькую крепость.

ГОРОДСКАЯ БИБЛИОТЕКА САММЕРЛЕНДА

Город Саммерленд, округ Саммерленд, Эквестрия

Основана на третий год после прибытия

В честь и во славу Наших Принцесс

Найт Вотчер сел прямо на мостовую. У него опять болело бедро, но на самом деле просто ноги подкосились. Обычно он испытывал страх, только когда имел дело с этой древней мегерой, Комет Тейл. Ох, как же он её презирал и как же боялся железной хватки, в которой она держала Корпус. Однако эта невозможно идеальная деревенька новопони пугала его едва ли не сильнее. Он снова перечитал надпись над входом в башню, ровную, на безупречном эквестрийском.

Эта библиотека была лучше, чем в Южном Уитерсе. По правде говоря, она была лучше многих библиотек, которые он мог припомнить, включая клайдсдейльскую. Найт Вотчер понятия не имел, какие книги в ней хранились, но само здание, построенное в стиле старинного донжона, было просто великолепно.

Найт Вотчер кое-как взгромоздился на ноги. Это... это... что бы здесь ни происходило, он не желал иметь к этому отношение. С этим местом, этим... Саммерлендом, или как он там, было что-то очень сильно не так. Нет, пусть с ним Комет Тейл сама разбирается. А он, Найт Вотчер, не намерен встревать ни в какие проблемы, связанные с этой аномалией.

Это... место... оно просто не могло существовать. Обычные новопони с той сгинувшей сферы зла ни за что не сумели бы всё это сделать. Здесь явно происходило что-то другое. На ум Найт Вотчеру пришли древние восстания против Селестии. Может, это было поселение предателей из тех времён... нет, не может быть. Экспонентные земли были новыми, а до них спрятаться было негде, и...

Тут его взгляд случайно скользнул вверх, привлечённый небольшим облачком, ярко сиявшим в свете луны.

Над ним в небе висел большой пегасий город. С облачным замком. В нём не было радужных водопадов, зато был самый настоящий замок, построенный из облаков.

И гоночная трасса.

Между задних копыт Найт Вотчера на мостовую брызнула жёлтая струйка.

Кое-как изображая галоп, Найт Вотчер доскакал до загона. Тагтейл всё ещё сражался с Жирандолем за глобатический транслокатор; теперь они смешно и нелепо шлёпали друг друга рогополями. Сомноленс Бесстрашный ухитрился задремать, левитируя маяковый камень; сияющая каменная колонна шестнадцати копыт в высоту, покрытая чародейной гравировкой, висела в воздухе рядом с ним.

— Слушайте меня, вы, слабоумные простаки! — Найт Вотчер сумел подавить страх и старался проявлять командирский авторитет. — Тут творится что-то очень странное. Сомноленс?

Старый толстый маг, вздрогнув, проснулся; магическая хватка его потрясающе могучего рога не ослабла ни на йоту, и массивный маяковый камень даже не дрогнул на весу.

— Сомноленс! Немедленно установи камень. А как только закончишь, мы вернёмся в Кантерлот. Пусть Комет Тейл разбирается с этой... ситуацией... самостоятельно. За дело! Живо!

Сомноленс Бесстрашный направил мысль и охватил ею участок земли. Огромный столб почвы выплыл наверх, окружённый мерцающим светом, и, повинуясь старому разуму Сомноленса, отлетел на тридцать копыт в сторону и осыпался кучей. Тяжёлый маяковый камень подплыл к свежей яме и плавно погрузился в неё с фанастической точностью. Нипони не мог превзойти Сомноленса в тяжёлой левитации. Ну, конечно, кроме принцесс.

Теперь, когда маяк был установлен, Найт Вотчер влепил Жирандолю и Тагтейлу по магическому подзагривнику — а то эти престарелые идиоты так и продолжали бы драться за транслокатор, — и выхватил прибор из их слабосильной хватки. Тот всё равно уже был не нужен: было совершенно ясно, что они успешно нашли источник странных ежемесячных импульсов, доносившихся из Экспонентных земель с какого-то невообразимого расстояния.

— Мы уходим, пока... понибудь... из этой деревни нас не заметил. Готовьтесь к транслокации!

