# ЧЕЛОВЕК в Эквестрии: История из Бюро Конверсии

Chatoyance

Петра Алиса Бетанкур, дочь бывших корпоративных руководителей Земли, ждёт своего четырнадцатилетия. Земли давным-давно нет, и Петра вместе с остальной корпоративной элитой живёт в одном из специальных поместий на обратной стороне Кантерлотской горы. Но в жизни Петры, как и остальных членов элиты, есть один нюанс, когда-то оговоренный в соглашении, сделавшем Бюро Конверсии вообще возможными — она по-прежнему остаётся человеком... в Эквестрии.

Ещё одна история из серии фанфиков о Бюро Конверсии за авторством Петал Шатоянс.

Источник

## Глава первая: Пони за окном

Пони кралась, перебегала от куста к дереву, от дерева к кусту. Она отчаянно старалась быть незаметной, но у бедняжки просто не было опыта в таких делах. Когда Петра помахала ей, та замерла с широко раскрытыми глазами, глядя на неё крохотными испуганными зрачками.

В этот момент Петра заметила, что пони пришла не одна. Прямо перед этой загадочной пони-нарушительницей стоял кролик. На вид он был совсем не похож на тех кроликов, которых Петра видела на голограммах. Этот кролик скорее походил на кроликов из сказок, словно выскочивший из мультика или со страниц детской книжки. Как и пони, он носил старомодный цилиндр, хотя, конечно, гораздо более маленький, под стать его крошечной головке. Ещё на кролике был красный плащ, что показалось Петре милым и очень забавным.

Пони, всё так же стоявшая и смотревшая на неё немигающим взглядом, была одета в нечто вроде фрака циркового конферансье с широкими чёрными обшлагами и медными пуговицами, которые ярко блестели в лунном свете. Уши кролика свесились набок, попутно сдвинув цилиндр набекрень, сквозь дырочки в полях которого они были продеты. Кролик как будто бы вздохнул и помахал ей пушистой лапкой.

Петра не знала, как пони и кролик смогли перебраться через большую, толстую стену, окружавшую Человечью Масаду со всех сторон, да её это и не заботило. Её не заботило даже, что мать всего этого не одобрит, как не одобрят и остальные жители Масады. За четыре с половиной года, что она жила в Эквестрии, это была первая пони — и абсолютно первый кролик — которых она увидела. Больше всего на свете Петра Алиса Бетанкур сейчас хотела познакомиться именно с этой пони и с этим кроликом.

Петра улыбнулась своей самой широкой белозубой улыбкой, как её учила мать, и торопливо изобразила руками: "Сюда! Здесь вам будет безопасно!", надеясь, что пони и кролик её поймут.

Широкое аркообразное окно можно было открывать, поворачивая его вокруг центральной балки, чтобы впускать в комнату свежий воздух. Петра поспешила открыть полукруглое окно, про себя отметив, что пони в цилиндре не убегает.

— Пссст! Эй! Вам нужно место, чтобы спрятаться?

Пони обычно не пускали в Масаду, потому что они слишком легко пугались и расстраивались. Мать Петры вообще не одобряла пони и питала к ним жуткую неприязнь. Раньше она их ненавидела и желала, чтобы они все передохли, но это поменялось, когда они переехали в Эквестрию. Теперь она просто очень, очень, очень не любила рядом с ними находиться. Если бы мать нашла пони у себя во дворе, в пределах стен, Петре страшно было представить, что могло бы случиться.

Пони в цилиндре посмотрела на своего друга кролика. Кролик кивнул.

— Да, если можно! — С этими словами нарядно одетая пони и её пушистый товарищ подошли ближе. — А как... как нам туда подняться?

Спальня располагалась на втором этаже большого тюдоровского поместья, и Петре нравилось забираться туда через окно. Окно выходило на крышу, поэтому Петра приставила к ней длинную лестницу — ту, которой пользовались слуги, когда собирали яблоки. Лестница стояла настолько полого, что скорее напоминала корабельный трап. Петра высунулась в окно и показала на неё. Пони кивнула, подождала, пока кролик заберётся к ней на спину, а затем поскакала к нижнему концу лестницы.

По лестнице пони взбежала с удивительной ловкостью. Для неё это оказалось даже проще, чем для самой Петры, и девочку это очень впечатлило. Затем пони прошла по скату крыши, пока не оказалась у ниши, в котором было прорезано окно. Петра отступила назад, пропуская пони и кролика внутрь.

Пони в цилиндре и фраке с хвостами встала посреди комнаты и уставилась на свою спасительницу большими глазами. Маленький кролик спрыгнул с её спины и встал перед каштановой кобылкой, всем своим видом выражая храбрость.

— Спасибо тебе, — наконец прошептала пони. Её глаза всё ещё напоминали большие тарелки в свете луны из окна. И с опаской добавила: — Чт-то помогаешь нам.

Петра вдруг осознала, что, должно быть, глазеет на пони не меньше, чем пони глазеет на неё, потому что глаза начало щипать. Она поморгала немного, чтобы увлажнить их слезами. Но тут годы обучения правилам этикета начали брать своё:

— Как поживаете? — сказала она машинально. — Меня зовут Петра Алиса Бетанкур, дочь Стефана Бетанкура, генерального директора Человечества и главы Добрых Семей, и я безмерно рада нашему знакомству!

Она сделала реверанс, прежде чем успела себя одёрнуть. Только после этого Петра осознала, что немного дрожит.

Пони похлопала глазами — очевидно, непривычная к таким церемониям. Однако, к большому удивлению Петры, она вовсе не была им чужда:

— Доброго утра и вам! Позвольте мне представить вам меня и мою компаньонку. Я буду Плантейн Эйкерс, почётный профессор кролячьей терпсихории и арахнидной синкопации при Королевском Эквестрийском Шоу Счастливых Пони, а это моя подруга и компаньон Крем Буннэ, танцмейстер Королевского Эквестрийского Шоу Счастливых Пони и ведущая прима театра Крольдебалет. И я тоже очень рада нашему знакомству!

Человеческая девочка застыла в чинной позе, глядя на удивительно именитых пони и кролика. Пони глядела на неё в ответ, такая же чинная и благородная в своей осанке. Крольчишка встала на задние лапки, пытаясь выглядеть как можно выше, и с важным видом отдала честь.

Уголки губ оторопевшей девочки начали изгибаться в улыбке.

Улыбка начала проявляться на мордочке пони.

Крольчишка переводила взгляд то на одну, то на другую, не понимая, что тут происходит.

Петра больше не могла удержаться. Она начала смеяться над абсурдностью всех этих важных формальностей в середине ночи после скрытного шныряния по кустам. Пони, Плантейн, вторила её веселью, поначалу хихикая, а потом и вовсе расхохотавшись. Тут уже и Петра утратила всякую сдержанность, и вскоре пони с девочкой обе катались по полу, рыдая от смеха.

Крем, в конец сбитая с толку, попробовала снова отдать честь — сначала Петре, затем своей хозяйке, — но только рассмешила их ещё сильнее.

— Ох... ой, мамочки... ой... "Почётный профессор кролячьей терпсика... терпсик..." — Петра стала вытирать глаза рукой.

— Терпсихории! — Плантейн тоже вытерла слёзы, промокнув их шёрсткой над копытом. — И арахнидной синкопации!

— Син-ко-что?

С момента перезда в Эквестрию Петра стала ужасно нерадивой ученицей, что очень сердило её мать, которой приходилось самой заниматься образованием девочки в отсутствие подходящих для этого слуг.

— Синкопации. Это красивое название для ритма. Мы в театре используем много всяких красивых слов. Мистер Пейн говорит, что это традиция. Я артистка! — Плантейн поднялась с пола, оперевшись на него передней ногой, а другую прижала к груди и сделала поклон.

— Мистер Пейн? — Петра переводила взгляд с пони на кролика, не зная, кто из них милее и на кого лучше будет смотреть.

— Мистер Ройал Пейн — владелец и директор Шоу Счастливых Пони. Он наш лидер. Это он основал шоу. — Лицо Плантейн погрустнело. — Мы раньше ездили по всей Эквестрии вместе. Я по ним очень скучаю.

Петре захотелось протянуть руку и погладить пони, приласкать, чтобы та не грустила, но она удержала себя. Пони — не домашние питомцы, напомнила она себе. Они люди, или нечто вроде людей, а человека нельзя просто гладить, словно кошку или собаку.

— А что... шоу закончилось?

Палнтейн Эйкрс помотала головой.

— Да нет! Они всё ещё гастролируют где-то и дают представления. Сейчас скорее всего выходят в третий раз на бис, если судить по цвету неба. Это я закончилась. Вот поэтому я и сбежала. Моя мама не хочет, чтобы я была артисткой.

— Ты сбежала? — Петра попыталась объять эту идею умом, но она ускользала, не давалась ей в руки. — Сбежала из... из дома? Из родного дома?

Это было немыслимо. Приличные юные леди, принадлежащие мировой элите, должны всегда вести себя вежливо и с достоинством. Семья прежде всего, Семья — это всё. Но сбежать... из дома. Просто взять и... уйти? Как такое вообще возможно?

— Ну да! Моя мама хочет отправить меня в какую-нибудь школу благородных кобылиц в Кантерлоте, чтобы я стала супер-благовоспитанной пони. У неё уже всё будущее для меня расписано: сначала я иду в эту нафырканную школу, затем, когда я стану вся из себя, мне надо будет помахать хвостом перед самым важным жеребцом, которого я смогу найти, и стать его "плюс один". Мама всегда хотела стать важной пони, а теперь добивается, чтобы это сделала я. Только мне неохота.

Это было так невероятно. Петра с трудом могла себя убедить, что не спит. Здесь была пони, настоящая живая пони, прямо в её спальне, и они разговаривали, прямо как две обычные человеческие девочки, о... разном.

— А что же тебе охот... что ты хотела бы делать?

— Вернуться в Шоу Счастливых Пони, конечно! — Выражение на мордочке у Плантейн стало таким, словно это было что-то само собой разумеющееся. — Мне нравится выступать! Это самое лучшее дело на свете! — Она повернулась к своей длинноухой компаньонке: — Правда, Крем?

Крем кивнула так сильно, что её длинные белые уши буквально шлёпнули по полу. Крольчишка села на задние лапки и поправила миниатюрный цилиндр.

Петра задумалась. Всё это и правда было весьма любопытно.

— Но ведь... твоя мама запретила тебе быть артисткой!

Плантейн засмеялась.

— Ну да! Только я уже артистка! Я объездила кучу мест и дала сотни представлений. Мои кролики и пауки славятся по всей Эквестрии и даже кое-где за её пределами. Однажды мы с Крем даже выступали на бис перед королём алмазных псов!

У Петры голова пошла кругом. Всё, что она услышала, было таким странным, а кое-что даже трудно вообразимым, а оставшееся заставляло её сердце биться чаще. Особенно та идея, что можно просто... уйти. Никогда прежде ей не позволялось даже думать о таком. Это просто не было чем-то, что делают настоящие Бетанкуры. Боже, да её папенька, если бы узнал... она даже представить не могла, что бы он тогда сделал.

С самых ранних лет Петру учили, что она принадлежит к породе, отличной от простых обывателей. Она была членом приличного общества, истинных людей, наследников и полноправных хозяев Земли. Это был её долг — вести себя сообразно своему положению и родословной, также как долгом простолюдинов было служить ей и другим членам Добрых Семей, управлявших миром.

— А сколько тебе лет?

Петре рассказывали, что пони живут гораздо дольше людей и что детство у них тоже длится дольше. Она предположила, что Плантейн — всего лишь ребёнок, как она сама, потому что эта пони была меньше тех немногих, что Петре довелось увидеть. Кроме того, Плантейн пряталась по кустам в забавном костюме, и у неё был маленький кролик в качестве питомца. Взрослые никогда не делали подобных вещей. Но Плантейн также делала и много других очень сложных и взрослых на вид вещей.

— Я жеребёнок, как и ты! — Желтогривая земная пони с гордостью улыбнулась. — Видишь, я много знаю про вас, людей! Я знаю, как отличить человеческого жеребёнка от взрослой кобылицы. Я всё про вас прочитала, прежде чем отправиться сюда. Я очень надеялась, что увижу человека своего возраста, а теперь вот даже познакомилась с одним!

— Ты никогда раньше не видела людей?

Пожалуй, это объясняло большие круглые глаза, подумала Петра.

— Неа! Вы ведь живёте тут сами по себе и никуда не выходите. С чего это вдруг, кстати? — Плантейн склонила голову набок и дёрнула ухом. Петру это прямо-таки восхитило. Она не могла двигать ушами.

— Маменька говорит... — Петра закрыла рот. Ей не хотелось оскорбить свою новую подругу-пони. — Маменька не... одобряет... пони. А другие члены Семей считают, что мы должны жить.... порознь... из-за того, что мы едим мясо, и потому что мы не должны якш... — Петра вновь прикусила язык. — ...потому что могут быть проблемы, — закончила она.

Это была не совсем ложь, фактически это была правда, но так выходило намного вежливее, а Бетанкуры всегда говорят вежливо.

— Зато у нас есть слуги — алмазные псы! — Петра тут же испугалась, что покажется предубеждённо настроенной по отношению к пони, а это было совсем не так. На самом деле она была очень, очень, очень непредубеждённой, но слова матери всё время выходили не так, как их не переиначивай.

— Но мне очень нравятся пони! — Вот, так намного лучше.

— Вы и правда вроде как похожи на худых алмазных псов... — Плантейн внимательно оглядела стоявшую перед ней девочку. — А у тебя есть хвост? Я что-то не разберу.

Петра засмеялась:

— Нет, что ты! У людей нет хвостов! — сказала она, но затем задумалась. — Вообще-то, иногда, в очень редких случаях, люди рождаются с хвостами, но их сразу же отрезают.

Плантейн вздрогнула.

— Им... отрезают... их хвосты?

Крольчишка Крем закрыла лапками глаза.

Петра смутилась.

— Ну да. У людей не должно быть хвостов. А если есть, то это ошибка, и её нужно исправить. По крайней мере, так делается у приличных людей. На Земле в старых фавелах этим, наверно, не утруждались. — Петра замолчала, опечалившись этой мысли. Она никогда на самом деле не видела человека с хвостом, и очень завидовала людям рабочего класса, которые могли оставлять хвосты себе. — Видишь ли... — Петра задумалась, припоминая слова, затем откашлялась и продекламировала: — "Нас учит ТЕО, что хвостов мы лишились, Когда из невзрачных улиток развились".

Плантейн ласково тронула Крем мордочкой, затем снова повернулась к девочке:

— Петра, ничего, если мы переждём здесь день-два? Мама будет меня искать, а на этой стороне горы не очень-то спрячешься, но здесь она нас точно искать не отважится.

Вся тяжесть того, что она совершила, впустив пони в свою комнату, внезапно обрушилась на Петру. Она так давно и отчаянно мечтала подружиться с какой-нибудь пони, что просто сделала всё не задумываясь. Но теперь, когда Плантейн и её кролик оказались внутри, было бы совершенно невежливо просить их уйти. А Бетанкуры всегда вежливы, если только обратное не сулит какой-то выгоды. Но настоящая правда была в том, что Петра совсем-совсем не хотела, чтобы пони и кролик уходили — теперь, когда её давняя мечта сбылась.

— Да, вы можете остаться! — великодушно объявила она. — Но мы должны быть очень осторожны, чтобы маменька вас не увидела. Папеньке тоже не следует о вас знать. Никто не должен знать, что вы здесь прячетесь. Я не хочу попасть в неприятности и не хочу, чтобы в неприятности попали вы. Так что мы должны сохранить ваше пребывание здесь в тайне. Согласны? — Петра протянула руку, чтобы пожать их в знак соглашения, и только затем вспомнила, что у Плантейн ведь нет рук — только копыта.

Плантейн протянула переднюю ногу. Петра поглядела на неё, затем неуверенно взяла копыто в ладонь. Оно оказалось твёрдым и гладким, и девочка ощутила, как сердце так и трепещет у неё в груди. Четыре с половиной года она хотела по-настоящему познакомиться с обычной пони: не с Селестией, не с пони, которые просто машут её родителям из ворот или стоят в отдалении. И вот, в первый раз в своей жизни, она наконец-то прикоснулась к настоящей эквестрийке.

Ей вспомнилась её голопрограмма, её любимое реалити-шоу, которое она смотрела до того, как переехала в Эквестрию. Это было шоу о людях, которые решили стали пони. Петра ещё долго держала копыто в руке, ощущая его твёрдость, тепло и мягкость шёрстки над копытом, и не переставала этому дивиться.

— Ты... в порядке? — Плантейн внимательно вглядывалась в её плоское безволосое лицо.

Смутившись, Петра отпустила копыто, села прямо и механически натянула стандартную Бетанкуровскую улыбку.

— Да! А ты? — Её голос чуть пискнул, заставив её ещё больше смутиться.

— Ты сегодня впервые дотронулась до пони, да? — Плантейн добродушно улыбнулась. — А я в первый раз потрогала человека! Похоже, мы обе настоящие!

От этого Петра рассмеялась:

— Пожалуй, что так! — На этом на ум Петре пришло множество правил приличия, касавшихся гостеприимства: — Ой! Прошу прощения, я была так невежлива!

Есть много вещей, которые следует сделать, когда у тебя в доме гости, а Плантейн, хотя и пряталась по кустам, а потом залезла в дом через окно, всё равно была гостьей, потому что Петра сама её пригласила.

— Не желаете ли чаю или что-нибудь съесть? — Гостям всегда надо предлагать что-нибудь из еды и питья.

Плантейн помотала головой:

— Нет, но спасибо. Мы с Крем подкрепились немного, прежде чем лезть под стену. Вообще-то, нам, пожалуй, лучше найти место, где спрятаться, если нас действительно не должны видеть. Скоро утро, и если вы, люди, хоть немного похожи на нас, твоя мама наверняка придёт стучать в дверь и звать тебя к завтраку.

— Ой! — Петра вспомнила, что сегодня так совсем и не поспала, так что утро сулило массу всевозможных проблем. — Ты права! Хм... — На секунду девочка задумалась. — Вы можете остановиться в южном крыле, туда никто никогда не ходит. Мы все живём в северной части дома, да и то всего на двух этажах. Вы можете спрятаться на третьем, и там вас никто никогда не найдёт. Только не шумите сильно, хорошо?

— Звучит превосходно! И мы будем сидеть тихо. Крем и так не разговаривает, а я просто буду шептать и ходить на цыпочках. Как тебе такое?

Петра кивнула.

— Утром я принесу вам что-нибудь поесть и попить на завтрак. Это может занять время, но я обязательно не забуду!

— Было бы славно. Спасибо тебе, Петра. — Плантейн ещё ненадолго замолчала, обдумывая её предложение: — Эм... только без мяса. Пожалуйста.

— Я знаю! Пони не едят мяса! — Петра осторожно, чтобы не шуметь, поднялась на ноги, собираясь вести своих гостей в южное крыло. — Можно задать тебе вопрос, Плантейн?

Плантейн тоже встала на копыта, а Крем сидела на спине кобылки, крепко держась за неё.

— Конечно спрашивай. И можешь звать меня просто Плантаня.

— Хорошо, Плантаня, скажи, ты... когда-нибудь слышала о пони... о новопони по имени Саншайн Лафтер? — Петра отметила, что небо за окном начинает понемногу светлеть. — Или Роуз Вейл?

Кобылка в цилиндре задумалась на пару секунд:

— Я встречала много пони, и новопони среди них тоже было немало, но я никогда не встречала этих двоих. Они что, твои друзья?

— Нет! Что ты... конечно же нет...

Мать одобрила бы друга-новопони ещё меньше, чем обычную пони, а пони мама презирала. Будь её воля, только Добрые Семьи эмигрировали бы в Эквестрию, а всё отребье осталось бы умирать вместе с Землёй. Их бы не стали понифицировать, как Саншайн и Роуз в их реалити-шоу. И всё же для Петры Саншайн и Роуз были почти как друзья. Они, вероятно, были самым близким к настоящим друзьям, что когда-либо было у Петры, пусть даже они являлись всего лишь парой новопони из головизора.

— В некотором роде, — решила уточнить Петра. Настоящий Бетанкур всегда говорит правду равным себе. У матери, наверное, случился бы удар, но Петра не могла, просто не хотела считать Плантаню кем-то низшим. — Они мои почти друзья.

Кобылку это очень озадачило:

— Почти друзья?

— Да. У нас была передача, которая мне очень нравилась — реалити-шоу про новопони, и там были Саншайн и Роуз. Всё шоу, в общем-то, было про них, и... и они были... они были моими лучшими друзьями... в глубине души. — Петра не могла найти слов, чтобы лучше это передать, поэтому решила оставить всё так, как есть.

— И ты их никогда не встречала? А они не видели тебя?

Петра покачала головой.

— Это же была передача. В головизоре! У меня раньше были записи всех эпизодов. Конечно, я не смогла их с собой взять, ведь головизоры в Эквестрии не работают. — Лицо маленькой человеческой девочки на мгновение погрустнело. — Я по ним скучаю.

Плантаня повернула голову и прижалась мордочкой к Крем, сидевшей у неё на загривке.

— Похоже, люди гораздо более любящие существа, чем я представляла. Они могут стать лучшими друзьями с пони, с которыми даже никогда не виделись!

— Идёмте, нам лучше отвести вас в вашу комнату, пока нас не застукали. — Петра подошла к двери на цыпочках, затем обернулась и приложила палец к губам: — Тс-с-с...

## Глава вторая: Неожиданно тревожный завтрак

Когда Добрые Семьи все вместе переехали в Эквестрию, их жизни разительно переменились. В первый раз за всю свою жизнь Петра начала регулярно видеть своих отца и мать. Она видела отца за завтраком и за ужином тоже. Она видела свою мать не только в это время, но часто и в середине дня. Всё это было довольно неприятно и неловко для них.

Петру, пока она жила на Земле, растили и воспитывали слуги, выбранные личным администратором её отца. Никому из слуг не позволялось оставаться рядом с девочкой больше одного года. Это было нужно для того, чтобы Петра не привязывалась к ним, а также чтобы её защитить. Чем дольше кто-нибудь оставался при ней, тем выше был шанс, что его обнаружат, выйдут с ним на контакт, а потом используют, чтобы похитить Петру или причинить ей вред.

Всё это отец объяснял Петре множество раз: о том, как члены семьи делают его уязвимым, и почему требуется такая тщательная осторожность, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Отец всё время где-нибудь пропадал, занятый управлением миром, так что его визиты, когда они случались, бывали очень короткими. Занятия, которые он для них выбирал, всегда вращались вокруг чего-нибудь весёлого и увлекательного и постоянно представляли его в наилучшем свете.

И вот теперь, сидя за обеденным столом, Петра была вынуждена мириться с реальностью своего отца и своей матери с таких сторон, которых она даже не представляла.

В Антарктиде отец и мать были идеальными богоподобными существами, всегда безукоризненно ухоженными и одетыми. Это были грациозные создания, которые тепло и нежно общались друг с другом и особенно с Петрой. Они появлялись перед ней лишь время от времени, когда позволяли их напряжённые расписания. Когда Петра была совсем маленькой, она представляла, что её родители — феи, словно сошедшие с анимированных страниц её книжек со сказками. Родители-феи, которые всегда были просто... безупречны.

В Эквестрии отец оказался совсем другим и зачастую сложным. Он всё время брюзжал по поводу поместья, ворчал на слуг — алмазных псов, постоянно разглагольствовал о будущем Семей и бесконечно беспокоился о вещах, которых Петра не понимала. Ещё он горько жаловался на принцесс, особенно по поводу Ковенанта Селестии. Отец больше не был безукоризненным и безупречным и не всегда бывал приятным и весёлым. Большую часть времени отец и мать зло и сердито спорили между собой. Иногда поздно ночью можно было даже слышать, как они кричат друг на друга.

Когда это случилось в первый раз, Петра была так напугана, что спряталась под кровать и не вылезала оттуда весь следующий день. Только Крейвен, старший дворецкий, смог разнюхать, где она скрывалась. Петра специально обложилась подушками, спрыснутыми духами, чтобы не дать себя обнаружить таким образом. В тот момент она не знала, чего именно хочет, кроме как того, чтобы каким-то образом взять и исчезнуть.

— Моя приносить вкусные яйца и толстый сочный бекон, хоз-зяин!

Снивелина внесла большой серебряный поднос и поставила его на полированном столе. Дородная алмазная пёсиха была одета в передник и поварской колпак, а также в белые штанишки и белую же блузку. Члены Добрых Семей всегда твёрдо настаивали, что их слуги должны подобающим образом одеваться, независимо от того, есть у них шерсть или нет.

— Очень вкус-сный бекон, хоз-зяин! Грунтас выбрать свинья, которая самая говор-рливая. Умная свинка делать вкусный бекон! Снивелина готовить бекон хорошо, совсем не сырой, как человек больше всего любит!

Стефан Альбрехт Бетанкур, в прошлом самый влиятельный человек на Земле, обратил свой взор на лебезящее нечеловеческое существо, которое принесло ему завтрак. Когда-то малейшее его неудовольствие могло сулить перемены планетарного масштаба. Ныне же вся его карьера состояла из единственного загородного клуба и бесчисленных партий в гольф, и всё это будучи вынужденным терпеть гадких когтистых монстров в качестве прислуги.

Стефан придирчиво взглянул на бекон. Как ненавистная тварь и утверждала, он не был сырым. По правде сказать, он был мастерски приготовлен, но Стефан был не в настроении раздавать похвалу, ради которой маленькая тварь жила. Человек брезгливо фыркнул.

— Мне казалось, Грунтас водит мою повозку.

Снивелина склонила голову набок, совсем как обычная земная собака, и озадаченно уставилась на него.

— Но Грунтас и есть водит, хоз-зяин! Грунтас убивать свинка, которая слишком много болтать, а не Грунтас.

— Чего?

Пёсиха торопливо поправила колпак кончиками когтей и разгладила лапами передник, отчаянно пытаясь угодить своему работодателю.

— Хоз-зяин?

— Ты сказала, что Грунтас забил свинью, а также водит повозку, а затем стала всё отрицать.

Стефан подцепил ломоть бекона и переложил его к себе на тарелку. Он не имел желания доверять сервировку еды монстрам — некоторые вещи лучше было делать самому. "Нужда обязывает," — как он всегда себе говорил.

— Моя осмелиться не согласиться, хоз-зяин! Снивелина не сказать Грунтас убивать свинья и водить повозка, Снивелина сказать Грунтас убивать свинья, а Грунтас водить повозка! — Сконфуженная собака стала заламывать лапы, не понимая, чего от неё хотят. — Грунтас очень хорошо водить повозка! Он работать с брат Грунтас, который хорошо тянуть упряжка.

Человек, когда-то являвшийся фактическим богом-императором планеты Земля, воззрился на всё более паникующую мелкую тварь и за секунду принял решение, подобные которому вознесли его на вершину человеческой иерархии:

— Знаешь что?

— Что, большой человек хоз-зяин?

— Заткнись. И иди вон. — Лицо Стефана, как всегда, оставалось бесстрастным. — Затем принеси мне апельсиновый сок, не произнося ни слова, а когда принесёшь — уходи опять.

Снивелина повесила ушки и побрела назад, заламывая лапы и не понимая, чем же прогневила любимого хозяина. Её хозяин был вожаком стаи, вожаком всего мира! Снивелина на всё была готова ради хозяина.

Петра аккуратно переложила одно поджаренное яйцо на свою тарелку. Убедившись, что яйцо лежит как надо, она потянулась за вторым. После этого она бережно отложила приборы, взяла салфетку и расстелила её на коленях. Каждое своё движение она старалась проделывать с чёткостью и грацией, как её всегда и учили.

— Ты не положила себе бекон. — Лилиана, мать Петры, произнесла эти слова чётко и спокойно, но в них безошибочно угадывался тон. Это было не утверждение и не вопрос. Это было обвинение.

— Я не хочу сегодня бекона, маменька, — сказала Петра и села как можно ровнее, зная, что её сейчас ждёт.

— Ты возьмёшь себе сейчас бекона, Петра. Каждое утро ты не ешь свой бекон. За обедом ты не ешь ни бекона, ни курицы, а за ужином ты не ешь никакого мяса вообще. — Мать была сегодня особенно сердита. Вероятно, из-за того, что Петра не смогла вовремя проснуться и за ней пришлось посылать горничную Круддлс, чтобы та её подняла. — Ты не ешь никакого мяса кроме яиц, и это совершенно никуда не годится. Ты всё ещё цепляешься за эту дикую навязчивую идею, но ты не пони, ты никогда не будешь пони, и я не позволю тебе есть, как одна из них.

Петра немного съёжилась. Сегодня мать была особенно не в духе.

— Положи себе бекона. Живо. — Это уже без сомнений был приказ. И такой, которого нельзя ослушаться.

Петре не хотелось есть бекон. Свиньи могли разговаривать, и их очень расстраивало, что их убивают. Всё в Эквестрии, что имело копыта, могло думать и разговаривать, однако ни отца, ни мать это как будто не волновало. Петра не хотела, чтобы, когда она пойдёт к своей новой подруге, от неё пахло убитыми и зажаренными свиньями.

Петра собрала всё свою смелость и приготовилась, чтобы сказать:

— Не хочу вам перечить, маменька, но я правда не хочу сегодня бекона, — произнесла она. Петру трясло, но вот, она всё-таки сказала то, что чувствовала.

Взгляд, который она увидела в глазах матери, был каким-то новым и весьма пугающим.

— Петра Алиса Бетанкур! — Мать отчеканила эти слова, словно старый искин, управлявший их домом в Антарктике. — Ты возьмёшь себе три куска бекона, ты положишь их на тарелку, а затем съешь. Ты поняла?

Петра не могла посмотреть матери в глаза. Вместо этого на внимательно изучала свою яичницу. Яйца не могут, ни думать, ни говорить. Когда ешь яйца, никто не страдает.

— Сп-пасибо, маменька, но я правда искренне не хочу сегодня бекона. — Петра почувствовала какую-то тесноту в груди. Или, может быть, в животе, было трудно разобрать. В любом случае, ей было ужасно неприятно.

— Ах ты чертовка!

Петра сидела и не сводила глаз с яичницы. Она боялась пошевелиться, боялась начать есть. Она уже даже не была голодна из-за этого неприятного чувства в теле.

Внезапно на её тарелку обрушился кусок бекона. Затем ещё один и ещё.

— Ешь... свой завтрак... Петра.

Подняв глаза, она обнаружила, что мать смотрит на неё горящими от едва сдерживаемой ярости глазами. От ярости и... от чего-то ещё. Петра чуть было не подумала, что это может быть страх, вот только мать никогда ничего не боялась. Девочка опустила глаза. Яйца были безнадёжно испорчены. Их осквернило запахом и жиром несчастной свиньи, которую убил Грунтас — алмазный пёс, занимавшийся охотой и содержанием пойманных животных для семьи Бетанкур.

У Петры навернулись слёзы. Бекон лежал перед ней, прямо поверх яиц. Зачем маменька так с ней жестока? Наконец Петра, вся дрожа, подняла взгляд и посмотрела матери в глаза:

— Я правда искренне не хочу есть бекон.

Зрачки матери сузились, вперившись в неё.

— Ты не хочешь есть бекон? — сказала мать притворно ласковым тоном. — Не хочешь есть бекон сегодня? А как насчёт завтра? Ты будешь есть бекон завтра? Когда ты уже будешь есть бекон, Петра?

С удивлением и ужасом Петра заметила, что её мать мелко трясёт.

— Когда же именно ты собираешься есть бекон? Я правда искренне хочу знать, Петра. Надеюсь, ты понимаешь, что ты человек, и тебе нужно есть мясо, чтобы жить. Более того, ты Бетанкур. Ты не какая-то мелкая черномазая оборванка из фавелы, набивающая рот синтетическим белком. Ты не одна из этих мерзких радужных скотов, которые целыми днями расхаживают на копытах и изрекают банальности с умным видом. Ты дочь гордой семьи, высший хищник на вершине человеческой цивилизации... или того, что от неё осталось... и ты. БУДЕШЬ. ЕСТЬ. МЯСО!

Это был первый раз, когда Петра слышала, чтобы мать повышала на неё голос. Мать стояла над столом, уперевшись в него руками, так что костяшки пальцев у неё побелели, а сами пальцы раскинулись во все стороны, словно когти. Если бы это были когти, подумала Петра, то они бы сейчас наверняка глубоко впились в стол.

— Ну хватит, — тихо произнёс отец. Отцу никогда не нужно было говорить громко.

— Дорогой? — Мать посмотрела на него так, словно только что очнулась ото сна.

— Если ребёнку не хочется есть бекон, пусть будет так. Если окажется, что нужды её организма не выполняются, будут приняты меры. Пока же пусть спокойно ест свои яйца. — С этими словами отец поднялся из-за стола. — Я буду в клубе, как всегда. И я ожидаю, что в этом доме будут царить мир и порядок.

Мать села на своё место и сосредоточенно принялась за завтрак. Руки её слегка дрожали, а губы плотно сжимались, когда она откусывала каждый кусок.

Стефан остановился в дверях и оглянулся назад.

— Петра?

— Да, папенька? — Петра с беспокойством взглянула на отца — уж не решил ли он передумать и переменить своё решение.

— Сколько тебе уже лет?

— Тринадцать, папенька. — Петра хорошо понимала, что отец слишком занят, чтобы помнить такие мелочи, как её возраст или день рождения. К тому же, для этого всегда были слуги.

— У тебя уже шла кровь?

Вопрос звучал странно, и Петра была не уверена, как его понимать. У неё не было на него ответа.

Отец ждал. Видя, что ответа не последовало, он сделал шаг в её сторону.

— Петра, мне очень нужно кое-что знать. Это очень важно. У тебя уже начались менструации? У тебя уже шла кровь между ног?

А, так вот он о чём. Петре очень рано разъяснили всё, что касается её тела и секса, и чего она должна ожидать с наступлением полового созревания. Они это сделали ещё на Земле.

— Нет, папенька. У меня ещё не шла кровь.

— Стефан? — Весь гнев из голоса матери испарился, оставив лишь страх. Петре не показалось, он действительно был там.

Отец повернулся к матери и посмотрел ей прямо в глаза.