Все четверо магов-единорогов встали в строй для перемещения: Найт Вотчер, лидер, впереди, медик Тагтейл справа, телепортатор Жирандоль, уже начавший сплетать заклинание, — слева, а Сомноленс, мастер тяжёлой левитации, стоял позади. Вместе они были по-настоящему грозной командой, даже несмотря на накопившиеся за долгие годы взаимные обиды и грубости.

Потоки света заструились из земли у них под копытами. Жирандоль предельно сосредоточился, растущая сияющая световая колонна поглотила их силуэты, осветив всю площадь. Маяковый камень, спрятанный в земле, загудел, словно камертон, в ответ на касание чародейной энергии. Затем колонна сжалась в тонкую линию и маги-единороги исчезли в Нигде. А потом энергетические потоки потускнели и рассеялись, и ночь наконец снова вступила в свои права.

* * * * *

Мэр Дроплет, Ренессанс и ещё несколько пони увели всех жеребят на южное озеро, собирать цветы и петь песни. Молодёжи не было смысла участвовать в том, что они не могли, да и не должны были понимать.

На сегодня был назначен день прощания с Землёй. Сто сорок три поселенца собрались на площади. Они сидели, стояли или лежали широким кругом вокруг помоста, сколоченного на скорое копыто, чтобы любой пони мог с него обратиться к толпе. Тиспун и её команда раздавали подносы с пирожными и печеньем; некоторые печеньки были в форме континентов старой Земли. Циррус и Боинг, ведущие шоу, взошли на помост.

— <Мои дорогие друзья>, — заговорил Циррус на севамеризонском английском, слегка запинаясь с непривычки, — <сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать кончину нашего древнего врага — Земли>.

Из толпы раздались смешки.

— <Примерно четверть миллиона лет назад первые настоящие Homo Sapiens начали своё ужасное царствование над Землёй; но не будем судить их чересчур строго. Каковы родители, таковы и дети, а наша Матушка Земля была, скажем честно, злобной, грубой и жадной сукой!> — Циррус рассмеялся заодно с толпой. — Нет, ну правда же, а? — и продолжил на непривычно звучащем землянском языке: — <Если люди были жестокими, агрессивными, эгоистичными и жадными, то лишь потому, что их такими сделала эволюция на планете, где не хватало ресурсов, зато всегда было в достатке опасностей, болезней и страданий. В том суровом мире людям приходилось делать что угодно, просто чтобы выживать. Земля была миром острых зубов и кровавых когтей>.

Пони переглядывались, вспоминая. Они вспомнили фавелу, мировые трущобы, и корпоративных правителей, которые жили как боги, пока большинство страдало в грязи и бедности. Они вспомнили страшные болезни, ужасные раны, врождённые увечья, постоянную борьбу за деньги, бесконечную битву просто чтобы жить. Они вспомнили самих себя, прежних, и то, что они делали — что, как им казалось, они должны были делать, — просто чтобы жить чуть-чуть лучше. Некоторые при этом расплакались.

— <Когда Человек стал технократическим видом, древние инстинкты охотника-собирателя никуда не делись. И хотя он обрёл такую силу, что мог превратить Землю в рай, он так этого и не сделал. Человек не желал делиться, не желал заботиться и не желал уживаться. Он мог жить в мире, но воевал ради прибыли. Он мог вылечить все болезни, но лечил только богачей. Как вид, Человек сделал ровно одну хорошую вещь: в самом-самом конце, благодаря нанотехнологии, он наконец накормил всех людей. На это у него ушло десять тысяч лет, и удалось лишь потому, что цена изготовления пищи из отходов упала почти до нуля, и ещё потому, что элита решила таким образом унять протесты бедняков>. — Ужас истинной порочности человечества было трудно вынести. Циррусу пришлось на минуту прерваться; теперь, в понячьей жизни, ему было больно всё это вспоминать.

— <Многие люди на протяжении всей истории заявляли, что достижения Человека каким-то образом оправдывают ту присущую ему жестокость, которую он проявлял к своим же собратьям. Человек создал музыку. Человек создал поэзию. Человек создал науку. Человек летал на луну. Конечно, легко так говорить, когда тот, кто защищает Человека, хорошо накормлен, одет, согрет и здоров. Человек все десять тысяч лет своего царствования сочинял подобные аргументы, вплоть до самого конца>. — Циррус глотнул воды из миски, которую ранее принёс ему Лайтнинг.