— Ни у одной из девочек среди всех Семей не начались менструации. Они растут, их тела должным образом меняются, но они не кровоточат. Когда у тебя в последний раз были месячные?

— У меня... не было. — Мать села, как оглушённая, как будто осознала что-то только сейчас.

— Я думаю, у нас есть проблемы куда поважнее, чем то, ест ли наш ребёнок бекон. — Отец вновь повернулся, направляясь к дверям. — Я созвал комитет, чтобы обсудить эту проблему. Могу задержаться в клубе допоздна. Поспрашивай и узнай, верно ли то же самое в твоих кругах.

Мать встала сразу же, как только отец ушёл:

— Ты будь сегодня умницей. Мне нужно навестить подруг. Не донимай прислугу и постарайся хорошо заниматься. Я могу не прийти к обеду. Ты знаешь, что делать.

Всё недовольство по поводу бекона было совершенно забыто. Петра проводила мать взглядом, пока та не скрылась за дверями столовой.

После этого ей уже не составило труда собрать отличную тарелку неиспорченных яиц, хлеба, фруктов и сока. Она также заглянула в магически охлаждаемую кладовую и нашла там несколько свежих ростков сельдерея, а заодно и морковок. Кролики любят морковки, по крайней мере так всегда было в книжках.

С заходящимся от волнения сердцем, Петра выскользнула из столовой и прошмыгнула мимо кухни, так что ни Снивелина, ни Круддлс, ни даже Крейвен ничего не заметили, и направилась в северное крыло.

* * *

Поднявшись до площадки второго этажа, Петра почувствовала, что должна передохнуть. Она поставила серебряный поднос, доверху наполненный едой для её новых друзей, а сама присела рядом. Когда стук её сердца немного утих, она всё равно продолжала слышать какое-то слабое постукивание. Оно звучало довольно настойчиво, и Петра начала беспокоиться, что её эквестрийские гости каким-то образом заперли себя и теперь стучат в стены, пытаясь выбраться.

Подобрав серебряный поднос, Петра прошла остаток лестницы так быстро, как только смогла, чуть не расплескав по дороге сок. У дверей третьего этажа стук приобрёл сложный ритм и уже не казался таким уж слабым. Снова опустив поднос, Петра поспешила схватиться за ручку и распахнуть дверь в комнату.

То, что предстало её глазам, заставило девочку ахнуть от удивления. Плантаня и Крем отплясывали чечётку по всей комнате. Мебель они сдвинули поближе к стене, а освободившееся место использовали как импровизированную танцевальную студию.

Плантаня исполнила двойной крэмп-ролл, используя сразу все четыре копыта, отчего звук получился такой, будто по комнате проскакал целый табун лошадей. Следом она перешла в парадидл, а за ним в шафл-хоп-степ и добавила несколько слёрпов и риффлов, когда заметила, что на неё смотрит Петра.

Крем поддержала звук копыт серией четырёхтактных шаффлов, отбивая их лапами, а закончила пятизвучным рифф-воком, в то время как Плантаня исполнила в завершенье пуллбэк, два браша и пикап.

— ТА-ДА-АМ!

Кобылка встала в эффектную позу, скрестив попарно все четыре ноги, беззаботно и элегантно. Крольчишка Крем, закончив одновременно с ней, прислонилась спиной к её передней ноге, словно к фонарному столбу, а в качестве финального штриха сдвинула цилиндр на лоб, так что её глаз не было видно из-под широких полей.

— Ой, мамочки! — Петра, конечно, знала, что её друзья артисты, но вот теперь, увидев крохотную долю того, что они умеют, она была очень впечатлена. Было совсем нетрудно вообразить, что пони и кролик могут танцевать, но то, что они делают это так хорошо и умело — было настоящим открытием!

В восторге Петра захлопала в ладоши.

Плантаня вышла вперёд и уставилась на хлопающие руки. Петра замерла, испугавшись, не оскорбила ли она чем-нибудь желтогривую эквестрийку.

— О! Я поняла! — Пони широко улыбнулась и подмигнула. — Вы, люди, так цокаете своими копытами! Значит, понравилось?

— Ах, очень! — Петра просияла, обрадованная, что её аплодисменты были поняты правильно. — Я ещё никогда не видела... вообще-то, я ещё совсем не видела, как танцуют кролики и пони. У вас так здорово получается! Прямо-таки непринуждённо!

— Эх, если бы так. Мы с Крем уже целых шесть лет репетируем почти каждый день. Начали ещё до того, как поступили в труппу мистера Пейна. Мы раньше практиковались у мамы кухне, потому что там очень хороший пол. Она, бывало, очень сердилась, особенно когда мы стали приводить других кроликов-танцоров!

— Других кроликов-танцоров? — Петра внесла и поставила поднос с завтраком посреди комнаты на пол, а затем села рядом. Поскольку вся мебель была сдвинута к стене, это казалось самым логичным решением.

— У нас целая труппа образовалась. "Эйкерс и Бунней, при участии танцоров Банана Мун!"

Плантаня тут же легла, подогнув под себя ноги, и принялась вместе со своей длинноухой компаньоншей бесцеремонно уплетать яичницу и тосты.

— Танцоров Банана Мун? — переспросила Петра. Она была рада, что её подношения уплетают с такой радостью.

— Мнн... ага. У моей мамы банановая плантация. Мннн... Мнмф. — Плантаня глотнула апельсинового сока и продолжила есть. Было видно, что пони и кролик совсем изголодались. Малышка Крем практически с головой ушла в миску с фруктами, так что только плащ и цилиндр указывали на её местоположение. — Как говорит мама, "Пони от бананов без умов". Самой мне они, правда, давно надоели.

— Но!.. — Плантаня сделала паузу, чтобы всё как следует прожевать. — Если бы я не жила на плантации, я бы никогда не подружилась с банановыми пауками.

— С банановыми... пауками? — Петра содрогнулась. Она думала, что все вчерашние разговоры про арахнидную синкопацию были просто какой-нибудь шуткой. — Должно быть, с ними ужасно иметь дело!

— Ну... торгуются они будь здоров. — Плантаня присоединилась к своей длинноухой подруге в поедании фруктов. — Пауки избрали себе менеджера, и он захотел тридцать процентов выручки! Кекс тебе с маслом! — это я ему. — Плантаня глотнула ещё апельсинового сока и вернулась к тосту. — Пауки ужасно подкованы в математике. Задачи на проценты щёлкают как орешки. Они чуть было не забастовали прямо перед нашим первым большим выступлением, но я держала колени защёлкнутыми, и они в конце концов сдались. — Кобылка улыбнулась. — Нет выступления — нет оплаты. Это их убедило!

— Но... что же пауки будут делать с деньгами? — изумилась Петра. Голова у девочки опять пошла кругом, совсем как вчера ночью. Казалось, практически всё, о чём бы Плантаня ни говорила, рано или поздно приводило к этому ощущению.

Плантейн остановилась и уставилась на неё, как будто удивлённая таким вопросом.

— Как что? Купят себе землю, конечно! Они ведь фактически сидят приживалами у мамы на плантации. Они сбежали из Вечнодикого и не хотят туда возвращаться. Пауки очень много трудились, чтобы доказать, что они совсем не плохие пауки и заслуживают признания. Они даже обратились с прошением к принцессам, чтобы им дали собственную плантацию. Сошлись на том, что если они смогут честно заработать деньги на покупку земли, то это докажет, что они достаточно цивилизованы, чтобы влиться в эквестрийское общество. Я для них переводила, а Луна стала их покровительницей. Здорово, что ей нравятся пауки!

— Ну надо же! — Петра была весьма поражена всему этому. Разумные пауки, отщёлкивающие мелодии и подающие прошения о гражданстве самим принцессам, никак не меньше! Эквестрия и правда волшебная страна. — Я тоже когда-то виделась с Селестией. Она целых полгода жила вместе с нами. Любила донимать меня, чтобы я не забывала чистить зубы по утрам.

Теперь настала очередь пони изумляться.

— Чего? — Плантаня потрясла головой. — Принцесса Селестия, сама принцесса полгода жила вместе с вами?

Даже Крем решила отвлечься из миски с фруктами, главным образом потому, что фруктов в миске уже не осталось.

— О да. Она пришла и жила с каждым из членов Добрых Семей. Взрослые, дети, даже младенцы. Мы все жили рядом с Селестией и днём, и ночью. — Петра вздохнула. — Я по ней очень скучаю. Иногда я мечтаю, чтобы она снова была рядом, когда я чищу зубы. Я бы всё отдала, только бы её снова увидеть.

— Я никогда о таком не слыхала, — сказала Плантаня, допивая сок. — А как это она жила с вами со всеми? Вы что, жили в одном большом доме?

Петра засмеялась.

— О нет! Конечно нет! Существует триста глав Добрых Семей, и у каждого из них жена и дети. Мы бы ни за что не уместились под одной крышей. Селестия сделала много копий себя и раздала каждому из нас по одной. Только мы могли видеть эти копии, только члены Добрых Семей. Они были как призраки. Они могли разговоривать, и мы могли их видеть, но каждая Селестия могла пройти прямо сквозь стену! Моя Селестия любила дразнить меня, стоя в середине моей кровати!

Плантаня смотрела на девочку широко раскрытыми глазами. У Крем на лице и вовсе не осталось места от глаз.

— Папенька был очень зол на неё. Маменька чуть с ума не сошла. Все взрослые жаловались и говорили не переставая о том, как это ужасно. Но я совсем так не считала, и никто из других детей тоже. — Петра откинулась назад и оперлась на руки, чтобы дать отдохнуть спине. — Мне это казалось чудесным. Каждый вечер Селестия рассказывала мне сказку на ночь или пела колыбельную. Когда я просыпалась, она уже была тут как тут, играла со мной в прятки, выглядывая из подушек. Она проводила со мной дни, мы играли вместе, и охрана ничего не могла с этим поделать! Все остальные поначалу думали, что мы сошли с ума, пока Селестия им всё не объяснила.

Маленькая пони села и попыталась переварить всё, что только что услышала.

— Петра, но зачем принцесса это делала?

Лицо Петры на мгновение стало грустным.

— Потому что папенька приказал разбомбить Эквестрию. От этого никто не пострадал, но жест точно был недружелюбный. Никто из Семей не хотел разрешать понификацию. Все хотели, чтобы Селестия ушла. И сколько она ни объясняла, что миру скоро настанет конец, они не слушали. — Петра легла на бок, вытянувшись на полу, и некоторое время смотрела на своих новых друзей. — Поэтому Селестия сделала много копий себя и отправила по одной к каждому из нас. Для нас, детей, она была настоящей сказкой. Лучшая няня на свете.

Плантейн колесила по все Эквестрии, много раз встречалась с Селестией и Луной и видела такое, чему многие пони просто бы не поверили. И всё-таки это, пожалуй, было самое невероятное, что ей приходилось услышать.

— А... для взрослых?

— О, она очень и очень сердилась на папеньку и на всех остальных взрослых. Папенька говорил, что она сделала самое ужасное, самое мерзкое, что можно сделать с человеческим существом. — Последние слова Петра произнесла почти с гордостью.

— И чт... что Селестия сделала с твоим отцом и с другими взрослыми людьми?

Плантаня слышала истории. Истории, в которые не хотелось верить. О лабиринте в Кантерлотском Замке. О том, как Селестия пойдёт на всё, чтобы сохранить мир и защитить своих пони.

— Папенька говорил, что она показала им Правду.

## Глава третья: Смерть в Масаде

Уоррен Ренсселер спешил изо всех сил. Стефану опять что-то ударило в голову, и он созвал большое совещание в Мулескиннере. Загородный клуб был обычным местом, где мужчины Человечьей Масады обретались в течение дня, но Стефан зарезервировал большой зал, а это было более чем необычно. Хотя Земли давно не существовало и все материальные следы их империй пропали навсегда, Добрые Семьи сохраняли свою иерархию. Бетанкур был вожаком стаи, когда не стало Земли, и он по-прежнему оставался вожаком здесь, в изгнании.

Утро Уоррена началось не с той ноги. Сегодня он ни с того, ни с сего проспал, чего с ним обычно никогда не случалось. Когда ему стукнуло семьдесят, несмотря на приём лучших имевшихся на тот момент анагатиков, он начал рано просыпаться и рано ложиться спать. Уоррен всегда был "совой", но за семьдесят у него вдруг сформировался режим сна пожилого человека. Это вызывало в нём дикое негодование — разве не должны все эти новомодные нанопрививки от старения это самое старение замедлять?

В этом нелепом лошадином мире не было никакого нанотеха. И Уоррен не собирался позволять какому-нибудь ослу с рогом играть с ним в доктора, чего бы там их понячья принцесса ни говорила. Но факт заключался в том, что с тех пор, как Добрые Семьи переехали в новый мир, Уоррен вновь начал ощущать свой возраст. И многие из старших членов Добрых Семей чувствовали себя так же.

Вся эта старческая чепуха не представляла собой ничего, с чем нельзя справиться, приложив немного терпения и труда. Уоррен поздно поднялся, но он всё равно выполнил все свои утренние процедуры. Он как следует поел, справил все свои дела в туалете, а затем принялся делать зарядку.

Уоррен сам разработал для себя комплекс упражнений. Эти горе-лекари на старой Земле хотели, чтобы он вёл себя так, будто уже обеими ногами стоит в могиле. Чтобы он щадил себя. Вздор! Это же верный способ превратиться в кисель! Уоррен начал свой день с жимов для пресса, а закончил зарядку отжиманиями. И это были энергичные отжимания, чёрт подери, какие и должен делать мужик!

В Клубе он возьмёт себе ещё один двойной кофе. Будет попивать его, слушая, что там ещё выдумал трудяга Бетанкур. По крайней мере, у них есть кофе в этой богом забытой...

Что-то ударило Уоррена по лицу. Он не сразу понял, что происходит. Насколько можно было судить, он налетел на стену. Проклятье! Он совсем не смотрел, куда бежит. Это непростительно, успешный человек всегда и ко всему внимателен.

Стоп. Это была не стена. Это была земля. Уоррен попытался встать, но не смог. В ушах шумел какой-то звук, словно водопад. Он становился всё громче и громче. Уоррен слышал стук своего сердца за шумом, но стук был нерегулярным. Он был прерывистым, каким-то бессвязным.

Дьявол! Похоже, эта чёртова Селестия уснула на работе и уронила солнце. Стало совсем темно. Кто только доверил этой проклятой пон

* * *

— Это несерьёзно! — Николай Астор ткнул указательным пальцем в гигантскую фигуру. — Мы все знаем, как долго живут ваши пони! Три сотни лет! Вы издеваетесь?

Селестия, принцесса Эквестрии, Диарх Солнца, сидела на золотом с обивкой пьедестале. Чего бы Стефан Бетанкур ни планировал для этого совещания, оно было полностью забыто в волне возмущения, которое охватило мужчин Добрых Семей. Они призвали Селестию в соответствии с четвёртым параграфом второго раздела Ковенанта. Принцесса явилась перед ними, как и ожидалось. И, разумеется, в строго установленный срок. Что-что, а законы принцесса-эквиноид блюла совершенно неукоснительно.

Николай ждал, нетерпеливо притопывая ногой. Необъятное белое существо вздохнуло.

— Господин Астор, когда обсуждались детали Ковенанта[1] между Эквестрийской Диархией и правящими семьями Земли, важнейшим поставленным условием было то, что каждый член Добрых Семей должен "во всех смыслах и во всех отношениях, за исключением требований специально оговоренных в Приложении Б, полностью и безраздельно оставаться человеком, что определяется как представитель вида Homo sapiens sapiens с планеты Земля, как он известен на момент подписания соглашения, и ни в каком отношении не должен быть изменён, видоизменён, преобразован, реконструирован, модифицирован или трансформирован, за исключением минимально требуемых изменений, необходимых для здорового и успешного существования в пределах Эквестрии".

— Уоррен Ренсселер мёртв! Я сам видел, как он замертво упал прямо на лужайке перед своим домом! Я перевернул его труп, чтобы он не лежал лицом в грязи! — Лицо Николая побагровело, глаза грозили вылезти из орбит.

— И? Я не понимаю, что вы пытаетесь этим сказать, — произнесла вечная принцесса спокойным, расслабленным тоном. — Возможно, если вы прямо укажете причину своего беспокойства...

— Он МЁРТВ! — чуть ли не прокричал Астор. Почему эта инопланетная туша никак не может понять очевидное?

— Я думаю, Николай пытается сказать, что нас очень смущает тот факт, что кто-то из нас почил от чего-то столько прозаичного, как сердечный приступ, находясь в мире магии, где даже самый обычный пони... — Корнелий Вейрхаузер произнёс это слово так, будто речь шла об элементе "Бристольской шкалы стула", — ...живёт втрое дольше, а некоторые... — он многозначительно посмотрел на принцессу, — ...гораздо дольше этого. Такое едва ли можно назвать справедливым.

Мужчины, собравшиеся в зале, а их было около сотни, согласно загомонили. Принцесса Селестия молча сидела, терпеливо дожидаясь, когда волнение успокоится.

— Я сожалею о вашей утрате, искренне сожалею. — Один из Королевских Гвардейцев на мгновенье прервал принцессу, прошептав ей что-то на ухо, затем отступил назад. — Но факт заключается в том, что человек по имени Уоррен Ренсселер жил и скончался, будучи человеком, которым так настоятельно хотел оставаться. Я в точности выполнила условия Ковенанта, вплоть до мельчайших деталей. Условия, в составлении которых вы сами принимали участие и на которые вы все согласились.

— Селестия! — Альберто Фонтбона выступил вперёд и поднял руку, чтобы его заметили. — Принцесса. — Губы Альберто расплылись в любезной улыбке. — Ваша великая сила перестроила нас, клетка за клеткой, в людей, способных жить в вашей вселенной! Масштаб такого деяния трудно переоценить — перевоплотить живого человека в магической материи! Некоторые могли бы назвать вас богом!

Принцесса немного нахмурилась.

— Я есть и всегда буду вашей принцессой. Я выбирала свой титул с величайшей осторожностью и не потерплю, чтобы меня называли ничем большим. — Её глаза сверкнули, остановившись на Фонтбоне. — И ничем меньшим.

— Разумеется, моя принцесса. — Альберто Фонтбона изящно поклонился. — Но бьюсь об заклад, что существу, подобному вам, не составит никакого труда вернуть Уоррена назад, куда он сейчас ни отправился. — Альберто вновь улыбнулся. Другие мужчины закивали, уловив, к чему он клонит. — Быть может... быть может, мы могли бы прийти к новому соглашению, такому, которое...

— Уоррен никуда не отправился. Его тело лежит в соседней комнате, где вы его и оставили. Для меня и правда не составит труда устранить ущерб, понесённый его телом, перезапустить его механизмы и заставить его очнуться. — Принцесса оставалась внешне спокойной, но в её взгляде появился лёд. — Тем не менее, вскоре после этого он умрёт опять, и умрёт снова, если процедуру повторить. Говоря просто, он достиг конца своего срока службы. Чтобы продлить его жизнь сколько-нибудь осмысленным образом, мне потребуется изменить сами внутриклеточные механизмы, посредством которых работает его плоть. Он больше не будет считаться человеком в строгом соответствии с условиями Ковенанта. Я связана Ковенантом, а потому то, что вы очевидным образом предлагаете... — Прицнесса обвела всех присутствующих взглядом. — ...будет являться грубейшим нарушением нашего договора.

Это было совсем не то, что мужчины из клуба Мулескиннера хотели услышать, по залу вновь прокатился ропот.

— А теперь, прошу меня извинить, но я вынуждена уйти. Другие дела требуют моего участия. Я откликнулась на ваш призыв и теперь вынуждена удалиться. — Принцесса поднялась с подушек и приготовилась идти, оставив своё золотое сидение на попечение почётного караула.

— СТОЙТЕ! — вновь прокричал Николай. — Уоррен... Уоррен ведь в вашем... понячьем раю, так? Он ведь не просто исчез, он в вашем... посмертии, или как его там называть, верно? — Его голос звучал отчаянно, почти умолял.

Принцесса в очередной раз вздохнула. Вздох показался всем немного печальным.

— Мистер Ренсселер жил и умер, полностью оставаясь человеком, в точности как и написано в...

— Но вы нас изменили! — Николай был почти что в слезах, что заставило нескольких других мужчин смутиться. — Вы лично конвертировали всех и каждого из нас в эквестрийскую материю, вы лично пересобрали нас из магических частиц, чтобы мы могли жить как люди, чтобы нам не пришлось становиться пони! В этом же был весь смысл! Мы теперь состоим из того же вещества, что и пони, вот почему мы можем жить здесь!

Селестия и правда выглядела печальной. Теперь каждый мог это видеть.

— Верно, Николай Валери Астор. Каждый из членов правящих семей Земли состоит теперь из эквестрийской материи. Я была очень осторожна, воссоздавая каждого из вас. Все вы остались в точности такими, какими были тогда, когда состояли из атомов вместо двеонов. За исключением изменившегося материала, а также небольшого, оговоренного в Ковенанте изменения, касающегося вашей способности к насилию, как указано в Приложении Б, вы целиком и полностью остаётесь людьми. Я не меняла вас ни в каком отношении, кроме тех, что явно указаны в Ковенанте.

Николай упал на колени прямо на деревянный пол, лицо его стало бледно, взгляд потух, как у человека потерянного и лишённого всякой надежды.

— Я очень сожалею о вашей утрате. — Принцесса наконец-то смогла уйти. Уже проходя сквозь широкие двери Мулескиннера, она остановилась и оглянулась назад: — Я в точности следую каждому написанному в Ковенанте слову. Пожалуйста, помните о Разделе Шесть. — И с этими словами Властительница Солнца скрылась из виду.

В соответствии с положениями Ковенанта, её нельзя было принудительно призвать на протяжении всего следующего года.

— Раздел... шесть. — Николай выдохнул эти слова вместе с последним вдохом, остававшимся в лёгких, затем сделал новый.

— Он просто... умер. Верно? — Форрест Арно отступил назад, как будто хотел удалиться от собственных мыслей. — Просто... мёртв. Как на Земле. Мёртв. Просто... мёртв.

— Раздел шесть. — Николай поднялся с пола на негнущихся ногах. — Репаративная трансформация в эквестрийскую форму.

— Зелье здесь не сработает. Ей придётся делать это вручную, как в тот раз, когда она пересобирала нас, чтобы мы могли жить здесь. — Альберто пригладил лысеющую макушку. — Понификация.

— Вкопытную. — Николай разгладил морщины на бруках. — Не вручную. Вкопытную. Так они тут говорят.

— Да что за чертовщина с вами творится? — наконец заговорил Стефан Бетанкур. — Ренсселер умер не лучше и не хуже, чем любой человек, который ходил по Земле до него! Земли больше нет, но он всё равно умер человеком. Вы все становитесь вялыми и мягкотелыми, как эти плюшевые пони! Встряхнитесь! Мы избранные Земли! — Бетанкур вышел на то место, где перед этим сидела Селестия, и встал там, пытаясь стать новым центром внимания. — Вот почему я вас сегодня собрал. Смерть Ренсселера лишь подчёркивает настоящую проблему, а она состоит в том, что мы потеряли способность размножаться!

Но слова Стефана пролетали мимо их ушей. Каждый человек, каждый бывший промышленный магнат с исчезнувшей Земли, был теперь погружён в своё горе. Многие молча стояли, поглощённые мыслями и эмоциями, некоторые открыто плакали.

— Вот что она имела в виду. Я никогда не обременял себя вещами вроде магической души, пока жил на Земле. Идея-то смехотворная, простая сказка для народных масс. — Николай утёр рукой лоб. Он оказался холодным и влажным от пота. Слова выходили медленно, словно во сне. — Но затем... даже когда Селестия показала нам правду... я всё равно... о боже... смерть для нас всё ещё смерть! Вот что она имела в виду, говоря, что мы целиком остаёмся людьми...

Стефан Бетанкур нахмурился. Похоже, никто тут не собирался слушать о невозможности рождения новых людей.

* * *

Петра воспользовалась шумом развернувшейся громкой дискуссии, чтобы выйти из шкафа, где она до этого пряталась. Вход в Мулескиннер был строго-настрого запрещён для женщин и детей, за исключением последних дней недели — Селестений, когда мужчины могли привести на ужин своих жён. Петра совершенно не хотела, чтобы её поймали. Но в Мулескиннере была самая лучшая кладовая во всей Человечьей Масаде, и когда приходила новая партия припасов, для неё всё отбирали в первую очередь.

Погода часто бывала жаркой на этой стороне Кантерлотской горы. Причина крылась в банановой плантации, на которой жили Плантаня и Крем. Пегасы держали всю эту область в поясе вечного лета. Здесь никогда не бывало осени, никогда не было зимы. Дождь иногда проливали, конечно, но даже дождь здесь был тёплым. Мать говорила, что здесь совсем как в тропиках на Земле.

С приближением обеда Петре захотелось предложить своим новым друзьям (её самым первым друзьям, если быть точным) какое-нибудь особое угощение. Плантаня рассказывала ей о том, какие кушанья она ест каждый день, и Петра обнаружила, что очень завидует маленькой пони. Эквестрийцы, конечно же, ели траву и сено, злаки и овощи, но они также могли есть сколько угодно сладкого без малейшего вреда для здоровья. Они могли бы питаться тортами, пирожными и конфетами все дни напролёт и никогда не болеть, как болели бы на их месте люди. Некоторые пони именно так и делали — каждый день на протяжении всей своей долгой и здоровой жизни.

В Мулескиннере всегда были самые замечательные десерты. Мать иногда приносила часть своего селестеньского ужина, чтобы угостить Петру. Если верить ей, в Клубе были целые полки, забитые вкуснейшими лакомствами. Они даже ничего не заметят, если кое-что из этого забрать на доброе дело.

С появлением Плантани и её маленького кролика Петра начала чувствовать, словно что-то внутри неё разрывается на части. Её переполняли чувства, которые просто трудно было удержать внутри. Она уже сделала самое ужасное, что только можно вообразить — впустила пони в свою комнату. Она попыталась сохранить присутствие пони, и маленького кролика, в тайне от матери и отца, и это в самом деле ей удалось! В Эквестрии не было камер, не было "шпионских глазков" и агентов отца, прятавшихся в тенях. В первый раз за всю свою жизнь Петра осознала, что у неё действительно есть своя собственная жизнь, которая принадлежит ей и никому ещё.

Она никогда не осмеливалась идти против воли своих родителей. В общем-то, это было и невозможно. Но теперь здесь, в Эквестрии, невозможное становилось возможным. Петра чувствовала страх, волнение и тревогу, каких не знала никогда в жизни. От осознания того, что всё, что она делает, не подвергается пристальному наблюдению и изучению, у неё чуть закружилась голова. Это было трудно принять. Она обнаружила, что постоянно осматривается в поисках маленьких линз или крохотных чёрных точек, которые уже привыкла воспринимать как вездесущую примету своего мира. Не было и нарочито непримечательных мужчин и женщин, дежуривших поблизости, сменяясь по часам.

Петру Бетанкур наконец озарило, что впервые за всю свою жизнь она живёт совершенно сама по себе, как самостоятельная личность, а не как дочь Стефана Альбрехта Бетанкура, генерального директора человечества.

Трижды она чуть было не повернула назад на пути к Мулескиннеру. Она была совершенно уверена, что за следующим деревом прячется агент. Но когда она решалась подойти ближе и посмотреть, там оказывались только кусты и ветки. В это было почти невозможно поверить. В первый раз в своей жизни Петра знала, что она действительно... свободна.

Именно там, стоя позади дерева, Петра и увидела, как какой-то человек выбежал из чёрного хода своего дома. Дом был не очень большим, так что человек явно не являлся одним из членов внутреннего круга. Скорее всего, он был главой одной из младших Семей. Даже среди их маленького сообщества выделялись сообщества поменьше, всё в соответствии со статусом и влиянием, которыми его члены обладали на Земле.

Человек обежал дом, а затем просто... упал. Человек упал и не шевелился, и не пытался встать.

Петра уже хотела подойти к нему и спросить, почему он так странно себя ведёт, но тут к человеку, лежавшему на земле, подбежали ещё несколько людей и начали суетиться над ним. Один перевернул его на спину. Другие стали щупать его шею и запястья и прикладывать ухо к груди. Ещё один взрослый начал делать глубокие вдохи и целовать человека снова и снова. Наконец они бросили свои занятия и просто стояли вокруг упавшего человека, глядя на него.

К тому времени прибыло ещё больше взрослых, они взяли упавшего человека и понесли его прочь. После этого Петра смогла выйти из-за дерева и добежать до клуба Мулескиннер. Упавшего человека тоже несли туда.

Это оказалось большой удачей. Взрослые были так заняты человеком, который упал, что у боковой кухонной двери совсем не было людей, и сама кухня тоже оказалась пуста. Большая часть здания была пуста, потому что все взрослые пошли смотреть на упавшего человека.

В кухне Петра нашла удобный пустой мешок. Раньше в нём хранили рис, а скоро он будет полон вкусных угощений для Плантани и Крем.

Петра нашла чудесные шоколадные рулетики, нисколько не пачкавшиеся и легко помещавшиеся в её мешок. "Ах, как жаль, что у меня нет маленькой чёрной маски! В последнее время я стала такой ужасно непослушной. Теперь вот ещё и взялась за кражу!" Набивать рулетиками мешок из-под риса было, пожалуй, самым волнительным и опасным приключением в жизни Петры. Несколько раз она невольно озиралась в поисках скрытых сенсоров или шпионских насекомых с искусственным интеллектом. Но ни единого металлического паучка не было видно.

Когда ей попалась полка маффинов с тыквенными семечками, и она стала складывать их в мешок, Петра начала опасаться, что её сердце вот-вот выпрыгнет у неё из груди. Ей пришлось присесть на минутку, просто чтобы прийти в себя. Большую часть своих тринадцати лет она жила с постоянным осознанием, что каждое её действие или поступок находится под неусыпным надзором. За ней постоянно следили, наблюдали и присматривали, и ничто, чего бы она ни делала, не могло считаться её собственным. Каждая деталь её жизни, пусть даже самая личная, была доступна для изучения её родителями. Всё это пристальное наблюдение служило как тому, чтобы защитить её от опасностей, так и тому, чтобы вылепить из неё настоящую наследницу династии Бетанкур.

Пока Петра сидела, пытаясь успокоиться, она стала вслушиваться в голоса, доносившиеся из-за стены. Взрослые в главном зале, который сообщался с кухней для проведения больших ужинов, говорили всё более взволнованно.

Внезапно Петра услышала самый дорогой, самый прелестный голос, какой она когда-либо слышала в жизни. Принцесса была в большом зале. Принцесса Селестия была рядом!

Петра пробежала половину расстояния до двери, прежде чем успела схватиться за край стола. На мгновение она почувствовала, как её тело борется с самим собой, пытаясь побежать дальше, и только крепкая хватка удерживает его на месте. Желание побежать к принцессе, её принцессе, было ошеломляющим.

Целых полгода принцесса была её постоянно спутницей, как и для всех членов Добрых Семей, молодых и старых. Полгода принцесса пела ей, рассказывала сказки, смеялась с ней, играла. Принцесса была больше, чем другом, больше, чем просто няней, несмотря на то, что Петра сказала Плантане.

Целых полгода, впервые за всю свою жизнь, Петра ощущала, что её по-настоящему искренне любят.

Когда взрослые уступили, когда они достаточно насмотрелись на то, чем на самом деле является мир, когда Добрые Семьи наконец подписали Ковенант между Землёй и Эквестрией, который разрешал построить Бюро Конверсии, чтобы спасти всех обречённых простолюдинов Земли, Селестия ушла. И хотя принцесса была предельно ласкова и добра, объясняя ей причины, её уход стал самым ужасным и травматичным событием в жизни Петры.

После нескольких месяцев лечения, после искусственных кормлений и бесконечного шквала психиатров и терапий, после бесчисленных ухудшений на протяжении года, Петра постепенно вновь обрела способность существовать. Она вернулась к своей жизни под круглосуточным надзором. Она учила уроки и говорила вежливо, высказывая правильные мнения и суждения, которых от неё ожидали.

Единственным её утешением, единственной вещью, которая позволяла ей снова существовать, была её голопрограмма. Только по этой причине отец вообще разрешал ей её смотреть. Программу она впервые увидела в больнице, куда её доставили после очередного ухудшения. Она как раз лежала на койке с трубкой для искусственного кормления в горле, уставившись пустым взглядом в головизор, когда начался первый эпизод "Мне бы в пони".

Программа была пропагандистским реалити-шоу, устроенным одним из отделов Мирового Правительства, чтобы продвинуть понификацию в массы. Похождения молодой двупровской девушки в Бюро Конверсии совершенно захватили воображение Петры. Саншайн Лафтер — девушка уже успела выбрать себе понячье имя — а потом и Роуз Вейл, её подруга-новопони, которую Саншайн встретила в Бюро, стали самыми лучшими друзьями Петры или самым близким, что у неё когда-либо было, к настоящим друзьям. Каждый раз, когда она вставляла ромбол в проигрыватель, её друзья вновь были с ней, проживая жизнь, о которой Петра могла только мечтать.

Снова и снова она пересматривала каждый эпизод "Мне бы в пони". Она смеялась каждый раз, когда Саншайн начинала дёргаться, ожидая, когда же её наконец вызовут в конверсионную. Она вздыхала каждый раз, когда Саншайн и Роуз признавались друг другу в любви. Она запомнила имена всех и каждого членов маленького завтракового клуба, который образовался, когда Саншайн наконец-то стала пони. Для Петры её голопрограмма была настоящей жизнью, единственной вещью, благодаря которой жить день за днём и вести себя "как подобает Бетанкуру" было вообще возможно.

Когда пришло время переезжать в Эквестрию вместе со всеми остальными Добрыми Семьями, Петра возликовала от радости!

Именно тогда она была жестоко избавлена от её постоянной фантазии, её заветного желания. Ей говорили об этом раньше, но она просто не могла этого принять. В конце концов отец сделал всё кристально ясным.

Ни один из членов Добрых Семей не будет понифицирован. Это удел плебеев, отребья, низших слоёв общества. По-настоящему важные люди, цвет человеческой расы будут удостоены личного внимания принцесс. Каждый из членов трёхсот истинных семей пройдёт прямую реконструкцию из эквестрийской материи. Процесс был трудоёмким даже для самих правительниц Эквестрии, но в конечном итоге, когда миллионы беженцев с Земли стали простыми пони, элита осталась настоящими людьми.

Петру отдали для реконструкции принцессе Луне. Она потребовала, чтобы её отвели к Селестии, и закатила настоящую истерику. Наконец, растрёпанная и с опухшими от слёз глазами, Петра упала на колени и взмолилась, сложив руки у груди, чтобы её вместо этого превратили в пони.

Тогда отец ударил её по лицу — единственный раз, когда он делал это при посторонних. Принцесса ночи была шокирована, но её связывал долг. После этого Петра стала вялой и ко всему безразличной. Она стояла молча и с опустевшим взглядом, пока тёмная принцесса заменяла каждую частичку её тела частицами эквестрийской материи. Целый час стояла она так, чувствуя себя лишённой всяческой надежды. Она даже почти не обратила внимания, когда принцесса объявила, что закончила над ней работу, и, ничего не сказав, позволила увести себя прочь.

Последним, что она помнила из своей реконструкции, было то, как отец кричит на принцессу, но за что — она не могла вспомнить.

Селестия была прямо за дверью кухни.

Петра постепенно овладела собой, и её ноги перестали пытаться побежать сами собой. Это было бесполезно. Чего она могла бы достичь, если бы выбежала в главный зал? Селестия не захотела её видеть в тот раз, когда это было важно, а теперь уже слишком поздно. Она осталась человеком. Она никогда не сможет стать пони — отец очень ясно дал ей это понять. Сыворотка понификации не сработает ни на ком, кто уже состоит из эквестрийской материи. Земли больше не было, а с ней и всех Бюро, да если бы даже они и были, то Петра могла бы выпить хоть целое море сыворотки, и это ровным счётом ни к чему бы не привело.

Единственные среди всех жителей старого мира Добрые Семьи остались и всегда будут оставаться людьми.

Петра вздохнула. Поздно было об этом горевать.

Но услышать голос принцессы всё равно было так чудесно. Петра вслушивалась в сладкие звуки своей любимой принцессы, вспоминая те драгоценные полгода, и свою коллекцию "Мне бы в пони" на ромболах, и...

Теперь говорили двое мужчин. Голос одного из них казался тощим и хилым, голос другого был рокочущим и глубоким. Похоже, тот человек, который упал, на самом деле... умер. Петра никогда раньше не видела, как кто-нибудь умирает. Это было так странно. Тот человек просто упал и больше ничего.

Голоса двух мужчин звучали странно. Он были расстроены, но не по какой-то причине связанной с тем беднягой, который упал. Двое мужчин беспокоились за себя.

Петра подкралась ближе к стене, чтобы лучше слышать их разговор.

— Раздел шесть. — Послышался шорох ног по полу, затем тощий человек заговорил снова: — Репаративная трансформация в эквестрийскую форму.

— Зелье здесь не сработает. Ей придётся делать это вручную, как в тот раз, когда она пересобирала нас, чтобы мы могли жить здесь. — Последовала пауза, прежде чем рокочущий голос добавил: — Понификация.

Из глаз Петры брызнули слёзы, но она шлёпнула себя по лицу, и слёзы прекратились.

Пока в зале продолжался разговор, Петра начала методично набивать мешок так быстро, как только могла. В ход пошли не только пироги и пирожные, но теперь и овощи, хлеб, сыр и фрукты. В кладовой стояли бутыли с сидром, и она решила, что может унести с собой одну, в дополнение к уже довольно плотно набитому мешку.

Петра быстро и тихо подошла к двери, через которую попала на кухню, и осторожно выглянула наружу, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет.

Ах, появление пони Плантейн и крольчишки Крем сделало её такой непослушной. Но отец и мать были гораздо более непослушными, чем она могла и мечтать. Они были больше, чем просто непослушны. Они врали.

Петра приоткрыла дверь и выскользнула из клуба Мулескиннер.

Когда после слов двух мужчин из её глаз брызнули слёзы, в тот самый миг, когда она хлопнула себя по лицу, Петра вспомнила, почему отец кричал на принцессу Луну. Она затолкала это поглубже в память, потому что отец и мать даже слышать об этом не захотели бы. Петра вспомнила слова Луны — слова, которые довели её отца до крика.

"Утри слёзы, маленькая! Внемли нам, ибо то, что содеяно сегодня, не обязано таким оставаться навеки! Приди к нам, когда минует твоё совершеннолетие, и буде желание твоё останется прежним, то в пони мы с радостию тебя претворим!"

Петра предполагала, что отец, в соответствии с его ценностями, мог бы посчитать, что она была довольно непослушной сегодня.

Но вот теперь Петра твёрдо решила: придёт ночь, и она станет абсолютно, безоговорочно злой.

## Глава четвёртая: Очень непослушные детки

Это был Золотой Век Человечества.

Девятнадцать миллиардов людей жило на Земле, и каждый из них был накормлен, напоен и имел кров. Ещё никогда в истории не было ни одной такой популяции, ещё никогда даже большая часть людей не отправлялась каждый день в постель на сытый желудок, не говоря уже обо всём человечестве.

Война стала предметом прошлого. Армии больше не маршировали по полям земли, нации не сталкивались в противостояниях, ибо больше не было стран и не было флагов. Сществовало только Мировое правительство, возникшее из слияния самых могущественных транснациональных корпораций, принадлежавших старейшим и могущественнейшим семьям. По правде сказать, они всегда правили, пускай и только из теней, но теперь, с падением мировой экономики, они могли выйти на свет и делать открыто. Когда случился Великий Коллапс, мир не погрузился на долгие годы в варварство — вместо этого Добрые Семьи взяли бразды правления на себя и восстановили покой и порядок.

Но у достижения Золотого Века тоже была своя цена.

Постоянная борьба за власть, за богатство, за политическое влияние превратила Землю в умирающую планету. Нефть кончилась, радий кончился, благородные металлы были растрачены, запасы неблагородных — истощены. Большая часть планеты представляла собой пустыню, местами переходившую в смертельно отравленные зоны. Почти все растения и животные к тому времени вымерли, а океаны посерели, лишившись жизни. Даже для попытки покинуть планету и отправиться к звёздам было уже слишком поздно.

Но Человек, вечно изобретательный, всегда бойкий на ум, поставил всепланетное вымирание под временный контроль.

Нанотехнологии, машины размером с вирусы или менее, передвигали молекулы, словно игрушечные кубики, и придавали материи любую желаемую форму. Органические отходы снова превращались в еду, рассеянные в окружающей среде металлы постепенно возвращались в оборот. Вода мёртвая очищалась и становилась питьевой в колоссальных объёмах, которых хватало разраставшемуся населению.

Золотой Век пришёл, но прибыл он на умирающую планету, где большинство людей по-прежнему жило в нищете, но только накормленные, напоенные и по большей части в добром здравии. И всё же этому не суждено было длиться вечно. Урон, нанесённый Земле, был непоправим, и лучшие умы человечества рассчитали, что людям осталось жить никак не более трёх поколений. После этого срока больше не останется никого.

Но вот одним тёплым апрельским днём (они все теперь были тёплыми, даже в убежище сильных мира сего в Антарктиде) посреди северной части Тихого океана возникла десятиметровая жемчужина. Это было начало столкновения двух вселенных — Мундиса и Эквестрии. Жемчужина являлась гиперпространственной сферой, лежавшей на пересечении двух миров, и чем больше становилось сечение одной вселенной в плоскости другой, тем больше и больше разрасталась сфера, одной половиной погружённая в океан.

После того, как эквиноидная принцесса возникла в небе над каждым городом, каждой фавелой и разрушенной аркологией, после того, как она поведала им о масштабах межпространственной катастрофы и предложила людям обречённой Земли убежище в её собственных владениях, последние отставные генералы пришли к главам Добрых Семей и представили им своё видение ситуации.

Это вторжение, сказали они. Это зелёные пришельцы атакуют, это красная зараза опять вздумала наступать. Это страшный суд, и антихрист, и жёлтая угроза, и орды Чингисхана, и племена краснокожих, а значит пришло время поставить фургоны в круг и сыграть в ковбоев ещё раз.

И Добрые Семьи разделились. Половина из них увидела щедрость и сострадание предложенного людям спасения, а половина увидела обман, потому что это мог быть только обман, всю историю был только обман, и ничего другого просто быть не могло.

К тому времени Стефан Альбрехт Бетанкур завоевал место генерального директора корпорации Человечество. Это был его час, и он сделал свой выбор, опираясь на всю полноту человеческой истории. Вскоре океан закипел, а небеса над жемчужиной в море запылали.

Но Эквестрия — не Земля, и её история — не человеческая история. Решение Бетанкура было принято из неверных посылок.

Всюду, куда бы он теперь ни пошёл, Стефан Бетанкур шёл в компании. Он был в компании когда спал, он был в компании когда справлял нужду в туалете. Всюду, куда бы он ни направился, она шла следом. Селестия. Принцесса Эквестрии, диарх солнца. Он видел её, но не мог к ней прикоснуться. Она проходила прямо сквозь стены, столы и стулья, как будто тень из былых времён. Он мог её слышать, а она его, и ей было о чём рассказать.

Каждый из членов Добрых Семей получил по своей Селестии. Только они могли видеть проекции принцессы, и когда несколько людей собирались вместе, комнату наводняли пони-призраки — все восьми футов ростом, все лучезарные, все Селестии. По одной на каждого младенца, каждого ребёнка и каждого взрослого в семье.

Для детей Селестия стала ожившей сказкой, и дети горячо убеждали своих родителей довериться эквестрийской правительнице.

Но для взрослых Селестия была горькой правдой и суровой реальностью. Она подарила им самое ужасное из проклятий — способность видеть то, что видит она, и то, что они видели, было ужасно.

Стефан Бетанкур смотрел на свои руки, когда мыл их в раковине, и видел, что они прозрачны и пусты. Благодаря проклятию Селестии он мог видеть, если пожелал, глазами бога. Он мог заглянуть в самые атомы, составлявшие его плоть, видеть протоны и нейтроны, кварки и суперструны.

Новое зрение Добрых Семей на протяжении нескольких месяцев подвергалось тщательному исследованию и проверке. То, что они видели, было правдой, это можно было задокументировать и доказать. Взрослые могли видеть молекулярные механизмы, обеспечивавшие работу их клеток, наблюдать, как неустанно тикают часы, отмеряющие их жизнь, видеть то, о чём учёным приходилось только мечтать.

Правящий класс Земли получил способность видеть реальность такой, какая она есть. В сущности, они не могли перестать видеть её. И куда бы они ни обратили свой взгляд, везде им представали только молекулы, атомы и пустота. Вселенная и правда оказалась чисто материальной, лишённой бога, духа и души. Всё было таким, каким и рисовала его наука: механическое, бессмысленное, случайное упорядочение частиц посреди огромного бесчувственного хаоса.

Но они увидели и кое-что ещё.

Теперь они могли взглянуть за грань вселенной, в которой жили, и там, за гранью Мундиса, оказались бесчисленные другие миры. Большинство из них были так же угрюмы и пусты, но в некоторых кипела жизнь. Эти вселенные буквально разрывались от жизни, настоящей жизни, а настоящая жизнь была магией. У настоящей жизни были и дух, и душа, и смысл, и предназначение. Ближе всего к ним находилась вселенная Эквестрии, нависшая, словно грузовик, движущийся к неминуемому столкновению с Землёй. Когда Эквестрия промчится, Земли не станет, а вместе с ней всех людей и всех существ материальной природы.

Это было чудовищно. Знать, видеть наверняка и без всяких сомнений, что смерть — это навсегда, и только забвение ждёт впереди. Что всё сущее действительно всего лишь случайность. Что со всех сторон тебя окружают бесчисленные вселенные, где жизнь — настоящая жизнь — живёт, и любит, и резвится, не зная конца.

Стефан Бетанкур провёл всю свою жизнь в накоплении. Все Добрые Семьи жили ради того, чтобы копить. Накопление материальных ценностей и социальной власти было их целью, их религией, их предназначением. И вот теперь они узнали, что по космическим меркам они — беднейшие из бедняков. Это осознание уязвляло. Оно жгло их. Оно распаляло в них гнев.

Но всё равно они не могли понять мотивов принцессы. Это было выше их понимания — как можно давать, ничего не ожидая взамен. Жизнь — это бизнес, а бизнес не терпит работы себе в убыток. В мире никогда и ничего не бывает вдосталь, и только тот, кто контролирует ресурсы, контролирует жизнь. Предложенное Селестией спасение просто не могло не быть какой-то уловкой.

Так что они собрались вместе и придумали свою уловку в ответ.

Ковенант был написан их самыми лучшими, самыми изворотливыми мастерами логики и юриспруденции. Если им суждено было переселиться как жалким беженцам в Эквестрию, то будь они прокляты, если согласятся на простую жизнь. Добрые Семьи были настоящим цветом человечества, они заслуживали большего. У них будет своя собственная крепость с дворцами и поместьями, распределёнными в соответствии с рангом и положением. Они не будут знать недостатка в богатстве и ресурсах. Они сохранят свои противостоящие пальцы и драгоценные человеческие формы. Они останутся хитроумными приматами и не превратятся в мычащих скотов. В мире простых пони они будут и навсегда останутся единственными настоящими людьми.

А через это они со временем поднимутся опять. И будут править. И когда этот день настанет, принцесса покориться им, как покорялись бесчисленные короли и королевы до неё. Что было на Земле, то будет и здесь, в Эквестрии.

Принцесса, конечно, воспротивилась, как они и предвидели, и тогда они взяли в заложники сразу всех простолюдинов Земли. Не будет никакой понификации, покуда она не исполнит их требований. Правки и изменения вносились в Ковенант ежечасно, передаваясь между принцессой и главами людей, пока наконец виртуозные мастера закона не дали Семьям знак, что те имеют преимущество. И вот документ был подписан, и это заложило основу для создания первого Бюро Конверсии.

В тот момент Стефан Бетанкур посмеивался про себя. Они побили принцессу-пони в её собственной игре. Они и правда были очень и очень умны.

* * *

— Она настоящая. Прям как ты и сказала! — Эшер Брин удивлённо глазел на маленькую каштановую кобылку с жёлтой гривой. — Я-то думал, ты просто сделала себе плюшевую. А она делает трюки?

Серафина, Мило, Айла и Оливер тоже стояли и смотрели с недоверчивыми выражениями на лицах. Серафина улыбалась, но как-то неуверенно, Айла казалась растерянной, Мило стоял, прислонясь спиной к стене, а Оливер, казалось, был готов вот-вот заплакать, но от какой именно эмоции — было совершенно невозможно сказать.

— Её зовут Плантейн, и она не делает трюки. Она пони, а не домашнее животное. — Петра оскорбилась за подругу и за себя тоже. Она уже жалела, что позвала Эшера. — И конечно она настоящая. Я бы не стала врать.

— Извините, мисс пони... — Оливер был тучным мальчиком, и волосы у него были излишне длинными. Его мать являлась самым низкопоставленным из членов правящих семей Земли. Петра никогда прежде с ним не разговаривала до этого дня, но она специально разыскала его в первую очередь. Если уж она собиралась стать очень, очень непослушной, стоило нарушить все правила, какие только получится.

— Плантаня. Зови меня просто Плантаня! — Поняшка улыбнулась, затем склонила голову и тронула мордочкой свою длинноухую спутницу. — А это Крем!

Оливер опустился на колени, громко бухнушись ими в пол спальни. За окном высоко в тёмном небе стояла луна.

— Я однажды видел одну пони, — произнёс Оливер словно в каком-то трансе. — Её звали Джуэл Стар, и она показала нам с мамой, куда нужно идти, чтобы догнать остальных, когда мы сошли с корабля.

Плантаня улыбнулась:

— Как интересно. Теперь ты встретил ещё одну!

Она слегка поклонилась, поджав одну переднюю ногу к телу.

— Меня зовут Оливер, Оливер Закс. И мне кажется, что вы очень хорошая. — Оливер откинул чёлку с глаз пухлой ручкой и, сияя, уселся на пол совсем.

— Ты пони-мальчик или пони-девочка? — спросил Эшер, хмуро поглядев на Оливера. Этого рохли вообще не должно было тут быть. Это поместье Бетанкуров, а Оливер — практически простолюдин, да и вёл он себя соответственно.

Плантаня удивилась:

— Я кобылка! — Эшер всё равно непонимающе смотрел на неё. — Пони-девочка. Ты правда не можешь различить?

— Для меня вы все на одно лицо. — Эшер отступил назад и опёрся спиной на балку, сложив руки на груди. Встреча с обычной пони, похоже, не очень-то его впечатляла.

— Я помню Селестию. Она сказала, что весь мир здесь населён пони. А ещё, что они все добрые и будут со мной дружить. — Айла была из среднего круга и держалась особняком. Другие дети считали, что она немного заторможенная. — Ты... ты будешь со мной дружить?

Плантаня засмеялась и помахала хвостом.

— Конечно, я с радостью буду с тобой дружить... эм...

— Айла. Меня зовут Айла. — Айла Драги покрутила пальцем, накручивая на него локон вороных волос, и смущённо потупилась. — Я... я надеюсь, что буду такой же красивой как ты, когда стану пони.

— Ты уверена, что мы сможем вырваться? — спросил Мило Кэмерон, повернувшись к Петре. — Я даже думать не хочу, что со мной сотворит отец, если нас поймают.

— Если боишься, нечего было и приходить. Никто тебя не заставляет, — раздражённо ответила Петра. Мальчишки — такие трусишки. — Но это скорее всего твой единственный шанс стать пони, так что на твоём месте я бы его не упускала!

— Я непременно пойду, Мило. — Серафине Оланд было пятнадцать, что делало её самой старшей. Но она при этом была довольно низкой для своего возраста, так что другим детям было сложно воспринимать её всерьёз. — Я никогда не забывала Селестию и её обещание. Не знаю как ты, а я только ждала подходящего случая.

Эшер недовольно глянул на Плантейн:

— Эй, пони. Ты точно уверена, что в стене есть проход?

Плантаня с вызовом посмотрела в ответ:

— А как по-твоему я сюда попала?

Эшер горько усмехнулся.

— Может, тебя впустили. Может, ты тут помогаешь им найти среди нас слабаков.

С Плантани тут же слетела вся свирепость:

— Ч-чего?

— Вам это не кажется странным? — спросил Эшер, обводя всех взглядом. — Один из взрослых откидывается, они призывают сюда Селестию, а теперь у нас тут пони, которая говорит, что в стене есть дыра, и мы все можем просто взять и уйти.

— Селестия... принцесса была здесь? — Петра ещё не успела рассказать Айле обо всём, что видела. Только лишь на то, чтобы собрать всех, кто точно хотел стать пони, уже ушло полночи.

— Что? Ты не знала? — ухмыльнулся Эшер. — Селестия была здесь, прямо тут, в Мулескиннере. Они её призвали, все дела.

— Но... принцесса... она была здесь? — Айла казалась шокированной, грустной, растерянной и изумлённой одновременно. Петру восхитила эта быстрая и замысловатая смена эмоций на её лице.

— Ага. Я же говорю, кто-то сыграл в ящик. Большой переполох устроили. — Эшер уселся на кровать Петры. Может это и великое и ужасное поместье Бетанкуров, но пусть тогда Петра ведёт себя соответственно. Эшер немного попрыгал на постели, просто веселья ради. Дурацкие Бетанкуры.

Оливер наклонился поближе к Плантане:

— Я хочу быть таким же как ты, — прошептал он. — Пожалуйста, отведи нас к Селестии.

Плантаня удивлённо поморгала и кивнула, не зная точно, как на это ответить.

— Хорошо. Мне и самой к Селестии нужно.

— А тебе зачем к принцессе? — удивилась Серафина. Предположение Эшера, что пони может оказаться каким-нибудь засланным агентом-провокатором, обеспокоило её. А беспокоиться стоило не только из-за родителей. Отец Серафины верил, что Селестия намеренно уничтожила Землю и что втайне она ела человеческих детей. Звучало это ужасно глупо, но он ведь всё-таки взрослый.

— Моя мама не хочет, чтобы я была артисткой. Она хочет, чтобы я стала важной пони в Кантерлоте, а я хочу остаться в шоу Счастливых Пони. — Плантаня вздохнула. — Буду просить принцесс об эмансипации. Вот почему я прячусь здесь — тут по пути, а мама ни за что не отважится меня здесь искать.

Серафина кивнула.

— Понимаю. Пожалуй, в каком-то смысле, мы все хотим сделать то же самое.

— А что это... манси... пации? — спросила Айла, сидевшая на полу с Крем Буннэ на коленях. Крольчишке, по-видимому, девочка пришлась по душе, она сама забралась к ней на колени и позволяла чесать себя за ушками.

— Это как развод. С твоими родителями. — Мило провёл рукой по тёмным волосам. — Это ведь не то же, что убежать из дома, верно? Это навсегда. Если мы станем пони, они уже ни за что не возьмут нас назад. — Осознание этого только сейчас по-настоящему настигало мальчика.

— К чёрту отца. — Эшер уронил руки на кровать, сжав их в кулаки. — К чёрту всех наших отцов.

Плантаня дёрнулась от хлестнувших эмоций. Айла уставилась на мальчика, раскрыв рот. Мило беспокойно оглянулся. Оливер слегка съёжился. Петра нервно захихикала, но тут же одёрнула себя.

— А я сомневалась, что ты действительно с нами, — заметила с удивлением Серафина.

Эшер откинулся назад и опёрся руками на кровать.

— О, я хочу стать пони. Я только об этом и думал, с тех пор как... — Голос мальчика дрогнул, и он опустил взгляд на одеяло. — Я просто не хочу, чтобы меня поймали. А ещё... я не хочу, чтобы меня превращала Селестия. Я хочу к Луне.

Петра удивлённо воззрилась на него:

— Что... но почему ты не хочешь к Селестии? Она же... она же Селестия!

Эшер зло посмотрел на неё:

— Ага, и она ушла. Просто взла и ушла. Когда наши родители подписали ту хрень. Она... ушла.

— Так было написано в Ковенанте. Она была обязана, хотя не хотела. Разве она не объяснила тебе этого, прежде чем уйти? — Серафина медленно покачала головой.

Эшер как будто пытался прожечь взглядом дыру в одеяле.

— Она ушла.

— Так, слушайте, все. Если мы собираемся это сделать, то есть пара вещей, которые тоже нужно сделать до этого. — Петра начинала беспокоиться о времени. Надо было успеть сбежать до утра, пока взрослые не начали просыпаться. — И мне нужна ваша помощь, потому что есть жизни, которые требуют спасения, и если мы собираемся стать пони, то пора начинать вести себя как они.

* * *

Грунтас спал в Собачьей Будке вместе со своими семью братьями. Грунтас ведал охотой и забоем животных, так что он считался вожаком стаи. Он спал на верхней койке в самой лучшей комнате. Грунтас работал вторым поваром под началом у Снивелины, так что он спал на нижней койке. Грунтас, Грунтас и Грунтас, поскольку они вместе тянули повозку хозяина, спали на следующих лучших кроватях, тогда как Грунтас и Грунтас, исполнявшие обязанности дворника и кладовщика, соответственно, ютились вместе в последней комнате.

Грунтас же, будучи самым мелким из их помёта, служил у Бетанкуров туалетным работником и возил их навозную тележку. Спал он в специальном сарае, стоявшем в стороне от поместья и от Будки в дальнем конце Бетанкуровых земель. Бетанкуры, будучи Первой Семьёй, заполучили есественное право распоряжаться очень ограниченным и очень секретным запасом мяса Человечьей Масады. Людям не полагалось держать животных для еды.

Селестия включила в Ковенант элементы Pax Equestria — древнего мирного договора между пони, драконами, грифонами, а потом и алмазными псами, который устанавливал границы отведённых им земель, а также определял что, а точнее кого, они могли и не могли есть.

В соответствии с Pax Equestria, только те существа, которые считались злыми, опасными или грозили разрушениями могли становиться объектами охоты для представителей трёх рас. Таким образом, обитатели подземной бездны Тартара, монстры Вечнодикого, а также кошмарные порождения других измерений, рыскавшие на границах эквестрийского пространства, были разрешены для охоты, а пони и все их меньшие братья — нет. В Пакте было сделано несколько исключений для труднодоступных и неблагоприятных для жизни районов: алмазные псы и грифоны могли разводить кроликов в пустынях, а также на холодном негостеприимном севере. Однако в зелёном цветущем крае центральной Эквестрии убийство любых животных было строго-настрого запрещено.

Стефан Бетанкур был не одинок во мнении, что этот запрет абсолютно неприемлем. Хотя им было доступно множество заменителей мяса, лидеры людей не собирались позволять какой-то пони, пусть даже и принцессе, свободно диктовать им могут ли они или не могут есть на завтрак бекон. "У человека есть право есть бекон, чёрт побери!" — таково было общее мнение. И к тому же, люди давно уже успели определить точные границы возможностей принцесс.

В пределах своей вселенной принцессы были богами. Они обладали практически абсолютной силой, но сила эта подчинялась причудливому своду правил. Принцессы могли повелеть континентам сдвинуться со своих мест, воздвигнуть горы, наполнить водой моря, но такие масштабные проявления силы могли запросто стереть всю жизнь в затронутых райнах. Насколько люди могли судить, принцессы лишь единожды использовали всю свою мощь — в самом начале, когда они только создавали свою страну, высвободив её из какого-то ужасного хаотического состояния.

Они сотворили жизнь, и её сходство с жизнью Земли убеждало многих учёных во времена Бюро, что принцессы, должно быть, изучали Землю и создали свои творения на основе того, что видели там. Но жизнь хрупка, и раз создав её, принцессы вынуждены были сохранять мир неизменным, чтобы не уничтожить бессчётное множество собственных детей.

Вдали от Эквестрии, как отметили учёные, принцессы постепенно ослабевали с каждым шагом, пройденным от Барьера — они черпали свою необъятную мощь из своего дома и теряли её на большом удалении. Существовали планы, как можно воспользоваться этим фактом к выгоде людей, но замысел так и не воплотился в жизнь.

Принцессы были могущественны и в самых микроскопических масштабах. Предполагалось, что они опирались на магические программы — заклинания — которые используют логические структуры, чтобы выполнять повторяющиеся задачи. По-видимому, именно так они атом за атомом конвертировали плоть Добрых Семей в двеонную материю.

Единственный уровень, на котором принцессы оказались не всесильны, был уровень повседневных вещей. Существа, способные повелевать солнцем и луной, способные рассыпать по небу звёзды или манипулировать ядрами атомов, были просто слишком сильны, чтобы сохранять полный контроль на уровне людей и пони. Мощь сковывала их, лишала гибкости. Они были слишком могучими, а потому не осмеливались проявлять свою силу в драматических масштабах, подобно богам из мифов Древней Греции. В этом смысле они имели свои пределы — границы, установленные их собственной моралью и состраданием к смертным существам. Другими словами, у них были уязвимые места.

Любое ограничение может стать предметом эксплуатации. Принцессы не отваживались действовать в полную силу, а люди вскоре осознали, что они ещё и не могли всего на свете знать. Принцессы могли сотворить целую вселенную, но не могли увидеть, где пала каждая малая птица. Их можно было обмануть, и от них можно было утаивать секреты.

И было много секретов, которые тщательно утаивались от принцесс.

Открыть загон было просто, заставить свиней и кур вести себя тихо — совсем нет.

— Прошу тебя, Бикатриса, шшшш!

Свиньи представили детям всех по очереди, что отняло ужасно много времени, а когда всем как следует разъяснили идею свободы и побега, все животные страшно разволновались. Свиньи, разумеется, могли разговаривать, а вот куры нет, но они были ужасно эмоциональны. В конце концов Петре пришлось обхватить клюв курицы пальцами, пока та не поняла, чего от неё хотят.

— Простите. Это очень тяжело для нас. Мы уже не надеялись... — Хэмтон вновь зарыдал, а это угрожало тем, что и Катлер с Тур Пьером захлебнуться эмоциями. Спасать разумных животных оказалось гораздо сложнее, чем это выглядело в мультиках. В реальной жизни это было не приключение, а спасение от лютой смерти. Свиньи и куры казались не столько забавными говорящими животными, сколько узниками концентрационного лагеря. Они очень ясно осознавали свою участь, и это очень усложняло всё для детей.

— Добрые свинки! Милые курочки! Послушайте меня! — Петра была уже сыта всем этим по горло, ночь утекала слишком быстро, а они ещё даже не вышли из Масады. — Если вы хотите жить, то сейчас вы должны быть сильными! Больше не должно быть никакой суеты или проволочек! — Петре почудилось, будто внутри неё просыпается её мать. — Мне нужно, чтобы вы вели себя абсолютно тихо и думали только о том, чтобы идти вслед за мной. Никто из вас не должен проронить ни звука. Особенно ты, Бикатриса. Вэттлсворт? Следи за своей несушкой. А теперь идём!

Под хныканье Бикатрисы и всхлипывания Хэмтона, Петра осторожно провела четырёх свиней, двух кур и петуха к дверям сарая. Мило и Оливер стояли наготове с одеялом Петры и верёвкой, чтобы спеленать и связать Грунтаса-младшего, если тот вдруг проснётся. Мило сначала предложил отлупить алмазного пса бейсбольной битой, но ему справедливо заметили, что это для них теперь совершенно невозможно. Способность убивать или причинять серьёзный вред была отнята у людей в процессе трансмогрификации в эквестрийскую материю. Это было явно прописано в Ковенанте, и это был единственный пункт, который Селестия абсолютно отказывалась обсуждать.

Разумеется, именно поэтому их родители и использовали в качестве слуг исключительно алмазных псов, а пони даже не пускали на порог. Собаки тоже были беженцами, как и люди, и они чувствовали себя комфортно в компании других высших хищников. Алмазные псы могли убивать, они могли забивать скот и, к величайшей радости взрослых, оказались беззаветно преданны своим хозяевам, к тому же являясь отличными поварами.

Петра шла, тихо ступая по сену, пока не оказалась под открытым небом, затем подождала у приоткрытой двери сарая, пока все животные не пройдут. Пендерлойн хрюкнул, когда свежий ночной воздух тронул его пятачок, но алмазный пёс не проснулся. Все свиньи, куры и дети находились на землях Бетанкуров под сияющим светилом принцессы ночи и её мерцающими звёздами.

Свиньям хотелось плакать, ведь они думали, что уже никогда не увидят звёзд, однако все они шли в благоговейном молчании, пока их причудливая труппа не добралась до того места, где их ждали Плантаня, Крем и другие дети.

— Привет! — сказал Хэмтон, выступив навстречу Эшеру. — Меня зовут Хэмтон, а это Катлер, он тот, что с обвислым ухом, и Пендерлойн, немного тугой на ум, но тоже славный малый... — Хэмтон продолжал, указывая копытцем: — ...и Тур Пьер, который...

— Твою мать... вы и правда говорящие!

Хэмтон смутился.

— Разумеется. Пони могут говорить, так почему бы и нам не...

— Я, кажется, ел твою маму на прошлой неделе! — Эшер тут же понял, что ему не стоило так шутить, но было уже поздно. Это ведь была всего лишь шутка. Он вовсе ничего такого не имел в виду. Но теперь свиньи плакали, а тот боров, который с ним разговаривал, громко выл, и Петра никак не могла его угомонить.

— Что за шум? — послышался резкий скрипучий голос откуда-то из Будки.

Ну конечно, подумала Петра, у собак ведь отличный слух. Они крепко спят, но любой достаточный шум способен пробудить их даже от самого глубокого сна. Престраннейшие вещи могли поднять с постели горничную Круддлс: Петра могла пойти среди ночи в туалет, топая босыми пятками по полу, и пёсиха не просыпалась, но если Петре случалось вдруг застонать во сне от ночного кошмара, то она просыпалась и обнаруживала, что Круддлс гладит её по головке.

Должно быть, вой свиней был как раз одной из вещей, которые могут разбудить алмазного пса.

— Что теперь? Они нас непременно найдут! — занервничал Мило. Из Будки послышался грохот чего-то железного и ведро-образного. Теперь сомневаться в том, что все братья Грунтасы проснулись, не приходилось.

— Мне страшно! — произнесла Айла, прижимая к себе Крем, которой, похоже нравилось её внимание.

Крем выпрыгнула из объятий девочки, забралась ей на плечо и встала во весь рост, словно человек, едущий на гигантском роботе. Крольчишка отчаянно замахала лапками, указывая на стену.

— Нам просто нужно забрать наши припасы! Еду, воду и... — Петра повернулась и направилась к куче мешков, которую они спрятали в кустах перед поместьем.

— Нет, — возразил Эшер. Он больше не казался грубым и циничным. Теперь он выглядел как совсем маленький ребёнок, напуганный до глубины души. — Пони! Веди нас через стену! — Белокурый мальчик уставился широкими глазами на Плантаню. — Веди нас через стену. Скорее. Пожалуйста. Пожалуйста.

Ни один из детей ещё не видел Эшера напуганным. Сердитым, злым, грубым... но напуганным — никогда. И это заставляло их тоже бояться.

— Я согласна. Нам нужно уходить. Сейчас же. — Серафина тоже повернулась к Плантане. — Выведи нас отсюда, пожалуйста.

Уши Плантани дёрнулись, и она на мгновенье раздула ноздри.

— Да... идёмте, сюда.

— Но наши припасы!

На Земле в Антарктике за пределами обитаемых куполов не было ничего, кроме остатков снега и голой земли. Ей говорили никогда не отставать от взрослых и рассказывали страшные истории о детях, которые умерли среди голых скал.

— Пойдём, Петра. — Плантаня взялась зубами за рукав девочки и потянула её за собой. — Всё будет нормально. Нам надо идти.

Петра бросила последний обречённым взгляд на кусты и пошла следом.

К тому времени, как они добрались до дальнего угла Масады, свиньи успели успокоиться. Всю дорогу Эшер сначала унижал их за то, что они не смогли правильно понять шутку, а затем, когда это не помогло, начал усиленно извиняться. Со временем Хэмтон поверил, что Эшер действительно искренне просит прощения, а к тому моменту в это поверил уже и сам Эшер.

Свиньи, куры, люди, кролик и пони шли между деревьев, росших вдоль стены. Деревья были высокими и совсем взрослыми — живое свидетельство могущества магии земных пони. В стене оказалась брешь. Каменную кладку, составлявшую эту её часть, кто-то аккуратно выбил внутрь. Петра в изумлении глядела на дыру. Все камни были большими и очень тяжёлыми.