— <Но, опять же, дело было не в самом Человеке, а в мире, который породил Человека. Его планета, его вселенная, его законы физики сделали его чудовищем. Если Человек был эгоистичной безумной обезьяной-убийцей, то лишь потому, что этого от него требовало само мироздание>. — Для пущего эффекта Циррус перешёл на мягкий и нежный эквестрийский; пони уже достаточно натерпелись от грубого и чужеродного английского. — Сегодня мы, кому повезло больше всех, уже не <новопони!> Я считаю, что мы эквестрийцы, подлинные и настоящие!

В ответ раздались восторженные крики и победный топот копыт.

— Мои дорогие пони, мы свободны от обезьяньих мыслей. Мы свободны от обезьяньих действий, от обезьяньей диеты, от обезьяньей агрессии; от обезьяньего эгоизма. Эти черты были вычеркнуты из наших мозгов, из наших умов, из самих наших душ. И сегодня... — Циррус сделал драматическую паузу, — ...мы наконец-то свободны от того ужасного мира, что породил саму обезьянью природу. Теперь Земли больше нет! — Гром копыт заполнил воздух. — К этому времени Земля уже была полностью уничтожена, навеки превращена в эквестрийскую материю. Спасибо, принцесса Селестия, спасибо, принцесса Луна, что дали нам эту новую жизнь! Спасибо, что спасли нас от участи быть жестокими, эгоистичными и злобными обезьянами!

В толпе смеялись и плакали, топотали копытами и обнимались. Всё исчезло. Исчезли все трущобы. Исчезли все яды; все пушки, и бомбы, и ракеты, и ядерные устройства, и всё биологическое и нанотехническое оружие исчезло тоже. Исчезли книги о войнах, сражениях и убийствах; исчезли военные марши, государственные гимны, религиозные призывы. Боль, страдания, отчаяние — всё это исчезло, и всего через поколение, одно-единственное, даже память об этом всём сгинет навсегда.

Всё, что им нужно — просто не рассказывать об этом своим жеребятам. Да и зачем? Сказки о страшном мире и стыдном прошлом лучше не вспоминать. Их дети вырастут свободными от любой землянской скверны. По сравнению с Землёй Эквестрия была раем; так пусть их жеребята живут в нём как безгрешные ангелы.

Следующие два часа разные пони выходили на помост и делились историями из своей жизни до Конверсии. Во многих рассказах были трагедии, в некоторых просто одиночество, или печаль, или неприятности. Каприс тоже хотела было что-то сказать, но остановилась; она раньше была частью элиты, невообразимо богатой. Превращение в пони спасло её душу, но не тело; в отличие от всех других пони, она никогда не нуждалась ни в чём материальном. У неё было чувство, что она не имеет право ничего говорить.

Один пони рассказал, что страдал от легко излечимой смертельной болезни; у него не было денег на лечение, но бесплатная понификация спасла его. Другая пони вспомнила голод в трущобах, как они ели крыс и как её отец убил соседей за головизор. Третья пони расплакалась, рассказывая о бандах насильников в её районе Сан-Матео.

Когда отведённое время вышло, толпа начала рассасываться; они справили поминки по целому миру, целому набору физических законов. Это было тяжело, но, возможно, так им станет легче отпустить своё прошлое.

И тут Оушен нашёл странный камень. Точнее, он всё это время сидел на нём, ничего не подозревая, а когда встал, наконец понял, почему земля казалась ему такой твёрдой.

— Ого! Народ, зацените-ка!

Все пони узнали этот камень: они видели много таких пять лет назад, когда их переправляли в Саммерленд. И раньше его здесь не было.

— Каприс! Помоги мне! — позвал Боинг, когда сам не сумел разобраться в эквестрийских символах, вырезанных на нём. Грамматика была какой-то неправильной.