Плантаня улыбнулась:

— Земные пони. Мы сильные!

* * *

Было уже утро, когда человеческие дети и эквестрийцы пробирались по пологим холмам, окружавшим Кантерлотскую гряду. Не было абсолютно никакого способа пройти по горам напрямик. В Эквестрии была совсем иная физика, нежели в той вселенной, по которой плыла Земля, и угол откоса здесь был слишком высок. Горы могли быть почти вертикальными, как конусы, и по их склонам невозможно было взобраться при помощи одних только ног. Кантерлотская гряда была совершенно неприступной для всех, кто не имел крыльев, так что они были вынуждены сделать большой крюк, чтобы обойти горы кругом.

У Плантани была на примете одна дорога, по которой можно пойти. Она одновременно и обходила плантацию её мамы стороной, и являлась самым простым путём к Кантерлоту.

— Когда ваши родители поймут, что вы пропали, куда, думаете, они решат, что вы пошли?

Айла, Серафина и Петра повесили головы.

— В Кантерлот, — вздохнула Петра. — Других вариантов нет. Маменька знает, что я хотела стать пони, и папенька тоже. Теперь, когда я знаю, что они врали, можно наверняка сказать, что они решат, что я побежала к Селестии.

— Или к Луне, — проворчал Эшер. — Я хочу к Луне.

— Или к Луне, — согласилась Петра. Было просто нельзя допускать, чтобы Эшер опять становился угрюмым.

Он мог огорчить свиней.

## Глава пятая: Долгий путь в обход

— Детей Масада нет, хозяин! Скуттибат уверен! Все алмазные пёсы уверен! — Дворецкий Жерара Олланда заламывал лапы, переживая стыд за то, что не сумел отыскать дочь хозяина. — Моя извиняться, хозяин, пожалуйста, простить Скуттибат.

Олланд повернулся к Луиджи Драги, который направлялся к нему вместе с Сергеем Брином и довольно большой сворой троллеподобных собак в различной одежде.

— Никого?

В ответ Драги начал яростно жестикулировать:

— Я не могу найти свою дочь Айлу нигде! Она даже не в пределах стен, если верить этим проклятым псам!

— Скутибат нюх хорошо! Все пёсы нюх хорошо! Не врать! Не врать!

Другие алмазные псы начали скулить, некоторые завыли. Лучший способ добиться преданности алмазного пса — это помыкать им, а самый простой способ довести его до слёз — выражать недовольство по любому поводу.

— Если здесь их нет, тогда где они, чёрт подери? — Сергей Брин отвесил своему дворецкому небольшого пинка. — Нобгобблер! Где Эшер? Это твоя работа присматривать за моим пацаном! Так где же... — Ещё один пинок. — ...он... — Нобгобблер сжался на земле, закрывая голову широкими лапами. — ...может БЫТЬ?

— Ноб не знает, хоз-зяин, Ноб не знает, простить, хозяин, Ноб не знает!

Обычно чистый и аккуратный алмазный пёс выглядел теперь неряшливо и неопрятно: его золотистая шерсть была взлохмачена, а на белом костюме остались несколько отпечатков подошв. Пинки сами по себе мало что значили для него. Важно было то, что хозяин сердится. Нет ничего хуже для алмазного пса, чем недовольство его вожака.

Из темноты появился Стефан Бетанкур во главе свиты из многочисленных родителей и глав других Семей и широким решительным шагом направился к ним.

— Мой охотничий пёс разнюхал всю историю. В стене оказалась дыра. Похоже, они обчистили несколько кладовых, включая ту, что в Клубе. Оставили все свои вещи в кустах перед моим поместьем. Я думаю, их вспугнули, и они ушли, не успев забрать свои припасы.

— Они не могли уйти далеко, и им туго придётся без еды и воды. — Офелия Закс засмеялась. — Глупые дети. Я ожидала от Оливера большего. Обычно он так внимателен к деталям.

Эндрю Кэмерон нахмурился.

— Возможно, на мелкой стороне бассейна... — Офелия сразу очень ясно поняла, что Эндрю говорит вовсе не о купании. — ...и принято беспокоиться о еде. Но для Кэмеронов долг всегда был превыше всего. Наверняка это ваш безродный слюнтяй сбил моего Мило и остальных с пути истинного. — Он смерил Офелию грозным взглядом. — С какой стати вы вообще говорите с нами?

— Довольно! — Склоки этих мелочных карьеристов начинали раздражать Стефана. Где-то там была дочь семьи Бетанкур среди этой своры жалких щенков, и от этого Стефана жгло чувство стыда. — Грунтас! Собирай всех собак, кого сможешь, и отправляйся с ними за детьми! Когда найдёшь, веди их прямо сюда! Сделай всё, что потребуется, лишь бы дети остались целы. Понял?

— Есть, хозяин! — Алмазный пёс завилял хвостом. Ему дали приказ, а значит он был вожаком поисковой стаи. — Но моя не Грунтас, моя Грунтас! Грунтас это...

Взгляд, который Стефан Бетанкур обратил на Грунтаса, напомнил ему вид разъярённого дракона, а разъярённый дракон — это совсем не то, с чем кто-либо захочет встречаться лицом к лицу.

— Моя брать собаки. Моя с собаки искать детей, вести назад, вести назад, хоз-зяин!

Стефан проводил взглядом убежавшего Грунтаса, который тут же начал рычать и гавкать, сигнализируя другим псам, чтобы они объединялись вокруг нового временного вожака.

— Что ты затеял, Бетанкур? Разве не мы должны идти туда, искать наших... — Жерар Олланд резко осёкся, когда тот же взгляд, что напугал пса, обратился и на него.

— Собаки быстрее, они знают этот безумный мир, они могут идти по запаху и они абсолютно преданны и умны... — Стефан задумался на секунду и добавил: — ...до какой-то степени. Если ты можешь похвастать хотя бы одним из этих качеств, тогда прошу, не стесняйся.

Брин ухмыльнулся, глядя на происходящее. Сергей всегда считал, что Жерару не место в высшем круге.

Стефан проходя мимо Сергея на пути к Клубу, мимоходом глянул на него:

— Собери всех в Мулескиннере, Брин. Справишься? Вот хороший мальчик.

Жерар Олланд тихо усмехнулся. Бетанкур любимчиков не держит.

* * *

Оливер уговаривал всех идти на север.

— Так будет короче всего, и мы быстрее попадём в Кантерлот! Можем пойти по той дороге, которая проходит по перевалу. Мне про неё мама рассказывала. Она проезжала там с миссис Прадой, и миссис Рейнхарт, и Клаттенсами, и Вальтонсами, когда Селестия приглашала их...

— А я говорю пойдём на юг. Они будут ждать, что мы выберем лёгкую дорогу. И всем плевать, что там думает твоя мать, Закс. — Эшер встал так, чтобы загородить Оливера из вида. Большей частью.

— Но мама сказала, что перевал усыпан такими красивыми цветами, очень большими, размером с тарелку, и...

— Заткнись, плакса! — Эшер Брин замахнулся, как будто собираясь ударить слабого тучного мальчика. — Плакса. Пликси Плакса. Вот тебе твоё понячье имя. Можешь не благодарить.

Оливер отступил назад и отвернулся, чтобы никто из детей не видел его лица.

— Прекрати к нему всё время цепляться. Что с тобой вообще происходит? — Серафина Олланд подошла к тихо плакавшему Оливеру. — С тех пор, как мы вышли из Масады, ты был исключительно грубым. Честно говоря, я совсем не могу представить тебя пони.

Она положила руку Оливеру на плечо, но тот никак не отозвался. Ей хотелось обнять его рукой за плечи, но мальчик был выше её, хоть и значительно младше.

— Я тоже совсем не одобряю твоего грубого поведения, Эшер. — Петра встала с земли, где до этого сидела. Дети сейчас отдыхали в лощине между зелёных холмов. — И всё-таки Эшер кое в чём прав. Не по поводу твоей матери, дорогой Оливер... — Бедный мальчик всё ещё не желал поворачиваться. — ...скорее в том, что они будут ожидать от нас, что мы выберем короткий путь. "Это же дети! Естественно, они так и поступят," — наверняка скажут они и будут ждать, что мы пойдём на север.

— Вот я и говорю. Идём на юг. — Эшер раздражённо пнул траву.

Петра присоединилась к Серафине, но подошла к Оливеру спереди, чтобы видеть его лицо. Он как раз вытирал глаза. Петра ободряюще похлопала мальчика по плечу.

— Я уверена, твоя мать была права, и те цветы на перевале просто чудесны. — Это немного ободрило пухлого и белокожего ребёнка. — Однажды мы обязательно вернёмся сюда, чтобы увидеть их, когда станем пони!

— О да, хорошо бы! — Оливер просиял, несмотря на оставшиеся слёзы. — Давайте!

Петра улыбнулась ему самой тёплой бетанкуровской улыбкой и вернулась к Плантане, Крем и Айле. Айла, похоже, успела стать личным транспортом и ухочёской для Крем, что очень забавляло Плантаню.

— Другие кролики тоже её очень любят, — заметила пони про свою длинноухую компаньонку.

Путешествие на юг, согласно Плантане, должно было занять по меньшей мере несколько дней.

— Я уже ходила той дорогой вместе с труппой Счастливых Пони. Мы как-то давали представления в Клайдсдейле и Южной Холке. Пейн тогда забрал меня из дома и мы просто поехали на юг. Это было пару лет назад, но дорога вроде бы была ничего.

Петра была голодна, все дети к этому времени были, так что сейчас лучше всего было думать о чём-нибудь другом.

— Каково это? Стоять на сцене, я имею в виду, перед столькими пони? Я бы была в ужасе, оказавшись в такой ситуации.

Плантаня помотала головой, так что её жёлтая грива расплескалась по загривку.

— Это совсем не страшно, если ты всё отрепетировала и знаешь свой номер. Зато это супер-волнительно! — Плантаня улыбнулась, а Крем, которую несла на руках Айла, кивнула так сильно, что с неё чуть не слетел цилиндр.

— В самом деле? — Петра обошла большое скопище цветов и кустарников. — И тебе совсем не страшно?

— Ну... — Плантаня с секунду поизучала собственные копыта, потом подняла взгляд опять. — В первый раз было страшно. Ладно... первые несколько раз. Но когда мы все погружаемся в представление, когда начинаются танцы, всё, о чём остаётся думать, это чтобы не допускать никаких ошибок! — Проходя мимо цветов, Плантаня ухватила ртом большой пучок и стала жевать на ходу. — Мннф... мнн... В общем... мнффф... когда ты там, мнн... мннф.... это как все радости на свете вместе взятые. Кролики пляшут, или пауки делают ту штуку с очень сложным ритмом...

Брови Плантани на секунду нахмурились.

— ...Ой. Я и забыла. Вы же никогда их не слышали. Да, знаю, знаю, пауки. Они едят мух, сидят целый день в паутине. Серьёзно, когда они начинают щёлкать, это что-то невероятное! Прямо трудно поверить, насколько... — На пути у Плантани возникли заросли особенно густой сочной травы. — ...они там... мннф... нумф... изумительно... мнфф...

Живот Петры зарычал, как сердитый зверь.

Плантаня перестала жевать и сглотнула.

— Ой. — На бедной земной поняшке не стало лица. — Я... Я не подумала... Простите...

— Пожалуйста, Плантаня, не надо смущаться. — Петра сорвала целый букет цветов и стеблей травы, проходя мимо очередных зарослей. — Полагаю, на твой взгляд мы сейчас всё равно что идём посреди роскошного банкета.

— Ну, оно... в общем-то, ничего. — Виноватое выражение на лице поняшки намекало, что всё было лучше, чем она пыталась сказать.

— Попробовать не мешает, пожалуй. — Петра некоторое время порассматривала яркие цветы, размером с ладонь, и толстые стебли травы, которые держала в руке, затем осторожно попробовала откусить один из лепестков, прожевала его и проглотила. — В Эквестрии ведь ничего ядовитого нет? Так нам всегда говорили.

— Точно! — улыбнулась Плантаня, но затем нахмурилась. — Для пони, по крайней мере. И для алмазных псов, и драконов, и грифонов. Наверное, для людей тоже. Я просто не могу представить, чтобы Селестия не сделала так, чтобы для вас было так же.

— Если бы ей позволили, уверена, она бы так и поступила. — Петра погрызла один из стебельков травы, но затем сплюнула. Он был слишком жёсткий. — Папенька говорит, Селестия была обязана Ковенантом целиком и полностью сохранить нас людьми. Насколько это возможно. Я как-то читала в старой книге, что многие цветы на Земле были очень ядовиты. Некоторые можно было есть, и некоторые люди так и делали. В старые времена их даже клали в салат. Но это должны были быть строго определённые цветы. От некоторых могло остановиться сердце или стать очень плохо.

— Может, тебе не стоит есть цветы, Петра? — забеспокоилась кобылка.

— И это, право, очень жаль, потому что трава слишком жестка для моих зубов. Цветы по крайней мере мягкие. Они очень странные на вкус и совсем не кажутся вкусными. — Петра бросила свой букет и пошла дальше. — Должно быть, на вкус пони они кажутся совсем другими.

— О, это точно! — Плантаня широко улыбнулась. — Большая часть труппы Шоу Счастливых Пони — это ведь новопони. Они то и дело рассказывали, как их вкусы изменились, когда они стали пони. Арджент и Топик — они были в изначальной труппе, но потом поженились и обосновались в Кантерлоте — ну вот, они могли прямо часами распинаться про одно только сено. У них были все эти любимые смеси трав, и особые сорта, которые им больше всего нравятся, и как их лучше всего готовить, и...

— Готовить сено? Как это?

Петра была ошеломлена. Сено, насколько она знала из старых книг, поставлялось в снопах, а чтобы приготовить его и подать к столу надо было, в сущности, просто бросить его на землю.

— Сено, конечно, можно есть и так, и оно очень вкусное когда свежее и когда сухое. Когда оно сухое, оно совершенно другое, оно как бы... богаче. Более насыщенное, с таким ореховым послевкусием. Но зелёное тоже вкусное, у него такой лаймовый аромат, и оно, конечно же, очень сочное. И сладкое.

Живот Петры опять заурчал. Она постаралась не обращать на это внимания. Ей всегда хотелось послушать, что пони едят, прямо из первых уст, от настоящей живой пони. Этот разговор с Плантаней напомнил ей про некоторые эпизоды её любимой голопрограммы.

— А ещё можно готовить из сена! — Плантаня явно была рада порассказывать на эту тему. — Сенные блинчики, сено с миндалём, сено-фри, сено жаренное в масле с овощами, острое обжаренное сено с чили, жареная зелёная трава, сено запечённое в сыре...

— ЗАТКНИСЬ! — Петра и Плантейн обернулись, тут же натолкнувшись на раскрасневшееся лицо и гневно сверкавшие глаза Мило Кэмерона. — Я даже представить не могу, как можно есть эту... эту дрянь... — Мило ударил рукой по густым зарослям высокой травы. — ...но слушать, как вы двое о ней треплетесь — это уже слишком! Хватит!

Живот Мило заурчал ещё громче, чем у Петры. Звук получился душераздирающий.

— Как бы я хотела прямо сейчас стать пони! — протянула Айла, мрачно шагая вперёд. Даже несмотря на крольчишку Крем, крепко прижатую к груди, девочка была совсем не счастлива.

Некоторое время дети шли в тишине, Петре и Плантане было очень стыдно за их оплошность. Им вовсе не стоило так много говорить о понячьей еде. Особенно когда со слов Плантани всё выходило так вкусно. Петра же не могла удержаться и всё время придумывала всё новые и новые блюда из сена у себя в голове. Возможности казались просто безграничными, а если ещё добавить сюда разные виды цветов...

— СТОП! — Эшер прибавил шагу и выбился вперёд. — Я голоден и хочу пить. Мы все голодны. Но вода мне нужна больше. Пони! — Он поглядел Плантане в лицо. — У тебя должен быть нюх в тысячу раз острее, чем у людей. Я читал, что пони на Земле могли находить воду просто по запаху. Тебе тоже должно хотеться пить! Найди нам воду! — Эшер упёр руки в бока и постарался принять суровый вид.

— Вообще-то, именно этим я и занималась. — Плантаня порыла землю копытом. — Пони нужно много воды, даже больше, чем вам. Мне и самой страшно хочется пить. Где-то недалеко впереди должен быть ручей. Я пыталась вывести нас к нему с того самого момента, как мы направились на юг. Я просто стараюсь вести нас низинами, чтобы нас было не так просто заметить.

Плантаня по-очереди поглядела на всех детей.

— Пожалуйста, проявите терпение, всепони! Если мы продолжим идти в эту сторону, то скоро все сможем напиться, самое большее через полчаса. Постарайтесь продержаться до этого времени.

Из живота Мило вновь донеслись устрашающие звуки.

— А что насчёт еды? Когда мы уходили, ты сказала, что всё будет в порядке, если мы убежим. Надо было всё-таки взять припасы! Чья это была тупая идея бросить там всё?

Эшер встал лицом к лицо с Мило и вытянулся, стараясь выглядеть выше.

— Ну моя это была идея. И что?

Двух мальчиков внезапно растолкнула очень раздосадованная Серафина:

— Ну-ка прекратите! Хватит. Если мы сейчас начнём драться, то с тем же успехом можем просто развернуться и отправиться назад к своим родителям!

Это заставило всех детей содрогнуться.

— Не то чтобы мы вообще могли драться, — проворчал Мило.

— Может и можем. Я вот почти уверен, что мог бы тебя вздуть. — Эшер шёл, громко топая ногами, группа снова тронулась в путь.

Серафина строго посмотрела на него:

— Я сказала хватит.

Мило и Эшер заворчали в унисон со своими животами. Дети и эквестрийцы продолжали двигаться к своей цели.

— Люди весьма и весьма склочные, не правда ли? — прошептал Хэмтон Катлеру. Оба они шли позади на приличном удалении от детей.

— Хм... — Катлер задумался на секунду. Он был очень рассудительной свиньёй. — Возможно. Однако мы ещё не видели их, когда они сыты. Всесвиньи ведут себя иначе, когда сыты.

Тур Пьер, который шёл за ними, везя Квохталину и Бикатрису на спине, решил вставить свою реплику в разговор:

— Они хищный вид, как алмазные псы и грифоны. Но не такие как драконы. — Тур Пьер считался в их группе интеллектуалом. Единственную свинью, которая была умнее, уже успели съесть. — Драконы опасны, но весьма благородны. Люди коварны. Пожалуй, я бы сказал, что они как алмазные псы и грифоны вместе взятые. У них есть стайные инстинкты и ситуационная иерархия псов, но им также присуща жестокость и непредсказуемость грифонов.

— Люди такие страшные. — Пендерлойн изо всех сил старался уследить за разговором и понимать все длинные слова. — Надеюсь, нам они не повстречаются!

Тур Пьер решил пропустить его реплику мимо ушей:

— Мне кажется, они более всего похожи на пони, когда юны. Но только иногда и только на короткие периоды времени. Пожалуй, я могу понять, зачем Селестия в своей безграничной мудрости решила их трансформировать.

Катлер на время задумался над его словами:

— Зачем же, Пьер?

— Я всегда считал, что она совершила ошибку с драконами, грифонами и псами. Её великодушие обернулось бесчисленными бедами на протяжении всей истории Эквестрии. — Тур Пьер непроизвольно хрюкнул. — Только c введением Pax Equestria ситуацию удалось нормализовать, но даже с ним она много раз была вынуждена идти у них на поводу ради безопасности своих пони. Не поймите меня неправильно. Я верю в то, что наша возлюбленная принцесса по сути ведёт нас к благу. Я просто считаю, что в прошлом она не раз позволяла своему великодушию превосходить свою мудрость в некоторых делах.

Хэмтон был очень шокирован такой неприкрытой критикой принцессы солнца:

— Уж верно у неё были на то свои причины, Тур Пьер! Возможно, она посчитала, что драконов и грифонов необходимо оставить такими, какие они есть, ради какой-то надобности, которую мы, простые свиньи, просто не можем...

— Знаешь, что я думаю, Хэмтон? — перебил его Тур Пьер и опять хрюкнул, да так громко, что один из приматов — мальчик по имени Оливер — на мгновение на него оглянулся. — Я думаю, что наша дорогая Селестия наконец помудрела, когда дело дошло до людей!

Хэмтон был так огорошен этим почти богохульством, что не нашёлся, что сказать, и весь оставшийся путь до ручья проделал в полном молчании.

* * *

Южная тропа буквально кишела алмазными псами.

— Чёрт! — Мило ударил по земле кулаком. Эшер сидел мрачнее тучи. Айла начала всхлипывать, из-за чего Крем, которая лежала у неё на голове, словно живая шляпа, стала пытаться погладить её по ушку лапкой.

Три дня дети, пони, кролик, свиньи и курицы путешествовали по пересечённой местности. Плантанин верный нос вёл их от ручья к ручью, от пруда к пруду, так что всем всегда было где напиться. Еда же для человеческих детей, которые не находили экветрийскую землю местом нескончаемого пира, как свиньи, куры, пони и кролик, являлась проблемой.

Человеческие дети всё время хотели есть, и им, видимо, требовалось довольно много еды. Плантаня отыскивала по запаху фруктовые рощицы, а иногда и дикие грядки с овощами, которые дети могли бы съесть. Те страшно ворчали по поводу всего, что ей удавалось найти.

Очевидно, многие из человеческих детей не очень-то любили овощи и не стеснялись об этом заявить. Фрукты им нравились больше, однако некоторые им показались слишком кислыми и незрелыми, а другие они назвали слишком мягкими и переспелыми. Свиньи расстарались и отыскали в земле трюфели — их главное подношение для пони, которые обычно за ними ухаживали — однако дети не захотели даже притронуться к деликатесам.

— Их же надо сначала готовить! — возмутился Мило. Его также не порадовал тот факт, что огромный трюфель был весь покрыт грязью, и под рукой не было воды, чтобы его помыть. Когда ему заметили, что грязь не является в Эквестрии "грязной" в том же смысле, что и почва на исчезнувшей Земле, это мало чем его убедило.

— Должен сказать, теперь я понимаю, зачем пони вас держат. — Эшер тоже не захотел пробовать гриб, но был очень впечатлён его размерами. — На Земле, даже ещё до Коллапса, за такой трюфель можно было бы купить десять ферм. Неудивительно, что пони вас держат Вы прямо как ходячие золотые жилы.

Несмотря на комплимент, никто из детей не захотел есть странную на вид массу размером с баскетбольный мяч, так что свиньи сожрали его сами, не переставая качать головами.

— Мы... мннн... так старались для них... мнмфммм... — промычал сквозь полный рот Хэмтон. Он обожал трюфели.

— И не говори. Мнннф, ыммнн... я думал, людям понравятся трюфели. — Катлер откусил ещё один кусок сочного гриба.

— Лучшая прогулка в жизни! — Пендерлойн плохо осознавал, что происходит вокруг, но никто из свиней не смог не согласиться с его мнением на этот счёт.

Их группа ещё долго сидела и наблюдала за сворой алмазных псов, карауливших вход на Южную тропу. Их было по меньшей мере десять, а может быть даже пятнадцать. Точно сказать было трудно, так как некоторые из них то и дело отделялись небольшими группами и принимались прочёсывать близлежащую территорию. Серафина утверждала, что один из псов работал на семью Фонтбона, что очень удивило Мило.

— Они все, вообще-то, разные, если ты не заметил. — Серафина фыркнула и покачала головой.

— О, я знаю! У мистера Тамбл-Бамбла есть такое милое пятнышко прямо на макушке! — произнёс Оливер, чуть не задыхаясь от восторга. — Надеюсь, мистер Тамбл не сердится на меня за то, что я убежал. Он ведь такой хороший пёсик!

Эшер поражённо уставился на пухловатого мальчика.

— Ты что, издеваешься? Он правда позволил тебе так себя называть? Мистер Тамбл-Бамбл?

Оливер просиял:

— Ну да! Он приносит мне завтрак в постель, и рассказывает каждый вечер историю. Я очень скучаю по мистеру Тамбл-Бамблу. — При этих словах лицо Оливера погрустнело. — Прости, мистер Тамбл-Бамбл.

— Да ты совсем на голову больной, я погляжу. — Эшер с отвращением сплюнул на землю. — Может, уже оттяпаешь его себе, да наденешь платьице? Господи.

— Во-первых, — Серафина наставила на Эшера указательный палец, — заткнись. Во-вторых, Петра, что нам делать?

Эшер фыркнул и сел. Оливер выглядел смущённым, сгорающим от стыда и вот-вот готовым расплакаться, а ещё немножко так, будто его застукали с пухлой ручонкой в банке с печеньем, что, если быть честным, было не таким уж редким для него явлением. Тихая малышка Айла придвинулась к мальчику и ласково его обняла.

Петра поглядела на стаю собак вдали, на неприступную гору и на лес рядом с ними. Южная тропа проходила между горой и лесом. Немного пораздумав, девочка повернулась к Плантане:

— Всё просто! Давайте пройдём ещё немного на юг, а затем срежем через лес. Проложим свою собственную тропу!

Крем Буннэ соскочила у Айлы с колен, встала перед Плантаней и запрыгала, размахивая лапками. Она запищала, всё время показывая на лес, затем провела лапкой по горлу и съёжилась на земле, вся дрожа.

— Ты не понимаешь, Петра. Это не просто какой-то обычный лес. Он Вечнодикий. — Плантаня медленно покачала головой.

— Клёво, у него есть имя! И что с того? — Эшер совсем не выглядел впечатлённым.

— Заткнись, Эшер. — Серафина строго посмотрела на мальчика. — В чём проблема, Плантаня? Это какой-то страшный лес?

Петра поглядела на рощу, видневшуюся вдали:

— Мне он не кажется таким уж пугающим. По-моему, довольно похоже на леса Амазонки — ну, до того, как они превратились в Амазонскую пустыню, конечно. Вид совсем как на старых фотографиях. Если мы будем проявлять осторожность... земля выглядит ровной... и я даже вижу отсюда другую сторону леса!

Они решили остановиться на вершине крупного холма, так что отсюда открывался довольно хороший обзор.

— Петра, всепони, послушайте меня, вы не понимаете. — Плантаня потёрла лоб копытом. — Вечнодикий лес — не нормальный. Это магический лес. Растения растут там сами по себе, погода меняется по своему усмотрению. Ни пони не знает всех странных существ, что там обитают. Некоторые говорят, что даже расстояние и время ведут там себя по-другому. Зачем, вы думаете, мои пауки так рвутся получить гражданство? Они гигантские пауки, и им Вечнодикий кажется слишком страшным, чтобы там жить!

— Это... довольно убедительный аргумент, — произнёс Мило. Ему с самого начала было не по себе от того, что эта пони-артистка водится с гигантскими пауками. Если тот лес был ещё хуже...

— Этот лес правда насколько опасен? — спросила Петра.

Она не видела никакой другой альтернативы. Возвращаться на север было бы просто невыносимо, а путь дальше на юг занял бы целую вечность и поначалу лишь уводил бы их дальше и дальше от их цели. А Кантерлотские горы нельзя было перелезть, они были почти вертикальными!

— Ох, Петра, ты даже не представляешь... там есть монстры, которые... — Плантаня не смогла закончить, потому что Эшер принял решение за всех:

— Идём через лес.

Крохотные маленькие шарики упали на траву позади Крем.

— Так нельзя, Эшер, я же пытаюсь объяснить...

И вновь Плантаню прервали:

— Мы не можем идти на север, они нас там ждут. Они ждут нас даже прямо тут, целая свора собак! О горах забудьте, это нереально. Хотите вечно жить на ягодах и брюкве, оставаясь при человеческих ртах? Может, хотите пойти назад к маме с папой и сказать: "Привет, пап! Прости, что убежали и прихватили с собой всё мясо, но дело в том, что я очень, очень хотел стать пони! Ну что, мир? Всё ещё друзья?"

Все дети молча сидели, опустив глаза в землю. Куры и свиньи, похоже, оскорбились упоминанием "мяса". Плантаня покачала головой:

— Может, мы лучше... пойдём на юг? Отсюда всего неделя или две до Верхнего Фетлока, а там мы сможем...

— Я не смогу так жить ещё неделю или две. — Серафина покачала головой и подняла взгляд на Плантаню. — Никто из нас не сможет. Послушай, Плантаня... Эквестрия — это рай, я это понимаю, правда понимаю, но это рай для пони. — Девочка подняла взгляд и обвела им остальных. — Может быть, для свиней тоже. Но это не рай для людей. Мы не сможем вечно спать на земле, питаясь только ягодами, да случайной редькой. Траву мы вообще не можем есть. Я бы сейчас убила за парочку жареных куриных крылышек. Прошу прощенья. — Она тут же устыдилась своих слов, заметив, как это подействовало на кур.

Курицы нервно отодвинулись от людей. Свиньям тоже было как-то не по себе.

Эшер встал и решительным шагом направился на юго-запад — к опушке Вечнодикого, вдали от патрулей алмазных псов, охранявших тропу.

— Ничто в этом лесу, будь он хоть трижды магический, не может быть хуже моего отца. Вы, лузеры, можете идти со мной или ждать тут, когда вас поймают.

Это было немыслимо. Плантаня понимала, что в Эшере просто говорит безумие. Но с другой стороны — а что ещё им оставалось делать? К тому же, пони всё время сновали в Вечнодикий лес и обратно. Истории об ужасных трагедиях и кошмарных чудовищах не были чем-то повседневным.

Конечно, никто и не пытался пересекать Вечнодикий лес из конца в конец. По крайней мере, не каждый день. И не каждый год. Честно сказать, Плантаня вообще не помнила, когда кто-нибудь в последний раз пытался предпринять такую экспедицию.

Главным образом потому, что это было бы безумием.

## Глава шестая: Страхи и желания

Опушка Вечнодикого леса выглядела слегка сумрачной, но ничуть не опасной. Когда дети и эквестрийцы входили в неё, только последние проявляли видимое беспокойство, несмотря на недавний разговор. Дети ожидали, что какие-то незримые ужасы тут же выпрыгнут на них из леса, ещё даже не дав им до него дойти. Когда же ничего подобного не случилось, они начали сомневаться, что страхи пони и свиней вообще обоснованны.

Мило, который считал себя ничуть не менее сведущим в старой доколлапсовой Земле, чем Петра, заявил, что Вечнодикий скорее напоминает севамеризонские Эверглейдс, чем дебри Амазонки. Петра решительно не согласилась с мальчиком, и они начали долгий спор, пока свиньи и Плантаня не прервали их, напомнив о том, как важно оставаться тихими и незаметными в очень опасном, по их мнению, месте.

— Мы идём уже довольно долгое время, я бы сказала, никак не менее часа, и я искренне не могу понять, чем этот лес так ужасен, — заметила Петра. Живот у неё немного болел от слегка зелёного фрукта, который Плантаня отыскала им на обед. Он был кислый и не совсем зрелый, и от этого все дети чувствовали себя несколько раздражённо. Единственным ребёнком не подверженным общему настроению была Айла, которая как-то умудрялась оставаться до невозможности тихой. С другой стороны, она буквально не выпускала из рук крольчишку Крем, и это, видимо, немало её успокаивало.

— Меня удивляет, что вы этого не чувствуете. Все новопони, которых я знала, рассказывали, что люди могут ощущать магию, что от неё им становится не по себе или даже дурно, или она их обжигает. Если на то пошло, люди должны быть сверхчувствительны к магии! Вот я её точно чувствую всюду вокруг нас, и это совсем не добрая магия. Она дикая, странная и хаотическая. У меня такую чувство, как будто за мной сейчас охотятся грифоны! — Плантаня поёжилась от этой мысли. Она слышала истории о том, что было в Эквестрии сотни лет назад, до Pax Equestria.

— Селестия и Луна воссоздали нас, Плантаня. Единственное, почему мы можем находиться здесь и не быть пони, это потому что принцессы переделали нас из эквестрийской материи. — Петра замолчала на секунду, продираясь через особо густые заросли висячих лиан и огромных листьев. — Пожалуй, можно сказать, что нас конвертировали, словно два-эйч-джи объекты в какой-то другой формат.

— Два... эйч... джи? — Плантаня перепрыгнула через упавший ствол, стараясь не отставать от Петры.

— HHG... Голографическая Гипернет-Графика. Это такой формат, который использовался для графики в гипернете. Его можно было смотреть на экране или просто закачать себе в голову, если есть нужные импланты. Когда-то у меня была чудесная программа для рисования, с которой я играла в Антарктике. Однажды я сделала в ней очень красивую модель принцессы Селестии, и загрузила её на... впрочем, не важно. Теперь это вряд ли имеет значение.

Петра вдруг осознала, что ей уже давно жарко и хочется пить, и это совсем не прибавляет ей настроения.

— Плантаня, здесь где-нибудь поблизости есть вода? Я до смерти хочу пить, и я полагаю, что нам всем не мешало бы напиться. — Петра огляделась вокруг, надеясь увидеть какой-нибудь ручей, или речушку, или хотя бы чистое место, где можно на время присесть. — Отдых нам тоже бы не помешал.

Каштановая пони стала сосредоточенно принюхиваться. Сосредоточиться было непросто, так как дети позади Петры всё ещё препирались по разным поводам, несмотря на постоянные просьбы вести себя тихо.

Воды поблизости не оказалось, однако чуткие уши Плантани уловили звук слабых игривых потявкиваний.

— Я, кажется, нашла безопасное место, где можно немного отдохнуть. Пока без воды.

— Пожалуйста, веди нас туда, если можно. — Петра повернулась к детям, курам и свиньям и подождала, когда они их нагонят. — Здесь недалеко есть место, где мы сможем остановиться отдохнуть.

— Я пить хочу! — Айла обычно мало говорила, но если она решала подать голос, то как правило это было что-то серьёзное. Должно быть, девочка и правда измучилась от жажды.

— Плантаня пока не нашла воды, но, думаю, обязательно найдёт. Прости, Айла, постарайся быть сильной! — У Петры и у самой уже першило в горле. И губы тоже пересохли.

По мере того, как дети шли вслед за Плантаней, негромкое тявканье и редкий собачий лай начали понемногу достигать их ушей. Они слышались не постоянно, а эпизодически, но ощущение весёлых игривых щеночков становилось совершенно отчётливым.

Плантаня привела группу на широкую поляну посреди густого подлеска. Щенячьи звуки доносились как будто бы отовсюду и ниоткуда конкретно.

— Маленькие пёсики? — Айла обвела поляну взглядом, но ни виляющих хвостиков, ни пушистых лапок нигде не было видно.

— Чего? Невидимые собаки? Откуда этот звук? — Эшер выглядел не особо воодушевлённым перспективой встречи с щенками, что никого не удивило.

— Луговые собачки. — Плантаня села, и перевела дух. Она тоже порядком устала.

— Ты всё выдумываешь! — засмеялась Серафина, усаживаясь на подвернувшееся бревно.

— Чего? — Плантаня решила подогнуть под себя ноги и полностью улечься на живот. Ох... так-то лучше.

— Ты ведь смеёшься над нами. Луговые собачки? Потому что гавкают? — Серафина попыталась расчесать волосы пальцами, но получалось не слишком хорошо.

— Но это они и лают. Вон они, по всему краю поляны. Они почему-то любят открытые места. — Плантаня показала в сторону странноватых низкорослых деревьев, обступавших поляну по кругу. — Луговые собачки — хорошая защита в Вечнодиком лесу. Гавканье много чего может здесь отпугнуть. Они любят добрых существ, вот почему они сейчас так обрадовались.

Петра, Серафина и другие дети затихли и стали прислушиваться. И действительно, со стороны странных низкорослых деревьев доносилось радостное тявканье, мягкое игривое рычание и собачье пыхтение.

Айла робко подошла к одному из маленьких деревьев и заметила, что оно покрыто короткими волокнами — почти шерстью. Девочка протянула руку и осторожно погладила по стволу. Дерево радостно заскулило, как будто ему было приятно прикосновение.

— Я ему нравлюсь! — улыбнулась Айла и стала увлечённо гладить деревце. То дружелюбно затявкало.

— Это просто... — Эшер покачал головой. — Твой мир безумен, пони... Луговые собачки... что дальше? Снежные кролики?

Крем подскочила к Плантане и крепко вцепилась в её ногу. Кобылка ласково тронула свою подругу мордочкой.

— О, с этими тебе лучше не встречаться.

Эшер смутился, но потом на его лице возникла кривая ухмылка:

— Что, правда? — Плантаня казалась серьёзной как никогда. — А что снежный кролик может? Затискать меня до смерти?

Плантаня удивлённо уставилась на мальчика.

— Едва ли. Снежные кролики в основном мирные. Они прячутся на протяжении дня. Но если их что-нибудь вспугнёт, они могут заморозить всё вокруг. Мороз просто разбегается во все стороны, превращая всё в лёд, замораживая и растения, и животных. Это страшно, Эшер. Снежные кролики хуже древесных волков. От древесного волка хотя бы можно убежать, или разлягать его на палки, если загонит в угол. Но снежные кролики...

— Стоп... что значит "разлягать волков"... — оторопел Эшер, мозг которого сразу перешёл в ступор, минуя стадию недоумения. — Нельзя разлягать волка на палки!

— Конечно можно. Если достаточно сильно бить. И если он не очень большой. Большие сделаны не из палок, они из целых деревьев! — Плантаня видела, что Эшер не верит ни одному её слову, но не могла взять в толк почему.

С той стороны, где сидела Айла, послышался шелест. Какой-то ком свежих зелёных листьев ковылял к ним на коротких ножках, сделанных из переплетённых корней. Маленькое растительное существо, похоже, хотело поиграть с Айлой. Девочка, в свою очередь, начала смеяться и шевелить пальцами перед двуногим представителем флоры, чтобы он шёл за ней.

Эшер застыл в растерянности, от недоумения войдя в какой-то беспомощный ступор.

— Чего...

Другие дети сбились в кучку вокруг Айлы и стали с изумлением наблюдать, как та играет с чем-то похожим на оживший кустарник.

— Бродячий кустик! — обрадовалась Плантаня. — О, это очень хороший знак! Если здесь водятся бродячие кустики, значит это особо безопасное место! Бедняжек очень легко поймать, так что встретить их можно только там, где не бывает по-настоящему гадких существ.

Эшер, оправившись немного от изумления, стал рассматривать травянистое существо и наконец отважился высказать свои мысли:

— Значит, "древесные волки" в этом мире сделаны из...

— Из брёвен и веток, конечно. Из чего же ещё? — Плантаня расслабилась, осознавая, что непосредственная опасность им не грозит. — Я всё не могла понять, почему ты как будто не веришь тому, что я говорю. О снежных кроликах ты же явно раньше слышал.

Эшер опустился на землю, наблюдая, как бродячий кустик пытается забраться на бревно рядом с Айлой. Айла нагнулась и взяла ворочающееся лиственное создание на руки. Ему, видимо, хотелось, чтобы его подержали, и оно затихло. Айла начала тихо ворковать над странным существом, что, по всей видимости, нравилось ему ещё больше.

Плантаня заметила, как по щеке Эшера неторопливо скатилась слеза. Он отвернулся и начал ковырять землю палкой. Ей захотелось спросить, что его гложет, любая пони на её месте поступила бы так же, но она достаточно много общалась с разными новопони, чтобы знать, что люди не всегда охотно делятся эмоциями.

— Плантаня? — Петра уселась на траву рядом с ней и позволила Крем забраться к себе на колени. Айла теперь была занята, и Крем, по-видимому, ревновала, так что Петра решила как следует почесать крольчишку за ушками.

— Мм? — Плантаня всё ещё была поглощена загадкой Эшера.

— После того, как принцессы превратят нас в настоящих пони... — Конечно они нас превратят, подумала она. Обязательно превратят. Луна именно так ей и сказала — теперь Петра помнила её последние слова. Принцессы непременно превратят их. — ...что будет дальше? Мы не сможем вернуться к своим родителям, они не захотят принять нас, и я точно не жажду встретить гнев маменьки ни в понячьем теле, ни в человеческом. Есть ли... какие-то службы опеки в Эквестрии? Какое-то место для жеребят без дома?

Последнее, что Петре хотелось произносить, это "сиротский приют", но смысл был фактически таким.

Плантаня очнулась от своих размышлений над слезой Эшера и повернулась к Петре:

— Эм... нет. Такого места нет. Специального, по крайней мере. Потому что такого просто не бывает. У пони не очень часто родятся жеребята, так что ими очень сильно дорожат. Я слышала, у людей на Земле рождалось очень много детей, и большинство из них нежеланные. В Эквестрии есть куча пони без жеребят, которые с радостью возьмут вас к себе! Пони будут буквально умолять вас, чтобы вы выбрали их семью.

— О... и правда.

Петра вспомнила, как однажды читала в статье в гипернете про то, что у пони очень низкий уровень рождаемости. Они очень долго жили и заводили очень мало детей. На целый город в любой момент времени могло набираться не больше двадцати жеребят. Как только детей конвертируют, они превратятся, как выразился бы отец, в "ценный дефицитный ресурс".

— А разве нас просто не отошлют в эти "Экспонентные Земли", в которые преобразовалась Земля? Мы ведь всё-таки станем новопони, — произнесла Серафина почти с горечью. — Наверно, наша конверсия будет первой и последней возможностью посмотреть на Кантерлот.

— Ах, Серафина, прошу тебя, не надо так! — От Петры не ускользнула интонация старшей девочки. — На Земле были многие миллиарды людей, а в Эквестрии не наберётся и миллиарда пони, даже если включать сюда драконов, собак и других существ! Куда ещё они могли нас всех разместить? Если бы все люди попытались жить в той Эквестрии, о которой мы слышали, то всем негде было бы даже присесть!

Серафина повесила голову:

— Я знаю. Знаю. — Она снова подняла глаза и ещё раз попыталась расчесать перепутанные волосы. Сон на земле плохо отражался на детях. — Я просто слышала истории, что им пришлось начинать там с нуля, а меня не очень прельщает перспектива какого-либо физического труда.

— Сейчас, может быть, и нет... — Плантаня передвинулась, так чтобы её задним ногам было удобнее. — Но если ты станешь земной пони, как я, пользоваться своим телом тебе станет в радость. Я гарантирую! — Плантаня расплылась в улыбке. — Все новопони ставшие земными пони, которых я знала, утверждали, что чувствуют себя в сто раз сильнее и здоровее. Я видела, как взрослые кобылки и жеребцы просто бегают весь день по округе, как жеребята, просто потому что могут. Они охотно брались тянуть, поднимать и возить разные вещи, потому что говорили, что им это просто приятно.

— Что, если я не стану земной пони, как ты? — с неуверенностью спросила Серафина.

— Тогда, в общем-то, то же самое, только с другими способностями. Единороги не сильные, но они могут делать магию, и все новопони-единороги, кого я знала, не упускали ни единого случая воспользоваться рогом. Пегасы... их на земле верёвками не удержишь. Одной из самых лучших летуний, кого я знала, была пегаска-новопони — Тандер Роуд. Она открыла собственную пассажирскую службу, возила кареты через самый лютый шторм, а потом присоединилась к Шоу Счастливых Пони и нашла своё призвание в аэробалете! Когда она летает, даже если это очень сложно делать, ей трудно сдержать улыбку.

Нет, правда. Бывает, Тандер танцует какой-нибудь печальный номер, а на лице у неё улыбка до ушей. Пейн от этого бывал злой, как Дискорд.

Плантаня помнила, как ярко-красная пегаска чуть ли не хохотала от восторга, танцуя в воздухе под самую траурную музыку.

Мило, который сидел невдалеке и тоже внимательно слушал, наклонился ближе:

— Может, ты хотела сказать "злился как чёрт"?

— А что такое "чёрт"? — спросила Плантаня, почесав в затылке.

— Петра... — Серафина оставила всякую надежду сделать что-нибудь с волосами и стала безуспешно пытаться отскрести с одежды пятно. — А почему ты хочешь стать пони? В смысле... ты же Бетанкур. Я полагала, что ты... — Голос старшей девочки прервался и смолк. Она не знала, как точно сформулировать то, что хотела спросить.

— Это не просто из чувства противоречия или чего-то такого. — Петра потёрла нывшие ноги. Это путешествие тяжело давалось детям, не привыкшим к таким физическим нагрузкам, за исключением, разве что, Эшера, который утверждал, что ходил с дядей лазать по горам в Антарктике. — Я... я искренне влюбилась в принцессу и во всё, что она рассказала мне об Эквестрии. Я посмотрела все передачи и прочитала все статьи, которые разрешили мне мои опекуны. Когда Селестия вынуждена была уйти по требованиям Ковенанта, я была более чем огорчена. Но я нашла для себя одну передачу — о девушке, которая отправилась в Бюро, чтобы стать пони. Больше всего на свете мне хотелось пойти вслед за ней. Но... мне запретили.

— Нет... я не совсем это имела в виду. — Серафина поразмышляла немного, пытаясь найти нужные слова. На краю поляны Айла баюкала маленький бродячий кустик, напевая ему колыбельную и качая в руках. Серафина снова повернулась к Петре: — Что я хотела спросить, так это... что именно в том, чтобы быть пони... заставляет тебя хотеть стать ей. Это ведь будет навсегда, до конца наших жизней.

Петра улыбнулась, совсем не Бетанкуровской улыбкой, а очень редкой и искренней — настоящей улыбкой Петры.

— О! С чего бы начать! Я хочу бегать, и играть, и чувствовать ветер в гриве! Я хочу быть просто обычной пони, а не какой-то... Петрой Бетанкур. Я хочу принадлежать Селестии, чтобы её у меня больше не могли отобрать. Мне совсем не важно, стану ли я пегасом, единорогом или земной пони. Я в любом случае буду счастлива и буду с благодарностью танцевать на своих чудесных копытцах каждый день!

Серафина задумчиво молчала, переваривая услышанное. Мило, которого тоже увлёк их разговор, подполз ближе:

— Этого мало. Ты и сейчас можешь бегать и чувствовать ветер в волосах. Я понимаю мысль насчёт Селестии. Думаю, мы все понимаем. — Сзади него со стороны Эшера донёсся "хмык". — Ну, большинство из нас понимают. Я тоже очень хотел бы узнать, что именно для тебя значит быть пони.

Петра стала необычно тихой. Невинная улыбка стёрлась с её лица.

— Селестия говорила мне, что пони думают не так, как мы. Не совсем так. Иногда... иногда я думаю очень плохие вещи. Я думаю ужасные вещи практически про всех. Однажды я была очень-очень зла на маменьку и хотела, чтобы её убили у меня на глазах. Только не быстро, а очень медленно, с долгими криками и мольбами о пощаде. Я хотела посмотреть, как её разбирают на части, отрезая по кусочку, пока ей не останется только махать на меня культяпками и умолять оставить ей жизнь. Я хотела вырвать у неё глаза и сделать из них себе бусы.

Плантаня замерла, все её мускулы натянулись в тревожном ожидании. Это было не то же самое, когда люди ругаются, и от выплеска агрессии на секунду становится неуютно. Тот факт, что её подруга Петра могла просто вообразить такие ужасные... что бы она ни могла вообразила. Разум Плантани наткнулся на внезапную пустоту в том месте памяти, где должны были помещаться ужасные вещи, которые сказала Петра, словно завёрнутые в мягкий защитный кокон, который она могла ощущать, но, к счастью, не могла пробить. Тот факт, что Петра могла... сказать... что бы она сейчас ни сказала... глубоко потрясло и встревожило Плантаню.

Её друзья-новопони из Шоу Счастливых Пони пытались объяснить ей, что люди были опасны, что даже самые добрые из них способны думать поистине ужасные вещи. Но, поскольку сами они были понифицированы, для них теперь стало невозможным объяснить, что же конкретно это были за ужасные мысли.

Теперь же, услышав немного из того, на что был способен человеческий разум и не способен разум пони, Плантане хотелось вскочить и помчаться бегом без оглядки, в любом направлении, лишь бы оказаться подальше отсюда. Казалось, даже её шёрстка зашевелилась сама по себе, пытаясь как можно дальше отодвинуться от Петры. Плантаня успокоила себя тем, что всё это время Петра была исключительно добра, и что другие дети наверняка никогда не имели подобных мыслей.

— Ох, господи. Как хорошо, что ты это сказала. — Мило облечённо перевёл дух. — Я тоже. Всё время. Блин, я ведь хотел вышибить мозги молотком некоторым детям в Париже. И почти сделал это... У меня и молоток был приготовлен с таким острым концом, и там был этот парень, и я был абсолютно уверен, что мне это сойдёт с рук. И сошло бы, если бы не... — Мило ещё раз глубоко вздохнул. — Короче, после Селестии, я больше никогда не хотел думать таких штук. Я рад, что ничего не сделал тому пацану, но... я был очень, очень зол. Я всё спланировал у себя в голове и уже готов был это сделать. Я хочу стать пони, чтобы больше никогда такого не чувствовать.

— Ну, видимо, мы все можем с этим согласиться! — засмеялась Серафина, а с ней засмеялись Мило и Петра. — Мы все ни капельки не любим наши злобные тёмные стороны. А я ещё добавлю, что не хочу стать такой, как мои родители. Моя мать ужасно нетерпимая фанатичка. Она ненавидит самых разных людей по самым дурацким причинам. Мой отец озабочен только властью, и кто над кем стоит и в каких кругах обращается. Я не хочу иметь с этим ничего общего! Когда я смотрю на пони, я вижу жизнь, в которой все могут просто... ну... просто быть. Они могут дружить и никогда не бояться, что однажды...

— Что однажды получат нож в спину. — Эшер наконец решил к ним повернуться. — Вот в чём на самом деле вся соль. В глубине души все знают, что у каждого человека своя цена. Так мой отец говорит. Твои собственные родные перережут тебе глотку, если оно будет того стоить. Нельзя доверять никому из людей. — Эшер обвёл детей прищуренным взглядом. — И никаким особенным пони, которые ведут с людьми дела.

Никто не предполагал, что он говорит о Селестии. Все просто знали это.

Плантаня заметила, как Крем медленно, словно маленький пушистый паук, выползла у Петры с колен, так что девочка ничего не заметила, а затем забралась кобылке на холку и вжалась в её загривок, закутавшись в длинные жёлтые пряди. Крольчишка так крепко вцепилась лапками в волосы, что было больно загривку.

Айла направилась к их группе, оставив заснувший кустик на земле возле бревна. Девочка уселась возле Оливера, который всё это время тихо слушал, и коротко его обняла.

— Я тоже иногда думаю плохое.

Серафина тут же повернулась к ней:

— Ты поэтому хочешь стать пони, Айла? Чтобы плохие мысли ушли?

Айла огляделась в поисках Крем Буннэ, но крольчишка очень надёжно спряталась в гриве Плантани. Наконец, она подняла взгляд на Серафину:

— Да. И это, и... мне не нравится, как люди обращаются друг с другом. — Айла взяла Оливера под руку, заставив его дёрнуться от неожиданности, и стала задумчиво грызть ноготь. — Мне не нравится, как мой папа смотрит свысока на другие семьи, и как все смотрят свысока на семью Оливера.

Оливер сделал вид, что нашёл что-то очень интересное на земле.

— Но как же все эти придворные пони в Кантерлоте? Это ведь то же самое! — воскликнул Мило. Его ничуть не убедили слова Айлы.

— Да... у них это есть. Но эти придворные штуки не для жизни. Мама Плантани хотела, чтобы она стала придворной пони. А нас... нас и не спрашивают. — Айла покрепче обняла руку Оливера. — Когда мы будем пони, Оливер — мы все будем пони, а пони никогда ни на кого не смотрят свысока.

— Оливер, — спросила Петра, внезапно заинтересовавшись, — а почему ты хочешь стать пони?

Оливер встрепенулся, как будто вопрос застал его врасплох:

— Всё это и...

По лесу прокатился ветерок, шелестя листьями в кронах деревьев. Нигде поблизости не было пегаса, который мог бы его создать. Только эквестрийцы находили это жутким и зловещим. Плантаня заметила, как бродячий кустик проснулся и встал. Отряхнув листья, он в заметной спешке побежал в лес.

— И?.. — не унималась Петра.

Некоторое время Оливер смотрел в какую-то невидимую даль, и выражение на его лице казалось смутно напуганным.

— Я не знаю.

Всем показалось, что он очень даже знает, но по какой-то причине не хочет говорить. На какое-то время воцарилось молчание, слышно было только, как луговые собачки рычат на краю поляны. Никто не знал точно, что ещё можно сказать, да и Оливер вряд ли хотел, чтобы ему задавали ещё какие-то вопросы.

Наконец, Петра повернулась к Эшеру. А с ней и все остальные, кроме Оливера, посмотрели на Эшера. Тот долго молчал, но когда увидел, что и свиньи, и даже куры уставились на него, наконец сдался:

— Хотите знать, почему я хочу стать пони? — спросил он, вставая и отряхивая брюки. — Я знаю, что вы думаете. Эшер — он же такой говнюк. Даже не пытайся, Серафина. "Ой, мамочки! Я совсем не могу представить тебя пони!" Утрись, Сэра! У меня не меньше причин стать пони, чем у всех вас, придурков. Даже больше, если хотите знать. Так что оставьте меня в покое!

— Но... мы правда хотим знать. — Серафине стало стыдно за свои недавние слова. — Прости, что я так говорила, но и ты вёл себя так... ну, грубо.

— Ну да! Да, может быть и грубо! Может, я зол, может...

Эшер так и не смог закончить свою тираду. В этот самый момент что-то чёрное, змеистое и странно переливающееся пронеслось над его головой и смахнуло скальп прямо с его с макушки. От шока Эшер даже не издал ни звука, когда его ноги подкосились и он упал на колени. Кровь начала хлестать из раны, заливая ему лицо.

Ком умирающей кожи и волос, ранее прикрывавший череп мальчика, плюхнулся на траву в нескольких шагах от него.

ch6-whole.png

## Глава седьмая: Палки и камни

Отец Эшера снова на него кричал. Его лицо раскраснелось от гнева, а глаза так и сверкали от ярости.

— Бэмби? Ты смотришь сраного Бэмби?

Эшер почувствовал, как сильная рука схватила его за грудки и швырнула об стену. Он врезался в неё и рухнул на пол — ударом из него выбило дух.

— Нельзя жить одними фантазиями, мелкий ты пидарас! — Отец снова взял его за грудки и поднял с пола. Тяжкое дыхание, кислое от желудочного сока и адреналина, тёплым ветром овевало лицо мальчика. — Мультики для маленьких девочек? Ты этим занят в свободное время? Может, тебе его на хрен отрезать? Хочешь стать девочкой, а, говнюк?

Эшер даже не почувствовал удара, от которого всё в глазах раздвоилось. Рваная рана, зиявшая в душе, болела хуже, чем всё, что могли бы сделать отцовские кулаки.

— Я не для того тебя растил, чтобы ты становился сраным х...сосом! Тебе пора вставать у руля, руководить империей, а не сидеть, обложившись сказками с девчачьими игрушками и смотреть на педерастических зайцев!

Эшер попытался возразить, что ему всего десять, что он ещё ребёнок.

— Да ты уже почти взрослый, мелкий ты кусок дерьма! Взрослей, или я тебя убью на х..., ты понял меня? Понял? ПОНЯЛ? — Отец Эшера навис над ним, обливаясь потом и ненавистью.

— ...да...

— ЧТО? ГОВОРИ КАК МУЖИК, А НЕ КАК ЧМО!

— ...Да... да, сэр. Простите, я так больше не буду. Простите, простите...

— Нет, ты не будешь.

Отец Эшера вдруг стал пугающе спокойным. Он начал методично складывать в мусорное ведро всю его коллекцию ромболов и все игрушки. Взяв в руку Лилли — любимого плюшевого леопарда Эшера, ещё с раннего детства, — отец на секунду остановился.

— Мужчине не нужно всё это дерьмо.

Лапы Лилли полетели в ведро вслед за оторванной головой. Сергей Брендальторпе Брин порвал лучшего друга Эшера на мелкие клочки. Всё отправлялось в мусор.

Эшер плакал. Он плакал и не мог остановиться. Лилли была его единственным другом.

Рука отца с силой утёрла ему слёзы, и мальчик, отлетев, ударился об угол шкафа. Эшер услышал, как что-то капает. Из головы шла кровь, его лоб рассекло об угол двери. Эшер лежал и наблюдал, как на полу растекается красная лужа. Отец рассердится на него за это. Снова будет кричать, что он изгадил пол.

Внезапно Эшера подхватили и понесли от двери. Несколько рук тащили его куда-то, снизу проплывали листья и ветки. Вот теперь отец точно взбесится — весь пол в грязи.

— Эшер! Ох, Эшер!

Лицо Серафины было мокрым. Это странно. Девочки Добрых Семей никогда не плачут. Это неприлично.

— Накрой его этим. Скорей! — Похоже на голос Петры, этой выпендрёжной Бетанкурвы. — Прижми ткань крепче. Просто прижми. Не отпускай!

— Так много крови!

Айла. Айла была странная.

— Нажим остановит кровь. Прижми рубашку, чтобы её впитать! Нажимай сильнее!

Петра. Как всегда раздаёт приказы. Просто маленькая сучка, как отец и говорил.

Макушке Эшера было холодно. Он хотел сказать всем, чтобы они от него отстали, но тело не желало слушаться. Он мог шевелить руками и ногами, но откликались они заторможенно, как будто через какую-то глючную систему телеприсутствия с плохим соединением.

— Я нашла его... волосы. — Айла стояла над липким комком светлых волос и крови, лежавшим на земле. — Мне ведь не нужно их трогать?

— Забудь про них! — Петра встала, оставив Серафину следить за Эшером. — Слушайте все, возьмите себе палки. И подлиннее!

Дети опасливо рассыпались по поляне в поисках подходящих орудий. Мило сумел найти длинную отломившуюся ветку и тут же начал обдирать с неё листья и сучки, пытаясь сделать подобие копья.

Оливер оторвал тонкую веточку, но тут же её бросил. В лучшем случае ею можно было хлестать. Торопливо оглядевшись вокруг, он подобрал с земли пару камней для метания.

— Я не нашёл палку. Но у меня есть камни!

— Не важно! Возьми что-нибудь, что угодно! Оно всё ещё где-то рядом!

Словно в подтверждение слов Петры, что-то чёрное и тонкое, как плеть, хлестнуло по земле, подкинув в воздух охапку листьев. Крупная неясная тень мелькнула на краю поляны, а затем проворно ускользнула в море тёмной листвы. На короткий момент Петре почудилось, будто она видит золотистые глаза с вертикальными зрачками.

Айла взяла в руку ветку, из которой мог бы выйти приличный карандаш или волшебная палочка, но не более того. Она уселась рядом с Серафиной и Эшером и начала тихо плакать.

— Что это? Я даже не смог толком рассмотреть! — Мило припал к земле и резко поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь углядеть, куда делать таинственная тень. Луговые собачки давным-давно перестали рычать и теперь безостановочно выли, срываясь на громкий безудержный лай.

— Оно там! — Петра указала на ту часть леса, где, как ей казалось, она только что видела движение. — Нет... ТАМ!

Массивная фигура перемещалась в лесу со змеиной грацией, ныряя и выныривая из океана тёмной листвы, сродни тому, как в прошлом описывали движения дельфинов.

— Петра. — Плантаня старалась не дать свиньям и курам разбежаться в разные стороны. Хэмтон и Катлер вместе с Тур Пьером помогали ей, пытаясь удержать Пендерлоина и кур на месте. Природные инстинкты говорили им бежать, но это лишь сделало бы из них лёгкую закуску. Таинственное существо, по-видимому, не могло перейти круг лающих и воющих луговых собачек.

— Что? — Петра нашла себе длинную, прочную и почти прямую ветку и теперь занималась тем, что обрывала с неё листья и веточки, не забывая присматривать за периметром их поляны.

— Я, кажется, знаю, кто это. — Плантаня сглотнула. — И это нехорошо.

— Я сама вижу, что это нехорошо, Плантаня. Оно отхватило макушку Эшера!

Зрелище того, как скальп мальчика отрывается от его головы и летит в траву, было одним из самых страшных, какие Петре приходилось видеть в жизни. В чём-то это было даже хуже, чем тот раз, когда её охрана изрешетила человека, попытавшегося подойти к ней в неудачный момент. Она не знала того человека, а Эшера знала.

— Мы не сможем с ним драться. Это безнадёжно, — произнесла Плантаня. Совсем не то, что Петре хотелось услышать от пони.

— Так что же нам полагается делать? — Петра попробовала заточить конец палки при помощи камня, но оказалось, что древесина гораздо твёрже, чем она думала. — Спрятаться и надеяться, что оно само уйдёт?

— Я надеюсь, что луговые собачки будут его достаточно раздражать, чтобы он ушёл. Перемещатели не любят собак, даже деревянных.

Плантаня развернулась так, чтобы стоять хвостом от центра группы, и встала на изготовку, готовая в любой момент лягнуть изо всех своих земнопоньских сил.

— Пере-чего?

Как ни нелепо это звучало, но знать имя того, что на них охотилось, давало какое-то, пусть и небольшое, чувство контроля над ситуацией. Существо, у которого есть имя, казалось более одолимым, чем безымянный ужас.

— Это Кёэрль. Зверь-перемещатель. Они как очень большие пантеры. С зубастыми щупальцами.

Плантаня почувствовала хвостом набегающий поток воздуха и инстинктивно ударила задними ногами. Она ощутила, как её копыта на долю секунды соприкоснулись с щупальцем, прежде чем то вернулось в гущу леса. Это было большим везением, что она смогла хотя бы задеть монстра — перемещатели всегда были не совсем там, где это казалось. В этом и был их особый ужасный талант.

Петра заметила тёмную фигуру, движущуюся на фоне ещё более тёмного леса, потом фигура зарябила и ускользнула в океан листьев. Послышалось леденящее кошачье шипение, которое как будто раздавалось отовсюду и ниоткуда конкретно.

— Луговые собачки — они могут на него напасть? Они могут убить его?

Плантаня непрерывно обозревала всю границу поляны, поворачивая свою длинную шею то в одну, то в другую сторону. Крем Буннэ крепко держалась за её гриву, намотав на лапки пряди жёлтых волос.

— Нет. Они только гавкают. Они не могут ходить, они же деревья! — Плантаня скорее услышала, чем увидела, как зубастое щупальце вновь просвистело над поверхностью поляны. Чудовище пыталось их выловить, словно рыбу.

— Бродячие кустики ходят! — Сейчас, конечно, было совсем не время пускаться в споры об эквестрийской ботанике, однако говорить о чём-нибудь, о чём угодно, казалось предпочтительнее, чем трястись от страха в молчании. Казалось, стоит сейчас замолчать, и они уже одним этим проиграют.

— Бродячие кустики — не деревья!

Мило и Плантейн одновременно ударили кто палкой, кто копытом по чёрной переливающейся плети, в очередной раз взмахнувшей в опасной близости от них. Ни тот, ни другая не смогли ни по чему попасть, хотя Мило готов был поклясться, что ударил веткой прямо по длинному щупальцу.

— Тогда что они могут? — спросила Петра, продолжая наблюдать за лесом. Тёмная фигура, похоже, начинала вести себя всё более нагло и уверенно. Словно бы насмехаясь над девочкой, существо показалось перед её взглядом, остановившись на несколько секунд в луче света на краю поляны, больше не прячась и не переливаясь. Петре почудилось, будто чудовище специально позволяет ей увидеть его.

Зверь был чёрным, как ночь, и невероятно огромным. Это, вне всяких сомнений, была кошка, большая кошка. Плавные, изгибистые кривые определяли его очертания. Чудовище опиралось на шесть могучих, бугрящихся мускулами и ужасно когтистых лап. Два невозможно длинных, покрытых чёрной шерстью щупальца раскинулись в стороны и смотрели вперёд, словно смертоносные гадюки. С нижней стороны их плоских ромбовидных окончаний торчали ряды зазубренных кинжалов, не оставлявших сомнений в том, что именно так играючи смахнуло с макушки Эшера его скальп. Небольшая сплюснутая голова, казалось, почти целиком состоявшая из челюстей, улыбнулась Петре ртом, полным кинжалов, прищуренные золотистые глаза загорелись кровожадным огнём в предвкушении добычи.

Фигура Перемещателя зарябила, растворяясь в воздухе, словно сон, и вновь скрылась среди густой листвы.

— Они гавкают. — Ответ Плантани казался уже не таким актуальным после того зрелища, которое предстало глазам Петры. Девочка опустилась на землю и выронила палку из ослабевших рук. В её голове промелькнуло смутное осознание того, зачем чудовищная кошка позволила ей себя увидеть. Казалось, последние остатки её воли просто растаяли и впитались в землю.

Свистящие взмахи прекратились. Зверя нигде больше не было видно. Дети и свиньи продолжали затравленно озираться, вздрагивая от каждого шороха, от каждого дуновения ветерка. Чудовище ушло? Или ожидало где-то поблизости? Казалось, его теперь простыл и след.

— Откуда, откуда ты столько знаешь?

Петра ни на секунду не пыталась поверить, что чудовище ушло. Оно было где-то там. Затаилось. Она была совершенно в этом уверена. Она практически могла ощущать, как то взвешивает варианты, обдумывает свои действия, как будто этот недолгий взгляд связал их какой-то незримой нитью. И, если уж на то пошло, это вполне могло оказаться правдой — они находились в Эквестрии, а этот лес был самой таинственной и непредсказуемой частью волшебной страны. Здесь что угодно могло произойти.

— Что... что ты имеешь в виду? — Плантаня продолжала вертеть головой из стороны в сторону. Опасность могла появиться с любого направления.

— Бродячие кустики, луговые собачки, древесные волки. Ты же сказала, что ты просто жеребёнок. Артистка. Выступаешь в городах. Откуда ты всё это знаешь?

Это давно не давало Петре покоя. Плантаня знала ужасно много очень странных вещей, которые не имели никакого отношения ни к пони, ни к городам, ни к выступлениям на сцене.

Крем дёрнула Плантаню за гриву. Та никак не отозвалась на это.

— Я... просто знаю и всё. Ты много узнаёшь,когда путешествуешь. Я встречала много разных пони.

Слова звучали неубедительно даже для неё самой.

— Может быть, опасность миновала? — Оливер начал осторожно подниматься. — Может, плохая киса ушла?

Айла схватила Оливера за плащ и потянула, пытаясь заставить его сесть обратно.

Одно из деревьев взорвалось с пронзительным собачьим визгом. Сверху на поляну посыпался дождь из щепок и листьев. Комочки волокнистой шерсти медленно плыли, опускаясь на землю. Один из них попал Оливеру в рот, когда тот спешно садился обратно, и мальчик стал безуспешно отплёвываться, пока наконец не вытер язык пальцами.

Луговые собачки завыли сильнее прежнего. Поляну накрыла какофония лая и истошного визга, от которой стало больно ушам. Как только дерево разлетелось на части, взгляд Петры метнулся в том направлении. Прежде чем ей пришлось закрыть глаза от летевших в неё листьев и щепок, она успела рассмотреть переливающуюся чёрную змею.

Было совершенно невозможно говорить под испуганный лай деревьев, так что дети, свиньи, куры, пони и кролик сидели в молчании, прижавшись друг к другу ради того немного успокоения, которое это могло дать. Свиньи тяжело дышали, их толстые тела раздувались, как розовые кузнечные мехи. Куры стояли как статуи, за исключением Бикатрисы, которая просто упала в обморок.

Когда лай и вой немного утихли, так что они снова могли слышать друг друга, заговорил Катлер:

— Я тут поразмыслил. — Тур Пьер, может, и слыл самым эрудированным интеллектуалом среди свиней, но Катлер был самым рассудительным из них. — Я думаю, зверь не может вынести собачьего лая. Он, вероятно, будет возвращаться снова и снова, пока все луговые собачки не кончатся. Тогда он начнёт пировать.

— Заткнись! — рявкнула на него Серафина. Она по-прежнему зажимала рану Эшера, насколько могла, ни на секунду не отнимая рук. Рубашка Мило, которую он предложил в первый же момент, уже превратилась в сплошное красное месиво. Кровь вроде бы перестала течь, но Эшер всё равно был далеко не в лучшей форме. Он лежал неестественно тихо и всё время дрожал, несмотря на тёплую духоту похожего на джунгли леса. Глаза мальчика смотрели в невидимую даль.