Персиковая пони изучила тёмную восьмиугольную каменную грань:

— Я помню те камни, которые были в большом загоне, когда нас сюда доставили. Здесь то же самое. — Она ненадолго задумалась, затем с досадой воскликнула: — Ну конечно! Блин! Это вообще не текст. Этими символами пишут книги заклинаний, и там они имеют смысл... везде, кроме самих заклинаний!

Теперь это всем казалось очевидным: на камне было записано заклинание. Не утверждение, не название, не описание и даже не стихи; эти символы использовались чарологическим образом. Камень был зачарован.

— Ну, ладно тогда, и что он делает? — задал Оушен напрашивающийся вопрос. Все пони хотели это знать.

Лайтнинг, который несколько лет назад обогнал Каприс в таких делах, задумался, стоя перед камнем. Внимательно изучив символы и обдумав их значение, он заключил:

— Я думаю, эти камни — ну, во всяком случае, конкретно этот, — нечто вроде нашего "Пинга". Это маяк, булавка в карте, способ определить, где что-то находится. В общем... нечто наподобие адреса.

— Это значит, что остальная Эквестрия может нас найти! — поддержала его Тиспун.

— ЧУВАКИ-И-И! Выходит, они уже нас нашли! Ну, типа, а как ещё эта штука здесь оказалась? — Оушен оглядел всех, широко раскрыв глаза.

— Очень хороший вопрос, Оушен. — Циррус потыкал камень копытом. — Но если какие-то пони принесли сюда эту штуку, то где они сами? Почему не остались? Почему даже не поздоровались?

— Это произошло прошлой ночью, — твёрдо заявила Киви. — Вчера я сидела прямо на этом месте, и никакого камня тут не было. Значит, за ночь появился.

— А вдруг это Виндфитер явился закончить то, что начал?.. — озвучил Голдривет потаённый страх, прятавшийся у них у всех в глубине души.

— Нет, Голди, ты что! — ужаснулся Свитпеппер. — А кроме того, пони так не делают!

— Пони, очевидно, умеют бросать других пони. Так мы здесь и оказались.

— Виндфитер бросил нас, но он не пытался прямо нам навредить! — Свитпеппер выглядел всерьёз испуганным.

— Может, он тогда не мог из-за тех суперважных единорогов, которые...

— ПОСЛУШАЙТЕ! — раздался голос возвратившейся с озера Дроплет. Все пони умолкли и обернулись к своей старшей кобылице. — Мы не знаем всей истории. Может, этот камень отправили вперёд, словно... словно космический зонд. Мы знаем, что единорогов можно научить телепортации. Может, камень сюда телепортировали, чтобы навести по нему спасательный отряд. Я сильно сомневаюсь, что это нападение — потому что если так, то все пафосные речи, звучавшие здесь последние два часа, можно отправлять на помойку.

— Но Виндфитер БРОСИЛ НАС! — возразил ей Голдривет.

— Да, верно, бросил, — ответила Дроплет спокойно, как прирождённый лидер. — Но это был поступок труса. Виндфитер — трус. Он расист, а расизм и ксенофобия — это просто проявления страха. Если бы он хотел нашей смерти, он попросту не оставил бы нам никаких ящиков. Раз уж он мог приказать тем единорогам доставить нас вот сюда, то представьте, что ещё он мог натворить! Пожелай он этого всерьёз, мы бы уже были мертвы. Но я не думаю, что пони вообще могут убивать других пони. На самом деле, мне кажется, мы против этого закодированы. Ранить — да. Бросить в глуши — да. Но просто взять и убить — нет. Я думаю, мы буквально неспособны на убийство. Это явно что-то ещё.

— Значит, это зонд? Значит, они придут за нами и заберут нас отсюда? — Каприс огляделась вокруг. Скоро все пони начали оглядываться. Деревня Саммерленд. Их дом. Они столько трудились. Они таскали, копали, пилили, сколачивали, красили и вырезали. Библиотека, колодцы, уютные домики с соломенными крышами. Здесь было так красиво. Здесь был... их дом.

Голдривет обнял своего ненаглядного Свитпеппера, притянув поближе к себе. Он подумал об их ферме, о новом лесу, о фруктовом саде, об их прекрасном новом амбаре.

— Я почти что хочу, чтобы это Виндфитер вернулся нас добивать...

Продолжение следует.

Источник