Петра скинула с себя плащ. Это было её сокровище, самый первый предмет одежды из эквестрйиской материи, который она получила. После того, как она прошла реконструкцию, её отвели в соседнюю комнату, чтобы переодеться, прежде чем пегасья повозка увезёт их в Эквестрию. Всё сделанное из земной материи не могло пережить перелёт через барьер. Там было много коробок, каждая с новой одеждой, специально сшитой из эквестрийских тканей и материалов. Петра очень радовалась, получив свой красивый красный плащ.

— Накинь это на Эшера. Следи, чтобы ему было тепло. — Петра бросила свой плащ поверх тела мальчика, затем снова взяла в руки палку.

— Но сейчас слишком жарко! — воспротивилась Серафина. Руки и одежда у неё промокли в крови, она уже не могла как следует соображать.

— Ты что, не видишь, он весь дрожит! — крикнула Петра и повернулась, чтобы посмотреть на Плантаню. Вместо этого её взгляд упёрся в две чёрные бусинки глаз, глядевшие на неё из дебрей жёлтой гривы. Крольчишка начала отчаянно дёргать Плантаню за волосы, как будто пыталась вырвать их с корнем.

— Плантаня. — Поняшка не подняла на неё глаз.

Краем взгляда Петра заметила, как ещё одна луговая собачка взорвалась древесной шрапнелью. Сверху на детей снова посыпались листья, щепки и волокнистая шерсть. Снова разразилась разноголосая собачья симфония, сделавшая нормальный разговор невозможным.

Когда у них перестало звенеть в ушах, снова подал голос Катлер:

— Ага. Два есть, осталось десять из двенадцати. Возможно, ему не придётся уничтожать их всех. Зависит от того, насколько он голодный и насколько неприятно ему гавканье.

Серафина замахнулась на борова, чтобы со всей силы шлёпнуть его, но затем медленно опустила руку. Катлер, в свою очередь, даже не шелохнулся.

— Плантаня.

Петра увидела, как маленькая фигурка Крем Буннэ начала бить лапками по холке каштановой пони. Когда это не сработало, она бросилась на все четыре лапы, обронив цилиндр, оттянула воротник на шее кобылки и вцепилась в неё зубами изо всех сил. Петра заметила, как из раны выступила капелька крови.

К этому моменту звуки деревьев почти стихли.

— Пауки с трудом убедили принцесс позволить им остаться. Селестия хотела отправить их обратно в Вечнодикий лес. Она сказала, что я поступила очень безответственно, включив их в программу, — проговорила Плантаня. Она совсем не отреагировала на укус Крем. — Но я для них переводила, я билась за них изо всех сил. Если бы принцесса Луна за них не вступилась...

— Ты знаешь ещё кого-то из Вечнодикого леса, так ведь? — спросила Петра. Крольчишка прекратила кусать и подняла глаза на девочку. Её окровавленный рот медленно закрылся.

— Она мой лучший друг, Петра. Что бы я ни сказала, это не убедило бы принцесс, если бы они узнали. — Глаза Плантани наполнились слезами. — Она мой самый лучший друг во всём мире. Это она смогла уговорить других кроликов танцевать. Это она научила меня разговаривать с пауками. Без неё я была бы никем. Ничем. Просто... просто подружкой для какого-нибудь важного жеребца. Ещё одной чопорной кантерлотской пустышкой, как хотела мама.

— Я не понимаю. Она же так мила, так обаятельна. Почему принцессы должны были невзлюбить малышку Крем? — Петра заметила, что другие дети тоже начали улавливать ход разговора и оглядываются на маленькое существо.

— Они ничего не могут с этим поделать. Правда, ничего. Я знаю, мне пока везло. — Плантаня теперь плакала. Плакала и не могла остановиться. — Она меня предупреждала. Она ведь может писать. Возьмёт карандаш и пишет. Она научила меня всему. Целой куче всего.

— О чём, о чём она тебя предупреждала? — У Петры была своя догадка, но она хотела знать наверняка.

— Они не виноваты. Она только наполовину снежный кролик, но это всё равно у неё есть. Она холодная на ощупь. Это их защита, единственная, что у них есть! — Плантаня всхлипнула. — Они не виноваты, что не всегда могут этим управлять. Риск всегда есть, но Крем только два раза теряла контроль, и оба раза это было далеко в полях...

— Что с ней случилось? — Это был не праздный вопрос.

— Она не хотела. Кролики... другие кролики, они просто не успели. Они пытались убежать... но... — Плантаня снова захлебнулась слезами. — Крем испугали! Мне говорили, что там был кокатрис, и он... Крем испугалась и...

— Вот почему... ты говорила, что у тебя была целая труппа кроликов-танцоров и... ох, мамочки.

Если кролики не смогли убежать от того, что делает снежный кролик... у Петры по спине побежали мурашки, и она снова взглянула в чёрные глаза маленького белого существа у Плантани на спине. Крольчишка была живой, грызущей морковки смертоносной криогенной бомбой.

— Это ведь не из-за твоей матери? — сказала Петра. — Ты не поэтому ушла из шоу.

— Больше... больше не осталось кроликов... некому... танцевать... — От слёз Плантаня рухнула на колени, чуть не скинув державшуюся за неё Крем. Крольчишка обняла свою подругу и стала ласково гладить её по загривку, пытаясь утешить.

Это, конечно, было ужасно нехорошо так думать, но про себя Петра не смогла не посетовать, что вместо кроликов рядом с Крем в момент детонации не оказались пауки. Кролики гораздо милее пауков, с этим просто ничего не поделаешь.

— А Крем... могла... сделать так с нами?

Этот вопрос нужно было задать. Хотя бы потому, что он был на уме у всех детей, кур и свиней, за исключением Эшера, который лежал в беспамятстве, и Пендерлоина, который хронически ничего не понимал.

— Но не сделала! — Плантаня подняла на неё умоляющий заплаканный взгляд.

Ещё одно дерево разлетелось от удара тонкого призрачного щупальца. Петра ясно увидела, как это случилось: тёмная фигура, заметно осмелев, подскочила к самой поляне, мимоходом хлестнула подвернувшееся деревце и ускользнула обратно в бесконечную темноту леса.

Некоторое время никто опять не мог говорить, но на этот раз оно оказалось короче: голоса луговых собачек звучали более скорбно и жалобно. Там, где Эквестрия была ласковой и доброй, Вечнодикий лес оказывался злым и суровым, и каждое предупреждение, которое они слышали, прежде чем в него войти, теперь, словно насмехаясь, отдавалось в их памяти.

— Всё это время! — Серафина продолжала закрывать Эшера, который уже перестал дрожать, но всё равно выглядел очень бледным и лежал в беспамятстве. — Всё это время мы были в ужасной опасности, и ты даже не подумала что-то сказать? — Девочка чувствовала себя разъярённой, оскорблённой и преданной, напуганной за себя и других. — Как ты могла? Ты же... ты же ПОНИ!

Она произнесла это слово так, будто оно всё объясняло. И в каком-то смысле для большинства детей это было так.

— Крем — моя лучшая подруга! — ожесточённо возразила Плантаня. — Вы... человеки можете ополчаться друг на друга чуть что и думать злые мысли, но в одном вы правы: я — пони, и я буду защищать своих друзей несмотря ни на что!

Плантаня снова поднялась на ноги и развернулась, так чтобы больше не целиться исключительно в сторону ужасов леса. Любой, кто осмелился бы напасть на Крем, рисковал получить пинок копытом.

Тёмное существо приближалось. На этот раз оно двигалось очень неспешно, мягко и беззвучно ступая лапами по траве. Низко пригнув голову, держа щупальца наотлёт высоко над чёрной спиной, оно вышло из-под сени окружавших поляну деревьев. Хищная пантерья пасть улыбалась им частоколом белых кинжалов.

— Плантаня! — резко прошептала Петра. — Внимание все!

Все разногласия между ними мигом испарились перед лицом общей опасности. Зверь был огромен, и они уже успели оценить, насколько быстро он мог перемещаться. Его было трудно даже просто задеть, потому что он то и дело растворялся в воздухе и двигался каким-то странным образом, за которым не могли угнаться ни глаз, ни рука. Живой кошмар оставил первый когтистый след в пределах поляны. С уничтожением трёх луговых собачек периметр больше не был для него барьером.

Чернильное чудовище остановилось, замерев, как будто обращённое в камень. Затем мускулы на четырёх задних лапах натянулись, готовясь к прыжку. Жёлтые глаза сузились, зрачки в них широко раскрылись. Когти на передней паре лап глубоко впились в землю.

Массивные челюсти начали медленно раскрываться, между ножами и кинжалами на них растягивались тонкие ниточки слюны.

Мило медленно поднял палку, держа её как копьё. Петра сделала то же самое со своей. Оливер занёс камень, готовясь метнуть его в любой момент. Малышка Айла выставила перед собой свою короткую веточку, как будто воображая, что сможет метать из неё огненные шары.

Серафина, хныкая, накрыла Эшера своим телом, заслоняя его, словно живым щитом.

Плантейн развернулась хвостом к воплощению смерти и как следует опёрлась на передние ноги.

— Всепони! Бросайтесь на землю! Даже не пытайтесь его остановить. Первой он бросится на меня, я знаю. Во мне мяса больше. Ложитесь! Быстрее!

— Но это же глупо! — вскричала Петра ошеломлённо. — Нам всё равно не сбежать!

— Ты не поняла! Селестия после этого придёт за мной! В этот момент я смогу рассказать ей, где мы находимся, и она вас спасёт!

— Хочешь сказать... — Весь истинный ужас их положения только сейчас открылся Петре. — После твоей смерти?

— Вам нельзя умирать! — Плантаня повиляла крупом и покрутила хвостом, привлекая внимание зверя. — У вас ничего нет внутри!

Ковенант. Отец всегда говорил, что Селестия — ярая поборница закона. Если что-то было записано на бумаге, если она дала своё слово, то она будет следовать ему до последней буквы, чего бы ей это ни стоило, кто бы от этого ни пострадал и чем бы всё ни обернулось. Селестия была Законом.

Человек. Весь Ковенант существовал только ради того, чтобы каждый член мировой элиты смог остаться человеком, в то время как весь остальной мир превращался в пони. И Селестия сдержала слово, как и всегда. Селестия всегда выполняла свои обещания. Люди могли лгать, обманывать и красть. Но Селестия существовала ради того, чтобы охранять свой мир, а её мир был построен на её обещании.

Петра, как и её родители, как и вся остальная элита, являлась человеком настолько, насколько это было возможно в пределах Эквестрии. Абсолютным человеком. Абсолютно смертной.

Её охватил страх. Девочка затряслась, палка заходила ходуном у неё в руках.

Всё произошло так быстро, что она осознала это только уже как свершившийся факт. Петра почувствовала, как по щеке полоснул чёрный мех, но не ощутила, как кожу на плече рассёк случайный коготь. Когда сумрачный вихрь пролетел мимо, когда кровь ещё не начала капать из случайной раны на плече, Петра обнаружила, что её тащат, схватив зубами за воротник.

Плантаня мчалась во весь опор, то и дело спотыкаясь и мотая Петру из стороны в сторону, словно тряпичную куклу. Её копыта отчаянно били, далеко не всегда попадая по земле, но и не раз наступая на подвернувшуюся руку или ногу Петры. Во время одного из таких ударов в руке что-то хрустнуло, но Петра не заметила этого. Всё, что она могла осознавать, это проносящийся вокруг лес и белый цветок, распускавшийся далеко позади них.

Это было похоже на взрыв в замедленном воспроизведении. Белоснежные пики и зазубренные лепестки выдвигались из эпицентра с угрожающей скоростью. Курицы не могли даже надеяться от них убежать. Квохталина так и застыла, превратившись в замёрзшую статую, раскинув крылья в безуспешной попытке взлететь. Розоватая туша недотёпы Пендерлоина подёрнулась инеем, а его широко раскрытые глаза продолжали смотреть в пустоту, не успев осознать застывший в груди последний вздох.

Последним, что Петра запомнила из этой сцены, прежде чем она скрылась за бесконечной зелёной листвой, была окаменевшая ледяная скульптура зверя-перемещателя, застигнутого в середине своей последней трапезы.

В его челюстях, раскушенная пополам, намертво примёрзшая к ним сосульками из заледеневшей слюны, лежала верная подруга и самая храбрая из всех танцующих кроликов Крем Буннэ.

## Глава восьмая: Тяжбы Солнца и Луны

Тегтейл Угодливый ждал, пока Сомноленс не закончит процесс тонкого телекинетического разделения замёрзших тел. Сомноленс Неустрашимый был величайшим мастером телекинеза в Королевском Корпусе Единорогов, и только он мог выполнить столь требовательную к точности задачу.

Сомноленс направил свой разум глубоко в двеоникулярные слои и выполнил простое заклинание, которое составил прямо на ходу. Это было заклятье, которое отыскивало двеоникулы, составлявшие плоть человеческой кобылки по имени "Серафина" и отмечало их как отличные от двеоникул, составлявших частично замёрзшего жеребчика по имени "Эшер". Как только граница между ними была чётко определена, Сомноленс вызвал нагревание тонкого слоя между ними, чтобы заставить его растаять. Таким образом отделить "Серафину" от "Эшера" стало гораздо проще. Два жеребёнка фактически смёрзлись вместе.

Лишь после того как тела были успешно разделены, Тегтейл Угодливый смог пустить вход своё выдающееся медицинское мастерство. Человеческая кобылка промёрзла насквозь, каждая клеточка её тела была пронзена многочисленными ледяными кристаллами. Продолжая сканирование, Тегтейл обнаружил, что тело человеческой кобылки, а так же изолирующие свойства красного плаща сумели предохранить голову и торс человеческого жеребчика от вреда. Очевидно, она пожертвовала своей жизнью, чтобы спасти юного человека. Тегтейл отметил благородство этого поступка.

Жеребчик всё ещё был жив, однако его руки и ноги полностью замёрзли, также как уши и большая часть лица. Внутренние органы, а так же весь мозг остались нетронуты холодом, и их можно было спасти, однако стоило ли это считать милостью или же ужасным проклятьем являлось вопросом, который предстояло решать принцессам.

Тегтейл уже закончил работать над остальными человеческими жеребятами. Одна из кобылок смогла вырваться почти невредимой, отделавшись только порезом и переломом передней ноги, а также различными ушибами. Имя этой кобылки было "Петра". Все остальные жеребята, за исключением смертельно раненного "Эшера" и погибшей "Серафины", выжили в той или иной мере, но не могли прожить долго.

Кобылка по имени "Айла" была поднята в воздух крупным человеческим жеребчиком "Оливером", который держал её над головой, пока его ноги и живот не превратились в лёд. "Оливер" находился на постоянном чаротронном жизнеобеспечении, выполняемом двумя лучшими медицинскими магами, находившимися под началом у Тегтейла. Без постоянной концентрации двух единорогов "Оливер" погиб бы в течение нескольких секунд. Единороги Королевского Корпуса и так прибыли почти поздно.

"Айле" предстояло потерять руки, ноги и лицо, но она выживет благодаря усилиям жеребчика, поднявшего и удерживавшего её над лютым холодом. Поразительная любовь, самоотверженность и самопожертвование юных пришельцев тронули сердце Тегтейла и заставили его впервые за много лет начать пересматривать его личное убеждение в том, что Селестия совершила ошибку, ввязавшись в спасение человеков. Если их дети были способны на такое, тогда, возможно, их род и стоил той ужасной смуты и цены, которую Эквестрии пришлось заплатить за их спасение.

Человеческий жеребчик по имени "Мило" тоже остался жив, пускай и только на уровне головы и половины груди. Он тоже был на чаротронном жизнеобеспечении.

Из четырёх свиней выжил только Тур Пьер. Трое других — Пендерлоин, Катлер и Хэмтон — погибли, целиком превращённые в лёд защитной реакцией снежного кролика, которого отряд обнаружил в пасти замороженного зверя-перемещателя. Судя по всему, снежный кролик был одомашненным, носил сценический костюм и, вероятно, пожертвовал жизнью в попытке спасти других.

То, что свиньи погибли, оказалось весьма удачно. Это они после смерти сообщили принцессам о трагическом происшествии. В считанные секунды после этого единороги Королевского Корпуса были направлены на место.

Были также две курицы и петух. Петух и одна из куриц полностью превратились в лёд, однако вторая, Квохталина, додумалась подпрыгнуть и ухватиться клювом и лапой за ветку. Изо всех сил карабкаясь по ветке вверх, она смогла забраться на дерево и избежать холода, отделавшись только незначительными повреждениями, которые легко исцелялись простейшей регенерацией тканей.

Человеческие жеребчики и кобылки, однако же, представляли собой обескураживающую проблему. Тегтейл Угодливый являлся ведущим чаротронным хирургом Королевского Корпуса, лучшим специалистом по медицине во всей Эквестрии — после принцесс, конечно же — и он совершенно не мог взять в толк, что же ему делать с человеками. Он не имел даже понятия, как эти существа функционируют, не говоря уже о том, какие магические процедуры к ним применять.

Некоторые пони совершали путешествия в человеческий мир, чтобы работать в Бюро, и некоторые из них изучали какие-то аспекты человеческой медицины. Было также не исключено, что среди новопони удастся найти тех, кто были врачами на Земле, и с ними можно будет связаться и получить помощь. Но настоящей проблемой, конечно же, было время.

Со временем медики Тегтейла начнут выдыхаться от постоянного поддержания жизни смертельно раненных. Поддержку невозможно было осуществлять бесконечно. Тегтейл начал раздумывать над альтернативами. Самой многообещающей в его преставлении выглядело превращение в камень. Человеческие жеребята могли неограниченно долго сохраняться в виде статуй, пока не будет разработан способ их возродить.

Если бы только скрытные человеки, прячущиеся в своей крепости, позволили медицинским единорогам их изучать! Снова и снова они отказывались от любых подобных контактов и обследований.

Тегтейл вздохнул и направился к лидеру спасательной команды, Найт Вотчеру Увесистому, мысленно подготавливаясь, как лучше сформулировать свой план стабилизации умирающих жеребят при помощи медицинской литификации.

* * *

Петра сидела на мраморной, отделанной драгоценными камнями скамейке и смотрела на Плантаню потухшим взглядом. Коллирия — единорожка-медик, которая регенерировала девочке руку — улыбнулась ей:

— Ещё немного, милая. Я только хочу убедиться, что кость будет здоровая и крепкая.

Петра взглянула на уродливый узловатый шрам, оставшийся на её руке в том месте, где её полоснул коготь. Коллирия долго извинялась, что не смогла совсем его убрать. Очевидно, она никогда прежде не видела людей, и то, как человеческие клетки работали, очень её озадачивало. Она смогла заставить их делиться, но получалась при этом белесая неровная плоть, совсем не походившая на нормальную кожу Петры. Петра была достаточно эрудирована, чтобы распознать в ней одну из форм рубцовой ткани. Она читала об этом в какой-то книге.

Нет, не в книге. Она видела это по головизору. В сериале про докторов. Впрочем, теперь это было уже неважно. Петра всё равно собиралась получить новое тело.

— Вот! Она немного бугристая внутри — кость, я имею в виду, — но отлично срослась. Она не должна мешать движениям или причинять боль. Попробуй подвигать своей передней ногой — посмотрим, как будет.

Коллирия снова улыбнулась, но в глазах у неё застряла грусть. Она так отчаянно хотела помочь этой кобылке, но люди оказались такими непонятными.

Петра механически подняла и подвигала рукой. По правде сказать, ей уже было совершенно всё равно. Рука немного болела внутри, но девочка решила не говорить об этом вслух.

— Здорово! — Рука Петры немного дёрнулась. — Прямо как новая! — Она попыталась натянуть свою самую лучшую бетанкуровскую улыбку, но... впервые в жизни она почему-то не включалась.

Коллирия явно знала, что Петра не говорит ей всей правды, но всё равно кивнула. Факт оставался в том, что она была на пределе своих знаний. Никто в округе почти ничего не знал о людях. Даже встретить одного было удивительно.

— П... простите.

Единорожка-медик отвернулась и понуро побрела прочь.

— Пожалуйста...

Коллирия обернулась.

— Пожалуйста, не печальтесь. Вы остановили боль, а это самое главное. Скоро я стану пони, и у меня будет новое тело. Всё будет хорошо, правда!

Петре была невыносима идея, что медик уйдёт от неё расстроенной. Слишком много грустного произошло за последнее время. Было просто нестерпимо думать, что единорожка будет огорчаться из-за того, что пыталась помочь.

Коллирия тепло улыбнулась, насколько смогла:

— Я понимаю. — Маленькая человеческая кобылка через столькое прошла, что у Коллирии просто разрывалось её понячье сердце. — Тогда спасибо тебе! Надеюсь, нам ещё доведётся встретиться, когда принцесса тебя понифицирует!

— Я... была бы рада. — И Петра осознала, что она и правда будет рада. Сейчас даже самая маленькая частичка доброты была как будто на вес золота, и если единорожка-медик станет хотя бы чуточку счастливее от того, что увидит её как пони, тогда к этому стоило стремиться.

Плантаня казалась очень и очень отрешённой. Она не встречалась с Петрой взглядом. Она перестала плакать примерно через час после того, как их телепортировали в широком круге света куда-то, по-видимому, в Кантерлотский замок. Теперь маленькая земная пони просто смотрела в пустоту. Она, правда, старалась оставаться рядом с Петрой. Это было единственное, что утешало. Плантаня хотела быть рядом.

Петра протянула руку и осторожно провела ею по спине пони. Плантаня вздрогнула от прикосновения, но затем снова расслабилась. Петра продолжила гладить свою подругу, это было единственное, что она могла придумать. Со временем Плантаня придвинулась и прижалась боком к девочке, и они ещё долго сидели вдвоём на обитой бархатом мраморной скамейке.

* * *

— Мы требуем, чтобы вы вернули нам наших детей!

Стефан Бетанкур исполнял возложенную на него роль лидера Человечества — всех тысячи трёхсот сорока семи человек. Не считая шести.

Принцессы Селестия и Луна вели приём в тронном зале, устроенный из необходимости и в полное нарушение протокола только лишь потому, что пятьдесят семь человек ворвались незваными в замок и, после недолгой потасовки, оказались в кольце стражи. Битва вышла короткой и почти комической: люди успели влепить несколько хороших ударов по мордам гвардейцев; гвардейцы же, в свою очередь, вели себя крайне сдержанно, усмиряя наиболее ретивых человеков. Потери состояли из одной сломанной руки (Жерар Оланд не пожелал принимать в расчёт, что у королегвардейцев есть броня и шлемы) и довольно большой и красивой вазы, вырезанной из цельного изумруда, ныне разбитой.

Чтобы избежать тюремного заключения за вандализм, Форрест Арно воззвал к подпункту Ковенанта, который предоставлял возможность пересогласования условий в случае природных катаклизмов, воин или же гражданских волнений. Подпункт был добавлен после того, как люди узнали о возвращении Луны в облике Найтмер Мун, нескольких атаках Дискорда и других подобных тревожных случаях. Потребовалось немало ухищрений, чтобы интерпретировать нападение естественного хищника в опасной магической зоне как войну, однако после нескольких часов дебатов Селестия всё-таки согласилась признать, что дети, по-видимому, изготовляли оружие, чтобы защитить себя, и что это каким-то образом могло расцениваться как "военные действия" с точки зрения людей.

Из темницы да в тронный зал, люди тут же выдвинули Бетанкура вперёд для исполнения того, ради чего они сюда и пришли: вернуть назад своих детей, плюс компенсация за причинённый ущерб, плюс личная стража под их командованием. Для защиты.

— Я совершенно не вижу, что даёт вам право выдвигать требования, мистер Бетанкур. — Селестия старалась быть терпеливой, как всегда, но факт заключался в том, что грубое появление небольшой армии безволосых обезьян неприятно взволновало её. — Вам, разумеется, известно, в каком состоянии находятся несчастные жертвы?

Причиной для штурма Кантерлотского замка послужило сообщение, отправленное в Человеческую Масаду, уведомлявшее людей об обнаружении их пропавших детей и о постигшей их беде.

— Именно поэтому мы здесь! — Стефан сглотнул и приложил ещё больше усилий, чтобы удержать эмоции в узде. — Одна девочка мертва, четверо детей обращены в камень... — Стефан почувствовал, как внутри него закипает гнев, но усмирил его. Сердитый ропот за его спиной говорил о том, что другим мужчинам и женщинам оказалось ещё труднее держать себя в руках. — ...а моя дочь жива, но находится под присмотром врачей.

— Также нас постигла трагическая утрата двух свиней, двух кур и одного очень храброго кролика. Не говоря уже о смерти Зверя Перемещателя, который на них напал.

Стефан удивлённо выпучил глаза.

— Кого волнуют свиньи и звери? У нас тут смертельно раненные люди, обращённые в камень, и... — Стефан одёрнул себя. — Мы, правящий класс людей, как определено в Ковенанте, требуем полного исцеления и возвращения наших отпрысков, равно как и компенсации за причинённый ущерб и защиты от возможных угроз в дальнейшем. Я принёс с собой список наших требований, которые мы...

Селестия перебила его, утратив желание слушать дальше:

— Полное исцеление ваших детей не покрывается нашим соглашением. Спасательные и медицинские услуги, предоставленные им, являются щедрым даром короны. У вас нет правда требовать компенсации и... — Селестия засветила рог и вырвала телекинезом список требований из рук Бетанкура. Поднеся его к лицу, она пробежала документ глазами. — ...бронированную дружину... алмазных псов... вооружённых...

Взгляд, которым Селестия окинула присутствующих, заставил всех затихнуть.

— Селестия. Принцесса Селестия. — Стефан решил, что пришло время сменить тактику. — Наши дети дороги нам, так же как они дороги любому родителю, так же как ваши подданные дороги вам. Мы лишь нижайше просим вас вернуть наших детей к жизни и направить их в наши любящие объятия. — Он, впрочем, не добился бы своего положения, забывая вовремя нажать. — Стоит ли спорить, что в столь опасном мире, каковым очевидно является Эквестрия, будет совершенно оправданно иметь стражу, ведь стража имеется и у вас, равно как и ресурсы, необходимые для её содержания. Мы просим вас, дорогая принцесса, хотя бы рассмотреть...

— Вам не нужна своя действующая армия. Это не обсуждается и, строго говоря, это входило в число вещей, от которых вы согласились отказаться, когда ваш мир ещё существовал. Ничто из случившегося не открывает этого вопроса для обсуждения. Поскольку действующей армии у вас никогда не будет — строго говоря, закон запрещает вам создавать и поддерживать действующую армию — вам совершенно точно не требуется дополнительный доход на её содержание.

Обычно широко открытые и добрые глаза Селестии сердито нахмурились.

— Кроме того, мистер Бетанкур, наш Ковенант очень и очень ясно определяет, чем является и чем не является человек, и насколько важно для вас и для других людей целиком и полностью оставаться таковыми. Я просто не понимаю, почему вы так упорно настаиваете на полном исцелении ваших детей, если, сделав это, я грубо нарушу ваши собственные требования.

Стефан Бетанкур оторопел:

— Не понимаю.

— Человеческая девочка, известная как Серафина Олланд... — Где-то в толпе Жерар Олланд издал сдавленный всхлип, обнимая перевязанную, но не вылеченную руку. — ...понесла смерть от гипотермии. Айла Драги, Эшер Брин, Мило Кэмерон и Оливер Закс получили травмы, не совместимые с жизнью. Они существуют в состоянии терапевтического окаменения, в состоянии стазиса за мгновения до смерти.

Это как будто бы всё объясняло.

— Мы это знаем! И я прошу вас... я умоляю, спасите их. Восстановите их тела, исцелите их! Возродите их плоть и верните Серафину к жизни! Вы говорили, что можете это сделать, когда умер Ренсселер! Вы говорили, что возрождать людей для вас не составит труда!

Стефан оглянулся на остальных людей Масады. Он делал всё, что было в его силах. Ну почему Селестия всё ещё прикидывалась дурочкой?

— "Люди — не магические существа и не должны ни при каких обстоятельствах подвергаться наложению чар, гейсов или иных форм заклинаний, а также действию чаротронных сил сверх абсолютно необходимого минимума для достижения необходимых условий и требований прохода в Эквестрию, равно как и изменению, видоизменению, переопределению, претворению, преображению, преобразованию, трансформации, трансмогрификации, понификации, мутации, а также быть заколдованы, околдованы, зачарованы, расколдованы, подвергнуты действию вуду, порчи, проклятий или заклятий иного рода, по любой причине, при любых обстоятельствах, за исключением явно оговоренных в Приложении Б и в Разделе Шесть."

Стефан Бетанкур и несколько других мужчин начали говорить одновременно с принцессой примерно с середины её речи, но она продолжала как ни в чём не бывало, как если бы они вели себя пристойно. Затем Селестия смолкла и подождала, пока голоса людей снова не стихнут.

— Они же дети, они всего-навсего дети! — Офелия Закс вышла вперёд, устав от того, как ведут дела мужчины. — Мой Оливер хороший ребёнок, добрый ребёнок. Он нежный и ласковый, и он всего лишь маленький мальчик. Вам бы он обязательно понравился, принцесса, я знаю. Вообще-то, он уже совсем как пони. Наверное, поэтому он так хотел стать одним из них. Пожалуйста... прошу вас... всего один раз, забудьте про соглашение, забудьте про Ковенант и... проявите к моему мальчику немного любви, немного сострадания... он... он не составлял всех этих правил, он просто бедный маленький...

Офелия стояла и плакала, даже не пытаясь спрятать слёз. Всё, о чём она могла думать, это о том, как много времени она потеряла, пытаясь что-нибудь значить для Добрых Семей, вместо того, чтобы что-то значить для своего сына.

— Я очень хорошо знаю милого Оливера, миссис Закс. — Всякая суровость испарилась с лица Селестии, и теперь только доброта лучилась из её глаз. — Я провела шесть земных месяцев рядом с каждым из детей Добрых Семей, так же как с каждым из вас. Я не показывала им того, что показывала вам, взрослым. Я с трепетом и любовью относилась к каждому из них, и мне тоже очень и очень дорог малыш Оливер.

Офелия Закс утёрла глаза и нос рукавом. Ей было уже глубоко плевать, что о ней подумают.

— Тогда... спасите его. Спасите их всех, прошу вас!

— Я не могу.

Ещё никогда никто из людей не видел Селестию такой опечаленной.

— Это какой-то бред! — Луиджи Драги, отец Айлы, погрозил принцессе кулаком. — Вы переделали нас! Вы сказали, что можете вернуть Ренсселера, только он сразу же снова умрёт, потому что слишком стар. Наши дети не старые! У вас есть сила!

— У меня есть сила, но нет власти. Неужели мне нужно цитировать вам каждый мельчайший фрагмент Ковенанта, касающуюся нашего дела? Вы сами связали мне копыта. Чтобы возродить их, чтобы вернуть Серафину к жизни, потребуется не просто магия, но изменения. Мне придётся нарушить естественный ход человеческого существования, так щепетильно сформулированный вами, чтобы суметь их спасти. Только тот факт, что единороги Королевского Корпуса действовали без консультации со мной, сохранил им до поры жизнь. В соответствии с положениями Ковенанта, Королевский Корпус мог лишь транспортировать их тела, и даже это без использования телепортации. — Селестия слегка покачала головой. — Комет Тейл ждёт серьёзный разговор на эту тему, могу вас заверить.

— Я взываю к Разделу Шесть! — К потрясению всех людей, это говорил Сергей Брендальторпе Брин. — Репаративная трансформация в эквестрийскую форму!

— Сергей? — Стефан не верил своим ушам. Никто так не противился понификации, как Брин. Даже его собственной жене, Лилиане, трудно было бы потягаться с Сергеем в презрении ко всему эквестрийскому.

Лицо Сергея было лишено эмоций.

— Он мой сын.

— Он им не будет. — Стефан отчаянно бился, чтобы протащить в Ковенант все пункты, предложенные Брином. Все самые хитроумные положения этого документа принадлежали перу Сергея.

— Иди в жопу, Бетанкур. — Брин повернулся к принцессе. — Это ведь было твоим козырем. Они достигают совершеннолетия — им позволяется решать за себя. Так тому и быть. Все они так отчаянно хотели стать пони, что сбежали от нас и... вот что получилось. Хорошо. Ты победила. Давай, надругайся над человеческой природой. Пусть мой малец живёт жеребцом. Раздел Шесть. Я даю своё согласие.

Как оказалось, люди ошибались. Селестия могла выглядеть ещё печальнее.

— Ваше согласие не имеет значения. В шестом разделе чётко говорится, что после наступления совершеннолетия любой человек может просить о репаративной понификации. Эшер Брин не достиг указанного в контракте возраста.

Возраст был определён в восемнадцать лет. Эшеру было только двенадцать. Лицо Сергея Брина побагровело.

— И ТЫ ПОЗВОЛИШЬ ИМ ПРОСТО УМЕРЕТЬ? И ВСЁ? В этом ведь и был весь смысл, ты, вонючая понячья сука, это всё твоя месть за Ковенант, так? Ты бы могла что-нибудь сделать, но ты не будешь, чтобы преподать нам урок! Ты будешь следовать этой дрянной бумажке до последнего слова, будешь просто сидеть с самодовольным видом, зная, что мы вздрючили сами себя, ведь так, так? Ты ради этого всё затеяла, ты...

Внезапно Брин упал на колени и начал бить кулаком в мраморный пол, вымещая на безучастном камне свою бессильную злость и ужас.

— Это неправда, мистер Брин. Я следую Ковенанту, потому что это наш контракт. Это обещание, а я всегда исполняю свои обещания, несмотря ни на что. Нарушение обещаний ведёт только к хаосу и раздору, а я превыше всего...

Луна, принцесса ночи, нежданно и негаданно перебила свою сестру. Лицо тёмной правительницы выглядело недовольным:

— Мы желаем говорить с тобою, сестра, немедля и с глазу на глаз.

* * *

— Твой дух объят желаньем мести и тем стал глух ко всякому участью! Трижды будь проклят твой драгоценнейший компакт! К любви и доброте должно лежать твоё сердце, а вовсе не к мелочным отместкам за дерзости детей! Стыдно мне, дорогая сестра, быть сродницей тому, кто чтит букву закона превыше его желанного и пользительного духа! — Говоря это, лунная принцесса мерила шагами покои, в которые они удалились с сестрой. Её эфемерный хвост вился за ней, как сердитый дым.

— Сестра, одумайся, ты больно ранишь меня своими словами, ибо они резки и несправедливы! — Селестия умолкла на секунду, чтобы успокоиться. — Луна, дражайшая Луна, то, что я делаю, исходит не из какого-либо злорадства. Я лишь стремлюсь следовать закону, которого они сами потребовали от меня. Я пришла их спасти, а они взяли в заложники весь свой вид, чтобы добиться выгоды для себя одних. Они навязали мне Ковенант, они...

— Ты говоришь как будто уязвлённая, но если этот Ковенант так тебе претит, и если ты клянёшь его своей порухой, то пусть не будет цензором суровым он для нас обоих! Дозволь нам только разрешить это дело взамен тебя, и мы даём зарок, что в конце каждое средство найдёт своё оправданье и все шипы, что ныне язвят тебя, обратятся в бутоны, украшающие твой сад. — Луна настойчиво посмотрела в глаза сестры. — Любезный солнца лик, ты называешь себя связанной словом и писаньем, но ты не одинока в своих обещаниях. Мы тоже храним свои клятвы, данные тем самым отрокам, что ныне стоят трагически закованные в камень или же овеваются медическим вниманьем. Ужель удержишь нас, свою кровную сестру, от наших сердечных обещаний в угоду собственным угрюмым?

Глаза Селестии вспыхнули гневом:

— Ты забываешь, с чего мы начинали! Дискорд на словах и на деле правил нами, и лишь благодаря порядку этот мир был выкован из бессмысленного хаоса...

— Селестия! — Луна встала нос к носу с сестрой. — Дискорд претерпел заключённым в камень часы гораздо большие, чем наше покаянье на луне. Теперь твой злейший недруг — лишь смиренный подданный, также как мы, твоя кровная сестра. Ты цепляешься за ужасы веков давно минувших, словно перепуганный жеребёнок за материнское одеяло, знающий только прошлое, но слепый к своему же настоящему. Никакой Дискорд тебе боле не угрожает, а правосудие надлежит закалять состраданьем, иначе правый суд утратит всякий смысл и сам превратится в несгибаемый раздор.

Мы боле не обвиняем тебя в злопамятстве, но вместо этого молим: позволь твоим древним горестям развеяться, словно облако на ветру времён. Тот век — не наш век, и в этом месте, в эту эру невинные простодушные жеребята заслуживают правого суда не меньше, чем те, кто выдвигает тебе неслыханные требования. Подари им этот драгоценнейший из даров, самоё жизнь, и откликнись на их смертные мольбы стать твоими подданными, ибо одно для них неотделимо от другого.

Эти безрассудные смертные бросили вызов кошмарным ужасам, с тем лишь чтобы взыскать с нас наше обещанье претворить их в наших маленьких пони. Они ушли, презрев отца и мать, и всю свою родню, дабы найти тебя и попросить о споспешеньи. Ужель откажешь им, чтобы сохранить свой образ совершенства? В чём ценность целой вереницы холодных ненарушенных заветов пред самым малым проявленьем доброты?

Селестия, сестра, мы знаем, что твоей защитой от Дискорда была приверженность Закону. Порядок всегда был твоим утешеньем. Но состраданье стало твоим кредо задолго до того, как ты подняла щит Порядка и копьё Закона. Пусть же состраданье возобладает в тебе ещё раз, вопреки зароку, договору и слову данному. Любовь должна быть твоим наследием, а вовсе не свитки, и указы, и пыльные, гниющие бумажки.

— Быть может... может быть... — Селестия начала шагать по залу, погружённая в раздумья, — ...есть способ примирить доброту с законом. — Она порывисто развернулась и встала лицом к сестре: — Я многому научилась у этих людей. Они умны и коварны, но их нельзя недооценивать. То, как они мыслят.... всегда находят скрытый путь, незримую тропу. Они поистине неукротимы, из-за чего я не беспочвенно их опасалась и стремилась их ограничить. — Выражение на лице Луны стало до невозможности снисходительным. — Только не надо опять читать мне нотации о грифонах и алмазных псах. Разве я наконец не проявила мудрости, когда спасала людей?

Луна решила придержать язык.

— Сестра, сиятельная звезда ночи, я думаю, есть способ исполнить Ковенант по букве и всё же дать этим детям желанную ими жизнь как пони! Идём! — с этими словами Селестия развернулась и направилась прочь.

* * *

Петра стояла перед принцессами, дрожа и цепляясь за шею Плантани. Пальцы девочки зарылись в пряди золотистой гривы и слегка натягивали их, напоминая кобылке о её любимой лопоухой подруге. На глазах у неё навернулись слёзы.

— Плантаня? — Петра ждала, неуверенная, каким будет ответ.

Плантейн Эйкерс обняла девочку передними ногами.

— Ну конечно я буду здесь, когда ты проснёшься! Мы ведь теперь друзья.

Петра обняла пони в ответ.

— Да! Да, самые лучшие друзья. Спасибо тебе, Плантаня. Давай... давай всегда будем друзьями!

Петра выпустила кобылку из объятий и вышла на середину комнаты. Она встала там, вытянув руки по швам, и улыбнулась.

— Я готова, ваши величества. И... — она снова благодарно улыбнулась своей самой настоящей улыбкой сначала Луне, а потом и Селестии, — ...спасибо вам, мои принцессы.

— Не за что, моя маленькая... — рог Селестии засиял золотистым светом, — ...будущая пони.

Улыбка Петры стала ещё ярче.

* * *

— Он... Оливер... не так уж плохо выглядит. Совсем не пострадал, — сказала Офелия Закс. Последние несколько минут она провела переключаясь между кататонией и слезами.

Окаменевшая статуя стояла на массивном пьедестале, специально сотворённом Луной для мальчика. Оливер стоял выпрямившись во весь рост, высоко подняв руки и держа Айлу над головой. Каким-то образом в самый последний момент тучный, но хрупкий ребёнок сумел откуда-то призвать силы, чтобы поднять на руки тело маленькой девочки. Их поза могла бы почти показаться частью какого-то танца, когда бы не выражения кромешного ужаса и решимости на лицах. Айла смотрела сверху на своего несостоявшегося спасителя слепыми каменными глазами, наполненными одновременно страхом и благодарностью за его жертву.

Офелия Закс стала поднимать руку, чтобы прикоснуться к своему ребёнку, но тут же отдёрнула её. Она не смогла себя заставить дотронуться до него, зная, что наткнётся на холодный и бесчувственный камень.

Здесь же рядом с Айлой и Оливером стояли другие статуи, собранные в отдельных покоях замка.

Здесь была Серафина, лежащая на животе, а рядом с ней Эшер — на спине, оба заключённые в камень. Мило по-прежнему волочил за собой отказавшие ноги, в отчаянии пытаясь уползти от льда, который давно растаял.

В центре комнаты на таком же пьедестале как у остальных стояла Петра Алиса Бетанкур, всё так же улыбаясь своей самой широкой и искренней улыбкой двум принцессам — её принцессам. Её каменное лицо было твёрдым и холодным и оставалось совсем человеческим, но даже будучи сделанным из гранита, оно светилось знанием, что когда придёт нужный срок и ей исполниться восемнадцать календарных лет, она, как и все остальные, получит законное право просить репаративной понификации.

— Она победила. Эта понячья сука нас победила, — пробормотал Эндрю Кэмерон, разглядывая лицо своего окаменевшего сына.

— Нет, глупец. — Офелия потеряла всякое желание становиться частью элиты. Она уже обратилась к принцессам. Когда наступит срок, у неё будет настоящий понячий домик, готовый к приходу Оливера, и встретит его там настоящая мама-пони. — Вы сами себя победили. Вы попытались злоупотребить искренним даром любви, и пока вы не поймёте, почему этого делать было нельзя, вы так и будете качать головами, проклиная своих спасителей.

Эндрю уже хотел ответить, но удержался. Кричать на эту умалишённую не было никакого смысла. Она теперь была всё равно что простолюдинка. Завтра она станет пони — жалкой, бессмысленной скотиной.

— Ты никогда не заслуживала быть частью Добрых Семей, Закс.

Офелия наконец-то смогла положить руку на плечо Оливера. Оно оказалось холодным и твёрдым, как она и представляла, но это было не так страшно. Просто остановившееся движение. Понячья версия анабиоза. Однажды Оливер оживёт опять, теперь уже как пони и, если верить тому, что сказала ей принцесса Селестия, как кобылка, а не как жеребчик. Но это не имеет значения. Впервые за свою жизнь Офелия Закс по-настоящему понимала, что для неё важно, и это были вовсе не власть и не влияние. Её ребёнок важен, её жизнь важна, важна любовь.

— Спасибо, Эндрю. Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорил.

И с этими словами Иссопия Гарден (Офелия уже выбрала, как будет называться, когда станет пони) повернулась и вышла из зала с окаменевшими детьми, чтобы приготовиться к завтрашнему утру. Завтра она пройдёт репаративную понификацию, каковым было её законное право в строгом соответствии с положениями Ковенанта и в частности с Разделом Шесть.

## Глава девятая: Шесть новых утр — Серафина

Персонаж "Лайм Щербет" заимствован с разрешения замечательного автора Gabriel LaVedier'а из его блестящей работы "Дамы чайного стола".

Каждое утро Лайм Щербет, глава придворных горничных и личная фрейлина принцессы Луны, отправлялась в свой ежедневный обход по комнатам замка. Лайм всегда считала своей личной обязанностью убедиться, что всё блестит и сверкает в ожидании пробуждения Селестии, прежде чем самой ложиться в постель. Сама она, конечно, трудилась в ночные часы, однако то, что её госпожой являлась принцесса звёзд, вовсе не означало, что принцесса дня заботит её хоть чуточку меньше.

Сегодня было особое утро для ещё одной из её личных забот, и Лайм хотелось, чтобы всё было особенно аккуратно.

Конечно, подчинённые редко подводили Лайм — подобные случаи можно было пересчитать по копытам одной пони, и в каждом из них имелась очень веская причина. Первый случай произошёл с очень беременной кобылкой, которая обнаружила, что у неё начались схватки прямо посреди уборки Королевской Библиотеки. Второй случай приключился, когда Дискорд впервые вырвался на свободу, и Лайм решительно не в чем было упрекнуть только что поступившего на работу жеребчика, который от ужаса забился в шкаф. В третьем... ах, в третьем случае была виновата юность и гормоны, и хотя этот случай вышел немного неприличным, закончился он образованием дружной и счастливой пары.

Жизнь в замке всегда была интересной, также как его разношёрстный и многочисленный персонал.

Но некоторые обязанности Лайм оставляла исключительно для себя. Особые обязанности — такие, которые, как ей казалось, требовали особенного внимания и заботы — эти обязанности она доверяла только своему попечению. Прежде чем отправиться в постель, она всегда заваривала для принцессы Селестии чай, чтобы он уже дожидался её, когда та встанет. Принцесса любила выпить чашечку чая, прежде чем поднимать солнце, и Лайм считала, что чай, вдохновляющий каждый новый день, должен быть просто превосходным.

Сравнительно новой обязанностью являлась Комната Ожидания. Она была основана, как и все новые комнаты до этого, по воле Принцесс. В один прекрасный день в замке просто появилась новая дверь, а за этой дверью оказалась новая комната — круглая и просторная, с колоннами, окнами и завораживающим куполообразным потолком. Первой её обнаружила Профитролька и сразу же сообщила об этом всем остальным. Это было что-то вроде игры, в которой состязались друг с другом все слуги замка. Надо было попытаться обнаружить новую комнату ещё до того, как принцессы объявят о её появлении.

Главным призом, конечно же, было бы самому увидеть, как новая комната появляется на свет. О том, как это в действительности происходит, ходили бесчисленные догадки. Некоторые, как Профитролька, полагали, что одна из принцесс будет лично присутствовать там, создавая новое пространство. Другие, как Ванила Желато, были убеждены, что новые комнаты просто "вырастают" на коридорах, словно бутоны на кусте роз. Роза Куст, вторая придворная садовница принцессы Селестии, считала, что новые комнаты появляются из вспышек молнии и магического света. Она была довольно тверда в своём убеждении, однако правда заключалась в том, что никто и никогда ещё не видел, как это происходит на самом деле.

Сама Лайм подозревала, что принцессы тоже играют с ними, зорко следя за тем, чтобы никто не увидел комнату раньше времени. Однажды она прямо спросила об этом свою повелительницу — принцессу Луну. В ответ ей лишь загадочно улыбнулись и велели подать чаю с пирожными.

В центре Комнаты стояло шесть статуй. Существа, заключённые в них, назывались "человеками" и происходили из Человеческой Масады, что находилась на другой стороне Кантерлотской горы. Все они являлись человеческими жеребятами и были запечатлены в разных позах. Одно из плосколицых существ имело напуганный вид и волочило за собой задние ноги, как будто пыталось убежать от чего-то ужасного.

Две другие статуи лежали на земле — жеребчик и кобылка, на спине и на животе, соответственно. Жеребчик был ранен в темя и, очевидно, пребывал в агонии, а кобылка как будто пыталась накрыть что-то своим телом.

Одна из статуй оказалась двойной. Крупный человеческий жеребёнок (Лайм не могла точно сказать, был ли это жеребчик или кобылка) держал над головой кобылку поменьше. Казалось, что эти двое были обращены в камень прямо посреди какого-то танца, но правду выдавали выражения на лицах. Старший жеребёнок поднимал младшую не без явного усилия, с выражением тихой обречённости и решимости на лице. Кобылка смотрела на него сверху со смесью благодарности и печали.

Только одна из статуй выглядела счастливой. Это была человеческая кобылка, стоявшая на задних ногах, вытянув передние по бокам. Лайм она нравилась больше всего — такой она была жизнерадостной.

Лайм часто говорила со статуями, когда обметала их от пыли. Они, конечно, не могли её слышать. Превращённые в камень, они были лишены мыслей и чувств, но это было не так уж и важно. Важно было проявлять любовь когда и где только возможно, а маленьким бедным человекам должно было быть ужасно одиноко в Комнате Ожидания. На каждый канун Дня Согревающего Очага Лайм обязательно развешивала в комнате несколько украшений. Глупо, конечно, но ей всегда хотелось, чтобы каждый гость в замке чувствовал себя окружённым теплом и заботой.

В конце концов, не в этом ли состоит работа горничной — выражать щедрость и великодушие принцесс в каждой детали и всеми возможными способами?

Лайм слышала, что несчастным созданиям пришлось сбежать, чтобы искать помощи принцесс. Они хотели стать настоящими пони, в чём Лайм их от всей души понимала. Бедняжки выглядели так неуклюже, и Лайм никак не могла взять в толк, как они умудрялись ходить со всеми этими изогнутыми хребтами, торчащими из передних копыт. Они не походили ни на грифоньи когти, ни на какую-то часть лап. Скорее всего, эти тонкие отростки свободно болтались, то и дело цепляясь за что-нибудь или попадая под ноги.

Они, наверное, всё время хромали, оберегая свои деформированные копыта, решила Лайм. Бедняжкам наверняка всё время было больно. Им станет гораздо легче, когда они превратятся в пони.

Наконец, когда все статуи были очищены от пыли и заблестели, Лайм вышла из комнаты и закатила внутрь тележку с цветами. Роза Куст приготовила несколько чудесных венков и букетов из шаровидных амарантов для украшения зала. Лайм аккуратно расставила цветы вокруг статуи кобылки, лежавшей на животе. Луна говорила ей, что бедняжка погибла, пытаясь спасти того жеребчика, что лежал на спине. Их так и нашли вместе: кобылка закрывала жеребчика своим телом, чтобы его защитить.

Лайм нравилось представлять, что они влюблены друг в друга, и, убирая комнату, она время от времени напоминала тому или другому, что скоро они снова встретятся.

Но вот всё было готово, и Лайм бросила ещё один прощальный взгляд на окаменевшую человеческую кобылку. Как жаль, что ей не удастся поприсутствовать при возрождении бедняжки. Однако её звала постель, и смена у неё была ночная, а вечером её будут ждать новые дела и новые поручения принцессы. Но прежде чем уйти, Лайм чмокнула странное создание в макушку.

— Счастливой тебе жизни, маленькая кобылка. Надеюсь, однажды мы с тобой ещё встретимся. Всех благ!

Затем Лайм выкатила тележку из Комнаты Ожидания и, благополучно вернув её обратно в сад, устало поцокала навстречу заслуженному отдыху.

Серафина Олланд пыталась читать книгу, но та была ужасно скучной и вся на французском, а Серафина терпеть не могла читать старые книги на французском, так как они всегда были об ужасно скучных вещах, написанных невероятно витиеватым языком. Папа всегда очень этим её донимал: "Смотри, это книга! Настоящая книга, а не какая-то там дешёвая голоновелла. Её сделали из деревьев и плоти животных, и напечатали настоящими чернилами, чтобы сохранить на века! Береги её, ma petite fleur de chou, ибо ни один простолюдин не может мечтать даже о том, чтобы прикоснуться к такому чуду, тем паче оценить его по достоинству!"

Она взяла книгу поудобнее и постаралась сосредоточиться, но слова всё время менялись перед её глазами. Это было очень странно.

— Tacite en France de Montesquieu a Chateaubriand... Я знаю одну единорожку-мага, которая была бы от этого в полном восторге. Но после тысячи лет я, пожалуй, с тобой соглашусь. Ужасно скучно. Ты будешь чай?

Серафина резко вскинула голову. Там, по ту сторону стола, накрытого кружевной скатертью, по ту сторону книжных страниц, сидела принцесса Селестия. Рог принцессы тихо светился — она наливала чай.

— К-Как вы... ой... принцесса! — Глаза Серафины наполнились слезами. — Вы вернулись! Вы правда вернулись... ох, я так по вам скучала, очень-очень, я...

— Шшш... шшш... не волнуйся, выпей-ка и правда чаю. Нам с тобой нужно кое-что обсудить. — Принцесса улыбнулась, но в её взгляде застыла серьёзность.

Серафина попыталась успокоиться и бережно отложила драгоценную книгу своего отца. Очевидно, принцесса каким-то образом вернулась, и на этот раз она не была тенью или призраком, а физически присутствовала здесь. Серафина взяла в руки чашку и отпила. Чай был не слишком горячим и не слишком холодным. Он был вкусным.

— Хочешь ли ты по-прежнему стать пони и прожить всю оставшуюся жизнь как одна из моих подданных? — Селестия пригубила немного из чашки, которую левитировала к мордочке.

Серафина так и подскочила на стуле:

— Принцесса, пожалуйста, пожалуйста, можно мне... ой... ой, мамочки... — У неё закружилась голова, а затем сердце сжали боль и отчаяние... — Я помню... мы сбежали... этого не может быть!

Серафина обвела взглядом комнату. Они все давно переехали в Эквестрию. Парижа больше не существовало. Земли больше не существовало. Этой комнаты просто не могло быть.

— Это всё... не настоящее... правда?

— "Настоящее" — такое ограниченное слово. — Селестия сделала ещё один глоток. — Но нет, в том смысле, в котором ты говоришь, это... нечто вроде сна, наверное. Да, сон подойдёт. Это сон. Но это не обычный сон. Это очень реальный сон, потому что он происходит у меня в голове, и это отличает его от тех снов, которые могла видеть ты.

Серафина попыталась осмыслить всё, что ей только что сказали:

— Стойте... я... в вашем сне? Не понимаю. Это же я сплю, разве нет?

Селестия взглянула на девочку по другую сторону стола с грустью и бесконечным участием.

— Нет. Прости. Ты больше не можешь спать, так что я сплю и вижу сны за нас двоих. Я здесь для того, чтобы выполнить обещание, данное тебе и твоим родителям. А ещё я здесь из любви.

— Я умерла, ведь так? — Серафина с удивлением обнаружила, что её не пугает и не расстраивает этот факт. Её окутывало удивительное спокойствие. — Я ведь замёрзла.

Селестия задумчиво поглядела на содержимое своей чашки, а затем подняла глаза:

— Да. Но твоё тело было сохранено магами моего Королевского Корпуса и все последние два года оно хранилось в одной из комнат Кантерлотского замка. Я... — Селестия вновь сделала глоток, — ...эмулирую твой разум. Как старые игры, в которые ты любила играть на той машине в своей комнате.

У Серафины закружилась голова от всех возникающих последствий:

— Я чувствую себя как я. В смысле, я здесь! Я... я чувствую, как будто я жива!

— Так и есть, — улыбнулась Селестия. — В моих мыслях ты снова жива. До поры.

— Можно... можно я буду живой по-настоящему? Как пони? — Серафина поставила чашку и сложила руки на груди. — Пожалуйста, Селестия. Я буду самой лучшей, самой доброй пони, какой только можно быть. Обещаю!

— Вот... то, что мне нужно было услышать. Мне нужно было, чтобы ты попросила трансформировать тебя, — сказала Селестия, опуская чашку на стол.

Серафина отодвинула стул и встала:

— Пожалуйста! Сделайте меня снова живой и пони! Мы только для этого и сбежали, а потом пошли в тот ужасный лес! Пожалуйста, трансформируйте меня! Сделайте меня настоящей пони!

— А ты точно уверена? — Селестия любила иногда её подразнить. Серафина улыбнулась, замечая, как Париж начал растворяться вокруг неё. — Деньги назад не вернём, знаешь ли.

— Не надо денег! Сделайте меня пони! Вашей маленькой пони! Навсегда, на веки вечные! — Сказав это, Серафина рассмеялась. Селестия иногда бывала такой чудаковатой, хоть она и принцесса. Это была одна из вещей, которые Серафина в ней любила. — Пони! Я хочу быть...

Статуя, являвшаяся искусственно окаменелым трупом Серафины Олланд, начала становиться прозрачной. Искры таинственных энергий заметались внутри тающего призрака статуи словно светлячки в развеивающемся тумане. Когда статуя полностью испарилась со своего пьедестала, Селестия, принцесса солнца, повернулась к пустому месту посреди комнаты и сфокусировала на нём свою волю.

Двеон за двеоном, Селестия свивала новое тело из самой сущности магии. В своём уме она бережно хранила образ Серафины Олланд, драгоценный застывший слепок давно погибшей плоти. Весь остаток дня Селестия стояла так, и тысячи потоков чародейной энергии кружились вокруг неё, создавая, укрепляя, придавая форму и упорядочивая.

Когда подошло время ночи, сестра Селестии, Луна, вошла в комнату и некоторое время наблюдала за работой старшей сестры. Среди тысяч полос света, вившихся вокруг солнечной принцессы, уже можно было различить фигурку пони — совсем живую, почти завершённую. Юной кобылке суждено было стать пегаской. Как символично, подумала Луна, в контексте культуры людей. Серафина Олланд умерла, но она возродится крылатым ангелом.

— Она утратила работоспособность, — сказала маленькая синяя кошка, стоявшая у копыт принцессы ночи.

— Да. Она почила. — Луна склонила голову и ласково тронула мордочкой маленькое существо.

— Но у её тела не было чаротронного дополнения, когда она отключилась. Её информация будет навсегда потеряна. — Кошка стояла абсолютно неподвижно, наблюдая, как принцесса свивает тело новой пони в своих магических объятьях.

— Кобылку сохранили от вреда, Чанъэ, ибо она была заключена в камень прежде, чем её тела смог коснуться тлен.

На принцессе ночи лежали сегодня двойные обязанности, и она хотела двигаться дальше. Ей предстояло самой закатить солнце и поднять в небо луну, а после, когда наступит утро, опустить луну за горизонт и поднять солнце вместо своей сестры. Сотворение живой плоти из ничего требовало полной концентрации и немалого времени. Когда две сестры создавали самых первых пони в давние времена после падения Дискорда это потребовало от них долгого кропотливого труда.

— Коль пожелаешь, можешь остаться и нести свой дозор. Меня же ждут другие обязанности.

Чанъэ лизнула тёмно-синюю лапу и пригладила ею ухо. Затем, устав смотреть, как ленты магии водят вокруг тела юной пони хоровод, она повернулась и двинулась вслед за своей хозяйкой.

Первым, что Серафина почувствовала, начиная приходить в сознание, было её собственное дыхание. Она не успела заметить, какой вдох был самым первым, но их точно не могло быть много. Было как-то странно и удивительно осознавать, что все вдохи, которые ты когда-либо совершал, ещё умещаются в памяти и продолжают прибывать.

Она почувствовала, ещё не видя их, свои копыта. Она потянулась, словно пробуждаясь ото сна, и в процессе обнаружила свои передние ноги, ощущавшиеся как большой и тяжёлый средний палец. Впервые в жизни открыв свои новые глаза, она увидела обутые в золото копыта Селестии и кончик её изящной мордочки. Селестия лежала на гладком мраморе почти нос к носу с ней.

— Доброе утро, моя маленькая пони, — сказала она с улыбкой, которая была теплом, и солнцем, и самой любовью.

— Доб... доброе утро?

Голос Серафины звучал слегка иначе. Он был немного выше и, пожалуй, чище тоном, но это наблюдение почти сразу же забылось, когда её новые ноздри наполнились целой вселенной запахов, которые раньше скрывались от её более грубого человечьего носа. Серафине потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

— Вы... приятно пахнете, — наконец сказала она и тут же устыдилась своих слов.

В ответ послышался смех — такой нежный, мелодичный и радостный.

— Ну спасибо тебе, моя самая новая подданная. Хм-м... ты уже придумала себе новое имя в пару к новой жизни?

Бледно-лиловая пегасочка зачарованно разглядывала свои собственные крылья, то распрямляя, то вновь складывая их на боках.

— Ой... извините! Тут всё такое новое! — Селестия благосклонно улыбнулась, глядя, как новоявленная пони раздумывает над своим новым именем. — А вы не могли бы сами назвать меня, принцесса? Я так ошеломлена... совершенно ничего не придумывается!

-Ты правда этого хочешь? Прости, я не хотела тебя торопить. Раньше, во времена Бюро, все новопони так часто приходили с уже выбранным именами, что я успела к этому привыкнуть.

Маленькая кобылка с усилием заставила себя вернуться к действительности. Она настолько увлеклась возможностью размахивать своим новым хвостом, шлёпая им по мраморному полу, что поддерживать разговор становилось трудновато.

— Эм... я бы... пожалуй, я бы предпочла получить имя от вас, если вас это не затруднит, принцесса. Уверена, вы с этим справитесь гораздо лучше, и... оно будет много значить для меня.

Селестия вновь мягко засмеялась:

— Да будет так. Нарекаю тебя Морнинг Стар!

Морнинг Стар засмеялась от переполнявшей её радости и расправила крылья.

— А я смогу летать, принцесса?

— И весьма неплохо, я полагаю. Я делала твои крылья с расчётом и на скорость, и на маневренность. — Дневная принцесса задумалась на секунду: — Я бы советовала тебе не торопиться на первых порах, когда ты начнёшь заниматься в лётной школе. Возможно, я самую чуточку увлеклась, так что не пытайся выполнять никакие скоростные фигуры, пока как следует не освоишься с контролем.

Морнинг Стар широко раскрыла глаза:

— Я получаю советы от своей создательницы о том, как правильно пользоваться своим телом, которое она создала! — произнесла она полным благоговения тоном. — Спасибо вам. Мамочки... Спасибо вам за крылья. За... за саму жизнь, наверное.

Маленькая пегасочка оглядела комнату, в которой они находились:

— Они все... статуи! Принцесса? Я не понимаю.

— Мы мало что могли сделать, чтобы спасти вас. Единороги Королевского Корпуса были отправлены вам на помощь, но всё, что они смогли, это сохранить вас в камне.

— Теперь мне ещё больше непонятно. Мы пытались добраться до вас, чтобы вы нас понифицировали! И... теперь я пони... но как же Эшер, и Мило, и... — Морнинг Стар переводила взгляд со статуи на статую, пока наконец её взгляд не остановился на Селестии.

— Я связана своими обещаниями, маленькая. Я никогда не должна нарушать закон, потому что я и есть закон. Ковенант, который составили твои родители, был очень очень подробным и очень тщательным. Мне не разрешено предлагать понификацию никому из детей. Я должна дождаться, когда вы достигнете человеческого возраста согласия, который определён как восемнадцать лет. Хотя ты не повзрослела ни на один день, по календарю тебе сейчас восемнадцать. Ковенант озабочен лишь календарным возрастом. Сегодня ты получила законное право просить меня о репаративной понификации.

— Прошло уже два года? — Морнинг Стар ещё раз оглядела стоящие вокруг статуи. Она и сама была статуей и простояла в этой комнате всё это время.

— Да. Но теперь ты жива, и ты прекрасная пегаска. Твоё путешествие и твоё долгое ожидание окончены. — Селестия грациозно поднялась на ноги. — Не пора ли нам пройтись? Пожалуйста, попробуй встать. Я пока буду тебя поддерживать, так что не бойся упасть.

Рог Селестии засветился золотистым свечением, и Морнинг Стар ощутила, как что-то мягко окутывает её тело. Золотистый свет окружил её грудь и живот, без сомнений, готовый тут же подхватить её, если окажется, что она нетвёрдо стоит на ногах.

Морнинг осторожно встала, пытаясь повторять движения Селестии. Сначала она твёрдо поставила переднее копыто на пол, затем оттолкнулась этой ногой, поднимая переднюю часть тела, и подставила вторую. После этого она передвинула задние копыта и подняла круп, пока не оказалась стоящей на всех четырёх ногах.

— А как же остальные, принцесса?

Селестия одобрительно улыбнулась, видя, как легко Морнинг Стар удалось встать.

— Когда позволит календарь, они все тоже получат свой черёд. Я спрошу у каждого их них, хотят ли они понификации, и если да, то я превращу их в пони. Тогда они смогут начать новую жизнь, так же как ты сейчас начинаешь свою.

— А что... что, если кто-то из них передумает?

Морнинг Стар всё ещё сомневалась насчёт Эшера. Он так и не успел объяснить им свои мотивы, прежде чем на них напали. Морнинг была очень не уверена.

Лицо Селестии внезапно помрачнело.

— Я всей душой надеюсь, что все они будут тверды в своём желании новой жизни. Попробуй теперь пройтись, Морнинг Стар. Не бойся, я всё ещё держу тебя.

Маленькая фиолетовая кобылка начала пробовать своё новое тело, вначале сделав несколько осторожных шагов, затем предпринимая всё более и более смелые.

— Думаю, я освоилась, принцесса. Можете меня отпустить!

Морнинг уже могла легко ходить. Это и правда оказалось не так уж сложно, к её большому удивлению. Наконец, она остановилась перед статуей Петры.

— Она... она такая счастливая. — Морнинг оглядела других окаменелых детей, затем снова посмотрела на Петру. — Нам тогда было совсем не радостно. Почему... почему она так улыбается?

Селестия подошла ближе и встала рядом с пегасочкой перед статуей Петры Бетанкур.

— Петра почти не пострадала. Она избежала мороза и попросила нас о защите и убежище, которое мы ей и предоставили. Чтобы избежать любых возражений со стороны людей, она добровольно вызвалась быть заключённой в камень до той поры, когда и она будет иметь законное право просить нас о том, что ты получила сегодня.

Морнинг Стар задумалась, разглядывая лицо Петры.

— Принцесса... а можно я... можно я приду сюда, когда для остальных настанет время становиться пони? Не знаю, точно ли мы... друзья... но мы столько пережили вместе и... я бы хотела быть рядом, когда они проснутся. Мне кажется, было бы неправильно... не быть здесь.

Принцесса задумалась на секунду, взвешивая её просьбу.

— Если твои новые родители не будут возражать, то и я не против.

— Новые родители? — Морнинг Стар всего лишь несколько минут как ожила, после того как умерла и два года провела в камне. Теперь она ходила на копытах в магически созданном теле пегаски, но, похоже, сюрпризы на этом не заканчивались.

— Да, Морнинг Стар. Ты пережила большое приключение, но ты по-прежнему всего лишь маленький жеребёнок. Эквестрийцы живут гораздо дольше людей и детство у них длится дольше. Ты будешь жеребёнком ещё минимум пару десятков лет, и есть многие, кто как никто захочет предложить тебе свою любовь, свой дом и свой опыт. Ты сможешь выбрать кого захочешь.

Морнинг Стар опустила глаза к своим копытам:

— А что с моими... настоящими родителями?

Внезапно она почувствовала, как принцесса прикоснулась к ней мордочкой и погладила её по загривку. Это было чудесное, успокаивающее ощущение.

— Мне очень жаль, Морнинг Стар, но они... отклонили моё приглашение на твой новый день рожденья.

— Оу... — после этого Морнинг Стар надолго замолчала.

Лайм Щербет закончила смахивать пыль с бедного маленького человека, волочившего за собой задние ноги. Зелёная единорожка отложила метёлочку и поправила магией чепчик, чтобы он ровно сидел у неё на макушке. После стольких лет ей даже не требовалось для этого зеркало — она могла судить о том, как он сидит, просто по ощущению.

Весь день и всю ночь солнечная принцесса трудилась, создавая новое тело для бедной человеческой кобылки. Теперь она обернулась милой маленькой пегасочкой, и до тех пор, пока она не выберет себе новых родителей, с которыми будет жить, ей будет предоставлена комната в королевском замке. Лайм уже навестила малышку, чтобы помочь ей освоиться, и та показалась ей исключительно вежливой и дружелюбной, как будто родилась она прямо здесь — в высших кругах кантерлотского общества.

Каменный пьедестал, на котором раньше лежала кобылка, теперь пустовал. Ещё пять каменных человеков стояли в ожидании своего часа, когда и они смогут сойти со своих пьедесталов на свежеприобретённых копытах.

Маленькая горничная повернулась и направилась к дверям Комнаты Ожидания.

— Спокойной ночи, мои дорогие, — сказала она через спину и поцокала прочь навстречу утру, постели и сладкому сну.

## Глава десятая: Шесть новых утр — Петра

Персонаж "Лайм Щербет" заимствован с разрешения замечательного автора Gabriel LaVedier'а из его блестящей работы "Дамы чайного стола".

Зелёная единорожка аккуратно расставляла по комнате букеты гардений и сирени, привезённые из сада. Как объяснила ей Роза Куст, эти цветы символизировали радость, молодость и невинность. Лайм они показались как нельзя подходящими для возрождения её самой любимой из статуй.

Человеческая кобылка стояла на задних ногах, чуть раскинув передние в стороны, словно в ожидании объятий. Чудесная улыбка на её каменной мордочке (о небо, но до чего же у этих человеков плоские лица; с такими, должно быть, ужасно трудно есть из миски) всегда вселяла в Лайм хорошее настроение, когда бы ей ни приходилось здесь прибираться.

— Сегодня твой день, милая. Я думаю, ты будешь пони уже к обеду. Принцессе, наверное, не придётся делать тебе новое тело.

Лайм Щербет ещё раз немного обмахнула лицо девочки от пыли. Не хотелось, чтобы бедняжка чихнула, едва только сделав первый вдох.

Правду говоря, Лайм чувствовала, что будет скучать по улыбчивой человеческой кобылке, но это лишь укрепляло её решимость сделать всё, чтобы остальным окаменевшим человекам было настолько хорошо и комфортно, насколько это вообще возможно для статуй. В конце концов, они ведь были гостями в замке, а гости принцесс всегда заслуживают внимания и заботы. Три года минуло с тех пор, как вернулась к жизни Морнинг Стар, и Лайм успела порядком привыкнуть к своему маленькому саду статуй.

Лайм всегда разговаривала со статуями, когда прибиралась в Комнате Ожидания. Она рассказывала им о своём муже, офицере Королевской Гвардии, о своей обожаемой покровительнице, принцессе Луне, и о том, как весело они проводили время. Иногда она увлекалась и поверяла им какую-нибудь сочную, а порой и скандальную сплетню о жизни в замке, но потом тут же одёргивала себя. В конце концов, они ведь пока ещё маленькие жеребята, несмотря на ход лет.

— Мне пора отправляться в постель, улыбчивая. Я просто уверена, что эта улыбка принесёт тебе море счастья. Полагаю, мы с тобой наконец увидимся за ужином, хотя для меня это, конечно, будет завтрак. С днём рождения, маленькая кобылка!

Лайм подняла магией метёлочку для пыли и устало поцокала в сторону двери. Ночь была длинная, и на неё выпало немало шумного веселья, так что от усталости единорожка буквально валилась с ног.

Верхушка серого камня засветилась, сияние расширилось, став кругом света, и двинулось вниз, огибая каждую ложбинку и впадинку гранитных волос статуи. Там, где проходил магический нимб, оставались пряди живых волос, белокурые и курчавые, и чем дальше спускалась сияющая разделительная полоса, тем больше камня становилось живой плотью.

Спустя короткое время, Петра пришла в себя и, открыв глаза, обнаружила, что у неё есть лишь голова, а затем голова и плечи, возвышающиеся из каменного основания. Она не могла дышать, так как её грудь и тело ещё не стали плотью, но это ничуть её не тревожило. Какая-то странная магия поддерживала в ней бездыханную жизнь, и она чувствовала себя совершенно спокойной, ожидая, пока всё её тело не вернётся из своего каменного убежища.

Проморгав глаза, Петра увидела перед собой улыбающуюся Селестию. Стоя на каменном пьедестале, она возвышалась практически наравне с принцессой.

— Здравствуйте... ваше величество, — произнесла она и уже думала сделать реверанс, но потом решила, что пока ещё не слишком устойчива для таких широких жестов.

— Доброе утро, Петра. — Принцесса солнца вдруг стала серьёзной: — На мне лежит обязанность спросить тебя в этот первый день твоего календарного восемнадцатилетия, желаешь ли ты стать одной из моих маленьких пони и полноправной подданной короны?

Сердце Петры подпрыгнуло у неё в груди. Наконец-то, наконец-то её желание исполнится; то, о чём она так долго мечтала с тех самых пор, как впервые увидела принцессу, и как посмотрела первый эпизод "Мне бы в пони", и в первый раз поглядела, хоть и издалека, на настоящего живого эквестрийца.

— Пожалуйста, принцесса, больше всего на свете я хочу стать пони и жить как одна из ваших подданных. Но вы ведь и так уже это знаете! Это было последнее, чего я желала, когда вы превращали меня в камень, и это первое, о чём я подумала сейчас, когда снова смогла дышать!

Петра почувствовала, как от волнения у неё потеют руки, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и пустится по комнате в пляс.

Принцесса отступила назад.

— Закон требует, чтобы ты попросила меня о трансформации, независимо от того, знаю я о твоём желании или нет. Спускайся, Петра. Я думаю, на полу тебе будет удобнее, чем на пьедестале.

Петра осторожно спустилась с каменного основания, на котором провела последние пять лет.

— Мне лучше встать или сесть, принцесса?

— Я рекомендую тебе полностью лечь. Не каждый новопони сразу осваивается с новыми ногами. — Селестия улыбнулась, на мгновение погрузившись в воспоминания. — Хотя было несколько...

— Принцесса? — Петра легла на живот и вытянулась на гладком мраморе, немного дрожа при мысли, что её мечта вот-вот осуществится.

— Да, моя ма... Петра?

— А я... увижу конверсионный сон? Как новопони во времена Бюро?

Девочка помнила, как много тогда было разговоров на эту тему, да и сама она много фантазировала о том, как пойдёт в Бюро Конверсии, будет ждать своей очереди, выпьет лиловую наносмесь и переживёт это самое волшебное из таинств.

Селестия медленно покачала головой:

— Прости, Петра, боюсь, события будут разворачиваться совсем не так, как ты представляла. Дни Бюро давно ушли, а с ними и маленькие ритуалы и события, которыми дорожили новопони тех времён.

На лице Петры проступило тщательно скрываемое разочарование. Однако у Селестии был тысячелетний опыт чтения придворного притворства.

— Не печалься, Петра, ибо вместо того, чтобы болтать со мной во сне, ты стоишь сейчас рядом со мной, и я лично собираюсь проводить твою конверсию. Или со мной отчего-нибудь лучше общаться на расстоянии? — произнесла солнечная принцесса с лукавой улыбкой.

Петра почувствовала себя ужасно смущённой:

— Ой! Нет, ваше велич... ой, я вовсе не это имела в виду. Всё дело в том, что я так долго об этом мечтала, и в голове у меня выстроилась эта картина, что...

Селестия сделала шаг вперёд и, склонив шею, коснулась носом девочки, распростёртой на земле:

— Всё в порядке, шшшш... Я слишком привыкла к дружеским остротам за много лет придворной жизни. — Петра затихла при первом же прикосновении, и вскоре её снова окутал покой. — Ну что, ты уже готова стать пони?

— О да, будьте так любезны, принцесса.

— У тебя есть какие-нибудь предпочтения по поводу того, какой пони ты хочешь стать? — Селестия снова выпрямилась, и её рог засветился золотистым свечением.

Петра подскочила от неожиданности:

— Я... могу выбирать? Я думала, новопони никогда не выбирают!

— Только в силу необходимости и обстоятельств. Но твоя ситуация иная. И, к тому же, разве не должна я чем-то возместить тебе отсутствие конверсионного сна?

На этот раз Петра рассмеялась:

— Ох, мамочки... какой же пони я хочу стать? Земной пони, как Роуз Вейл? Пегаской, как Саншайн Лафтер? Единорогом, как Сноуфлауэр? Я никогда не могла решить! Ох... Простите, принцесса!.. Земные пони такие сильные и заставляют всё вокруг расти, но единороги владеют магией, а пегасы могут летать... Не могу решить, они все такие чудесные, и каждый по-своему важен, и ими так замечательно быть...

Селестия засмеялась.

— Будет ли тебе проще, если я выберу за тебя?

Петра с облегчением вытянулась на полу.

— Вы не могли бы? Я правда не могу решить. Я была бы счастлива стать какой угодно пони. Они все так замечательны, каждый на свой лад.

— И в этом я с тобой абсолютно согласна. Я люблю всех моих маленьких пони. — Рог Селестии вспыхнул и запылал. — Тогда начнём, пожалуй. Расслабься и постарайся не мешать трансформации. Возможно, тебе это даже покажется таким же увлекательным, как видеть конверсионный сон!

Петра сначала засмеялась в ответ, но тут же замерла, скованная изумлением и ощущениями.

Всё её тело окуталось золотистым светом. Всполохи магии вспыхивали и мерцали подобно северному сиянию, огибая каждый контур её тела. Петра подняла перед собой руку, зачарованно наблюдая, как из всех её пальцев льётся золотистое пламя, словно из пяти волшебных факелов.

Прекрасный и удивительный звук, как будто звон далёких колокольчиков, наполнил её сознание. Лёжа на полу, Петра начала ощущать, как её тело становится очень лёгким и начинает меняться. Вот её плечи стали укорачиваться, а кисти — удлиняться, превращаясь в части понячьей ноги. Шея становилась всё толще и длиннее, заставляя меняться угол зрения, из-за того что голова удаляется от плеч.

Преисполненная изумления, Петра смотрела, как её пальцы тают и сливаются один с другим, образуя два единственных средних пальца. Те в свою очередь начали расти, ногти на них становились шире и утолщались, пока не превратились в пару нежно-бежевых копыт. "Это ещё лучше, чем конверсионный сон", — подумала Петра, ей повезло пережить свою собственную трансформацию. Немало было новопони, которые хотели стать свидетелями этого чуда, и она радовалась ему даже сейчас.

Петра изогнула свою удлинявшуюся шею и тело, чтобы получше рассмотреть, что происходит с её задними ногами. Где-то в процессе превращения её одежда растворилась в воздухе и уплыла, словно лёгкий дым, несомненно превращённая в него магией Селестии. Всё её тело теперь покрывала блестящая шёрстка светло-бежевого цвета, почти золотая, цвета круассанов и чая к завтраку. В коротком приступе беззаботного веселья Петра подумала, что выглядит очень аппетитно!

Её бёдра сужались и укорачивались прямо на глазах, становясь ближе к изменявшемуся телу. Голые ступни удлинялись и вытягивались, как делали до этого кисти рук, заставляя пятки подниматься до уровня колен, а колени — до середины бёдер. Так же, как и на руках, пальцы ног сливались воедино и становились копытами. Все компоненты тела у людей и эквестрийцев были, в сущности, одни и те же. Менялись в них, по большому счёту, только пропорции.

Петра почувствовала, как что-то пробивается из кожи у неё на макушке и на загривке. А ещё в самом основании её... хвоста? "Ах, боже мой, — сказала она про себя, — у меня теперь есть маленький хвостик! Он совсем голый, как у крыски, но вы только посмотрите!" И стоило ей это подумать, как из её макушки, из хвоста и загривка хлынули пряди густых волнистых волос.

Пряди были мягкими и сияли, словно золотые нити.

— Ой... — разочарованно выдохнула Петра. Она всю жизнь была белокурой, и ей казалось очень любопытным, какого это — быть какого-то другого цвета. Возможно, какой-нибудь яркой и красивой полосы радуги. Казалось ужасно разочаровывающим и досадным всю жизнь пробыть белокурой девочкой и стать в итоге белокурой пони.

— Что-то не так, моя маленькая пони?

Селестия усиленно на чём-то концентрировалась, но от неё, похоже, не ускользнула перемена в выражении на формирующейся мордочке Петры.

— Ой, нет! — Петра уже хотела сказать, как всё замечательно, но затем остановилась и задумалась. — Вообще-то... не хочу показаться вам грубой и неучтивой, хотя так, наверное, и есть... но мне так и хотелось бы спросить, нельзя ли мне быть более красочной. Всю свою человеческую жизнь я была бледной и светловолосой, и это кажется слишком похожим на то, чтобы быть светловолосой пони.

Внезапно Петре стало ужасно стыдно за то, что она так запросто высказала свои чувства. Это казалось худшей возможной неблагодарностью — жаловаться о подобных пустяках, когда тебя лично трансформирует принцесса всей Эквестрии. Петра смущённо потупила голову.

— А мне твои золотистые волосы показались очень красивыми. Я думала, ты захочешь их оставить. Сменить цвет — это сущий пустяк. В Кантерлоте есть салоны красоты с умелыми единорогами, которые специализируются на том, чтобы менять цвета гривы, хвоста и даже шёрстки. Но, раз уж мы об этом заговорили, какой именно цвет вы хотели бы сегодня приобрести, мадам?

Петра захихикала, а затем провела несколько секунд, изучая свою видоизменившуюся челюсть удлинившимся языком.

— Эм... мой любимый цвет — красный. Если... — В ту же секунду её золотистые грива и хвост стали яркого алого цвета. Красными, как спелая клубника на солнце. — Ой, мамочки!

— Ваши зрачки я тоже сделала красного цвета. Теперь они похожи на рубины. Надеюсь, вам это придётся по вкусу, мадам. — Лукавая улыбка на лице Селестии заставила Петру снова рассмеяться.

— О да, я думаю, мне это прекрасно подойдёт. Какой замечательный у вас сервис. Я непременно порекомендую ваше блестящее заведение всем своим самым взыскательным друзьям! — Петра возвысила голос, изображая привередливую посетительницу салона красоты.

Тут уже и принцесса невольно засмеялась, несмотря на всю сосредоточенность.

— Ой! Ой, мамочки! — Петра беспокойно заворочалась на полу.

— Пожалуйста, постарайся лежать смирно. Полагаю, эти ощущения довольно странные для тебя. Я заканчиваю твои внутренние органы. — Рог Селестии мерцал и искрился, словно какое-то оптическое устройство, считывающее огромные объёмы данных.

Петра очень старалась оставаться на месте и лежать смирно. Она не чувствовала никакой боли, но ощущения в груди и животе были настолько странными, что немного пугали. Казалось, будто мягкие и склизкие куски печёной тыквы затеяли сезонные миграции у неё в теле.

— Простите, принцесса...

Мягкие штуки снова зашевелились у неё в груди и двинулись вниз к животу.

— Ой... ой, мамочки. Ой-ёй!

— Хммм... Мне нужно будет учесть это при трансформации других детей. Ты необычайно чувствительна к своим внутренним органам. Прошу прощения за дискомфорт. — Выражение концентрации на лице Селестии усилилось. — Почти готово. Заканчиваю твои репродуктивные органы. Ты ведь когда-нибудь можешь захотеть завести жеребят.

Петра, увлёкшаяся в этот момент своей новой способностью шевелить ушами, внезапно вспомнила об одной из вещей, которые очень волновали её отца:

— Принцесса, мой отец был очень обеспокоен размножением. Он, кажется, полагал, что люди в Масаде больше не могут заводить жеребят.

Петра удивилась тому, как сама же сформулировала вопрос. Неужели она уже начинает и думать как пони? От этого её сердце так и затрепетало от восторга.

— Ммм... да. Я отключила их репродуктивную функцию. — Селестия продолжала концентрироваться на чём-то в теле Петры, но та ничего не ощущала. Возможно, принцесса приняла какие-то меры, чтобы не дать Петре чувствовать происходящие в ней изменения и избавить её от лишних неудобств. — Одна из убитых ими свиней описала мне способ, которым её умертвили. Очевидно, они добывают железо, чтобы изготавливать ружья, и складируют их в подземном арсенале. Похоже, они занимались этим с самого первого дня, как получили свою маленькую крепость. Они также обучали алмазных псов стрельбе из ружей. Это вопиющее нарушение условий Ковенанта.

— Нет! Это же... это же ужасно! — Петре стало одновременно страшно и стыдно за своих родителей и других людей из Масады.

— Ой... прости, что сказала. Я знаю, ты не имела к этому отношения. К тому же, ты теперь моя маленькая пони.

Золотистое свечение рассеялось, Петра заворочалась и потянулась, пробуя своё новое тело. Она засмеялась, ощутив, как гладко её шёрстка скользит по мрамору, и какими сильными кажутся четыре новые ноги.

— Я... земная пони, верно?

Петра твёрдо поставила правое копыто и ощутила, как что-то устремляется из неё в мраморный пол и растекается в нём во всех направлениях. Она могла чувствовать свой собственный вес на полу, как будто он был её частью, она ощущала прожилки мрамора в трёх измерениях под собой и вокруг себя.

— Мамочки, — с изумлением воскликнула она.

Её тело было сильным, невероятно сильным. На секунду она забеспокоилась, что её копыто может просто продавить пол насквозь. Петра осторожно подняла копыто и бережно опустила его на прежнее место.

— Я... прямо как Роуз Вейл из моей голопередачи. Или... или как Плантаня! Я совсем как Плантаня! Как здорово! Теперь мы можем стать сёстрами!

— Если захочешь, конечно. Мама наверняка будет от тебя в восторге. Но учти, она наверняка захочет, чтобы ты пробивалась в высшие круги в Кантерлоте, — прозвучало у неё за спиной. Это, конечно же, был голос Плантани.

Селестия улыбнулась и кивнула в сторону двери:

— Можете войти. Петра готова, я с ней уже закончила.

Плантаня и Морнинг Стар не стали ждать второго приглашения и радостно поскакали навстречу подруге.

— О Петра, я так по тебе скучала! — произнесла Плантаня, крепко обнимая и прижимаясь к Петре щекой. Петра, как могла, обнимала её в ответ, используя шею, как это делают пони.

— Плантаня... моя дорогая Плантаня... для тебя прошло пять долгих лет, ведь так? Должно быть так, раз мне теперь восемнадцать. А для меня словно прошли считанные мгновения с тех пор, как я была обращена в камень. Как это всё причудливо. — Петра крепко стиснула подругу. — Пусть это покажется невозможным, но я тоже по тебе скучала, пускай и всего несколько минут, и я очень рада, что ты наконец-то рядом со мной.

Подруги снова прижались друг к другу в крепких объятиях, положив друг другу головы на холку.

— Как ты себя чувствуешь, Петра? — спросила Морнинг Стар, устраиваясь на полу невдалеке от них, неуверенная, как Петра на неё отреагирует.

Петра подняла взгляд на светло-фиолетовую пегаску с гривой цвета слоновой кости.

— Ты... Серафина, верно?

Пегасочка кивнула:

— Меня теперь зовут Морнинг Стар. Это принцесса меня так назвала. Я очень рада снова видеть тебя живой. — Морнинг порыла мрамор копытцем.

— Глупая! Иди скорее сюда, чтобы я могла тебя как следует обнять!

Морнинг Стар буквально прыгнула навстречу Петре, и они заключили друг друга в объятья, крепко обнимаясь и шеями, и передними ногами, и даже Плантаня была как-то во всё это вплетена.

Петра запуталась в этом клубке бежевого, каштанового и фиолетового тепла и словно растворилась в водовороте запахов и прикосновений. Она закрыла начавшие блестеть глаза и блаженно вздохнула.

— Я... не могла такого сделать раньше.

— Ну да, ну да. — Морнинг Стар потёрлась лбом о головы двух других пони. — Класс, ранг и общественное положение.

— Подобные фамильярности для приличной леди просто недопустимы! Отстранённость и сдержанность! — произнесла Петра нарочито напыщенным тоном.

— Совсем как мой учитель этикета! — засмеялась Морнинг. — Не знала, что ты умеешь подражать голосам.

— Я тоже о тебе совсем ничего не знаю, — сказала Петра. — Давай это исправлять?

— Давай! — Морнинг Стар засмеялась снова, и три счастливые пони снова крепко прижались друг к дружке.

— Мне жаль прерывать столь радостное воссоединение, но у меня ещё много дел. — Три кобылки оглянулись на стоявшую над ними Селестию. — Перво-наперво нам нужно показать тебе комнату, где ты пока что будешь жить в замке, а также объяснить тебе возможные варианты касательно новых родителей. — Селестия на секунду задумалась. — И ещё есть вопрос имён. У тебя уже есть новое имя в пару к твоей новой жизни? Морнинг Стар очень настаивала, чтобы я предложила назвать и тебя. Я оставляю за тобой эту возможность, однако спешу добавить, что тебе совершенно некуда торопиться.

— Ты уже выбрала себе имя? Если нет, попроси Селестию, чтобы она тебя назвала, — затараторила маленькая пегасочка. — Она в этом настоящий мастер, ужасно остроумная. Моё старое имя означало вид ангела, что было довольно пророческим, ведь я умерла, но моё новое имя ассоциируется с фениксами... ты знала, что у Селестии есть ручной феникс? У неё есть!.. В общем, это было моё первое утро в теле пони, было утро, когда она давала мне имя, я пегас, а много пегасов вместе называются "созвездием", и я возродилась из мёртвых, так что я "Морнинг Стар" — "Утренняя Звезда"!

— Ух ты. — Маленькая бежевая земнопони кивнула. — Это и правда очень умно. Я тоже хотела бы себе новое имя. "Петра" мне никогда особо не нравилось. Мне кажется, оно звучит как имя какой-то чванливой высокомерной кобылки, холодной и сдержанной. А я совсем не такая, честно-честно! — и в доказательство она снова обняла Морнинг Стар и Плантаню.

Наконец, она подняла голову и повернулась к принцессе:

— Ну хорошо. Если вам будет угодно, я бы тоже очень хотела новое имя. Если вас, конечно, не затруднит, моя принцесса.

Солнечная правительница засмеялась.

— Ты как всегда безупречно вежлива, моя маленькая пони. Если ты решишь жить в Кантерлоте, то очень легко найдёшь своё место при дворе. Но это совсем не то, что я вижу, когда смотрю на тебя. Судя по тому, что рассказали мне Плантейн и Морнинг Стар, ты была прирождённым лидером среди детей и всегда стремилась уберечь их и защитить. В этом мы с тобой похожи: какой ты была с ними, такова и я с моими маленькими пони.

Так будет же известно, что в знак внимания к твоей чудесной гриве... ты просто обязана рассказать мне, кто красит тебе волосы... — принцесса подмигнула, и маленькая земнопони хихикнула, — ...и в соответствии с языком цветов я нарекаю тебя Кримсон Бьюти![1]

Кримсон Бьюти раскрыла рот от удивления, затем снова медленно закрыла его.

— Сп-пасибо вам, моя принцесса.

— Ух ты. — Морнинг Стар согласно покивала.

— Что такое? Я не знаю всех этих цветочных штук! — Плантане не терпелось понять шутку, если она тут, конечно же, есть.

— Принцесса Селестия правда знает старую Землю. — Кримсон Бьюти поглядела на Морнинг Стар: — Ты права, она очень остроумная. Но я этого не заслужила.

— Я не поняла, — призналась Плантаня, переводя взгляд с одной из них на другую.

— Значение цветка "Кримсон Бьюти" в том, что... принцесса как бы хочет сказать, что их души едины. Это огромный комплимент. — Морнинг Стар тронула Кримсон носом. — Пожалуй, ты и правда была нам вроде мамы. Прости, что не понимала этого тогда.

— Я просто рада, что мы все снова вместе. — Кримсон Бьюти обвела взглядом комнату с четырьмя оставшимися статуями. Мило. Эшер. Оливер и Айла. — Давайте встретим их здесь так же, как вы встречали меня. Мы это сможем?

— Едва ли я смогу этому помешать, — сказала Селестия с деланным недовольством.

И вот, когда три поняшки вдоволь насмеялись, и Кримсон помогли встать на копыта, и она прошлась по комнате, поддерживаемая с двух сторон своими друзьями — а они обе были её друзьями, осознала она — Селестия наконец объявила, что пришло время проводить Кримсон в её комнату, где они смогут пообщаться и поиграть до наступления ужина. Планы на будущее могут и подождать. Им волей-неволей придётся, когда речь идёт о трёх взволнованных счастливых кобылках, настолько переполненных радостью просто быть вместе и просто быть.

Лайм Щербет рысила по коридору, левитируя впереди себя серебряный поднос с чаем и бисквитами. Маленькие пирожные были очень красиво расставлены на белоснежном фарфоровом блюде, его края украшали завитки изящных сказочных узоров, а по всему подносу между блюдом, чашками и чайником были разбросаны свежие душистые маргаритки.

Осторожно удерживая поднос и его содержимое магическим полем, Лайм создала второе поле и постучала им в дверь. Смех и разговоры по ту сторону двери сразу же стихли и послышалось цоканье приближающихся копыт.

— Здравствуйте! — сказала красногривая земная пони и улыбнулась.

— Здравствуйте, мои дорогие. Я подумала, что вам может захотеться немного чаю с цветочками. Ну, и с пирожными тоже. Сейчас моя смена, и я заметила, что вы ещё не спите.

— Чай, пирожные и цветы? — Плантаня и Морнинг Стар очень обрадовались такой перспективе. — Заходите, пожалуйста!

Лайм вошла в комнату и поставила поднос на невысоком столике возле кровати с балдахином. Три маленькие пони куролесили здесь с самого утра, а сейчас был уже вечер, и в небо поднялась луна. Лайм позаботилась о нуждах своей покровительницы и отправилась обходить замок. По пути на кухню она услышала звонкий смех трёх подружек и решила, что занести им какое-нибудь угощение будет ей только в радость.

— Вы не составите нам компанию? — спросила Кримсон, с нескрываемым аппетитом разглядывая разложенные на подносе лакомства.

— О нет. Хотя спасибо, что спросила. Меня сегодня ждёт ещё много дел. На завтра назначен фуршет для делегации драконов из Левиафании, и мне нужно будет учесть все моменты. Но я очень хотела встретиться с вами лично, мисс Бьюти. Добро пожаловать в Кантерлотский замок и, не побоюсь сказать, в новую жизнь!

— Вы знаете моё имя? — изумилась Кримсон Бьюти и оглянулась на своих подруг, удивлённая этим откровением.

— Я стараюсь узнать и запомнить имена всех гостей в замке. Кстати, меня зовут Лайм Щербет, я глава придворных горничных и личная фрейлина принцессы Луны. Если у вас возникнут какие-то трудности... не то чтобы они должны возникнуть, это же всё-таки Кантерлот... только позовите меня и не успеете оглянуться, как будете словно персик в сливках кататься.

— Мммм... я люблю персики! — сказала Плантаня, уплетая одно из маленьких пирожных. Оно ей очень пришлось по вкусу.

— И сливки! Особенно взбитые сливки, ммм... — Морнинг Стар отпила чаю и блаженно вздохнула. — Это просто чудесно, Лайм! Спасибо вам большое!

— Это было в высшей степени любезно. Спасибо вам за чудесное угощение. Я думала, что за ужином насытилась до отказа, но теперь... я снова хочу есть! — Кримсон Бьюти набрала полный рот маргариток и принялась жевать со счастливой улыбкой, наслаждаясь их тонким вкусом и ароматом.

— Ах... молодость. Я тоже когда-то ела так. Наслаждайтесь, маленькие, пока можно. Хотя за пышность форм, конечно, ещё никого не осуждали. — Лайм хотела добавить ещё кое-что, но всё же решила воздержаться. Однако смех троицы намекал, что ей и не нужно было ничего добавлять.

— Мне нужно возвращаться к работе. Но вам, мисс Бьюти, я желаю всего самого лучшего в жизни. Вам и всей вашей озорной компании! — Это вызвало новый взрыв смеха — было уже довольно поздно, а они были те ещё хохотушки — так что Лайм решила откланяться и оставить их одних.

— О, она невероятно мила! — произнесла Кримсон, пытаясь совладать с чайником и чашкой. Она всё ещё училась пользоваться новым телом.

— Давай я? — Морнинг Стар налила новотрансформированной земной пони немного чая и показала ей, как лучше всего держать чашку, зажав её между путовыми суставами — прямо в небольшом углублении между костей.

— Я... чувствую себя какой-то ошеломлённой, если честно. Будто хочу заплакать, только... сама не знаю почему. — Кримсон отпила немного чая и всхлипнула.

— У меня тоже так было. Я думаю, это просто облегчение. Облегчение от того, что прошла вся боль. От того, что у тебя чистый и свежий разум без злобных мыслей. Это всё эти чудесные тела, не иначе. Но, думаю, в основном это просто облегчение. Мы справились. Мы выжили и смогли стать пони, и мы... просто справились.

Слёзы на щеках Кримсон Бьюти говорили о её согласии не хуже слов.

— Я... да. Да. — Кримсон отвлеклась на секунду, чтобы взять чашку и отпить глоток, концентрируясь на том, чтобы правильно держать её между копыт. Чай был чудо какой вкусный и хорошо сочетался с цветами и пирожными. Наконец, Кримсон снова обрела дар речи: — Ты начинала мне рассказывать о своих родителях, Морнинг.

— Ах да, мы живём в Циррусглене, это немного в стороне и выше Кантерлота. Его как раз можно увидеть из окон на северной стороне. В общем-то, это практически как передвижной пригород. Примерно две сотни облачных домиков и ещё облачный парк. Его передвигали всего один раз, пока я тут жила, чтобы освободить место для того большого дирижабля — "Золотой Гармонии". Моих родителей зовут Виндшир и Спиндрифт, и они были женаты... ух, да уже целых восемьдесят лет! Они всегда хотели завести жеребят, но им всё время мешала карьера. Они ведь из Королевской Гвардии. Сейчас они в запасе, так что у них куча свободного времени. Лучшие двое пап, о каких кобылка может мечтать!

Морнинг Стар практически засияла, прямо как её небесная тёзка. Она явно была очень счастливым жеребёнком.

— Оу, я полагаю, у меня теперь тоже будут новые родители, ведь так? — Кримсон Бьюти опустила взгляд на свой чай. Её старая жизнь ушла. Почти во всех отношениях это было прекрасно, но какая-то часть её сердца всё это время продолжала надеяться, что мама и папа окажутся здесь, когда она вернётся к жизни.

— Прости, Кримсон, — сказала Морнинг Стар, сразу же уловив перемену в настроении подруги.

— Я не шутила, когда говорила про маму. — Плантаня положила копыто Кримсон на плечи. — Тебе у нас всегда будут рады. Я, вообще-то, уже её спрашивала, и она практически требовала, чтобы я тащила тебя к нам домой. Просто я, знаешь... я подумала, что, может, банановая плантация не самый лучший вариант. Ты могла бы выбрать... любых родителей. Ты могла бы жить в приличных домах.

Кримсон Бьюти положила голову подруге на холку.

— Я жила в приличных домах, Плантаня. Я не жила нигде, кроме приличных домов. — На какое-то время, воцарилась тишина... — Если я решу стать твоей сестрой, надо ли мне будет помогать с бананами, регулярно перемазываться в грязи до кончиков ушей, носиться целыми днями по полям под палящим солнцем и гонять толпы кроликов, снующих повсюду?

Плантаня потупила взгляд, устыдившись своего довольно скоромного дома.

— Ну да. А ещё мы так далеко от всех, что у нас нет навозной службы, так что нам самим приходится возить тележку. И кроликов я больше не могу заставить танцевать. Пауки правда, уехали. У них теперь своя плантация.

— Я абсолютно обожаю бананы, дорогая сестра.

И это заставило Плантаню улыбнуться, а на глазах у неё заблестели слёзы.

## Глава одиннадцатая: Шесть новых утр — Эшер и Мило — Часть первая

Кримсон Бьюти стояла, тяжело отдуваясь от довольно сильной жары и от лёгкого изнеможения. Потребовалось несколько часов постоянного галопа, чтобы истощить её выдающуюся земнопоньскую выносливость, и Кримсон была немного удивлена тем, что у неё вообще есть предел.

То, что начиналось как бег наперегонки, вскоре превратилось в догонялки, затем в пятнашки с правилами против полётов (Морнинг Стар просто нарадоваться не могла своим крыльям), которые в свою очередь перешли в довольно-таки широкомасштабные прятки, смешанные с хуфболом, пока всё это в конце концов не выродилось в простой бег ради желания бегать.

Только после того как Морнинг Стар объявила таймаут, совсем уже выбившись из сил, Кримсон и Плантаня осознали, до чего же они, оказывается, заигрались, и с удивлением обнаружили, что и сами успели запыхаться. На плантации всегда было тепло, всегда влажно и почти всегда солнечно. Дождь шёл ровно в три часа дня каждый луновник, за что можно было сказать спасибо пегасам Четвёртого Дальнестороннего Погодного Эскадрона, которые пригоняли сюда облака из-за границ особой климатической зоны, охватывавшей банановую плантацию.

— Фух! Вы знаете, я никогда не думала, что просто бегать может быть так увлекательно! Это не одна из тех вещей, которые мне разрешали делать.

Сердце Кримсон уже сбавляло темп, хотя она всё ещё чувствовала себя немного запыхавшейся. Это был долгий и очень целеустремлённый бег, сопровождавшийся немалой долей перешучиваний и смеха.

— О да, как я тебя понимаю! — Морнинг Стар повернула голову и поправила губами крыло — одно из покровных перьев вывернулось как-то странно. — Даже когда я была маленькой, мои родители... — в этот момент по лицу пегасочки промелькнула тень грусти, — ...мои другие родители... не разрешали мне бегать. Или играть. Да и вообще ничего. У меня была целая комната с самыми дорогими игрушками, но они были только для показухи. Мне не разрешали с ними играть. — На несколько секунд призрак проявился в полную силу, но затем исчез. — Зато теперь у меня два замечательных папы, и они разрешают мне ходить с вами гулять!

— Вот бы был способ навестить тебя в твоём облачном доме. Должно быть, это просто изумительно — жить на настоящем облаке! — Кримсон вздохнула. Она ни секунды не жалела, что стала земной пони, однако идея буквально походить по облакам казалась такой заманчивой.

— Кажется, должно быть заклинание, которое это позволяет. Мне папа... папа-Виндшир, то есть... рассказывал. — Морнинг Стар нашла ещё пару перьев, которые выбились из строя. Поддержание крыльев в хорошей лётной форме требовало постоянного мелкого внимания.

— А мне его делали, — вдруг заявила Плантаня. В её голосе не звучало ни капли гордости, просто констатация факта. — Мы давали несколько представлений в Клаудсдейле, а потом ещё в Нимбус Хайтс. Нам всем наколдовали хождение по облакам, и его надо было обновлять раз в три дня. Не помню, сколько это стоило, но не очень дорого. Я думаю, если мы будем откладывать свои карманные деньги...

— О! Это же чудесная идея! — подхватила Морнинг, и сразу же начала строить в уме планы: — Вы обе могли бы приехать и остаться ночевать! Я думаю, папы наверняка разрешат. У нас полно места, у нас ведь огромный облачный дом — я думаю, вам ужасно понравится. Вы придёте? Придёте?

Кримсон и Плантейн рассмеялись.

— Ну конечно придём! — улыбнулась Кримсон. — Мы всё время играем здесь, и для нас было бы радостью даже просто постоять на облаке. К тому же, я давно хотела познакомиться с этими двумя чудесными отцами, о которых ты столько рассказываешь! — Сказав это, она подмигнула пегасочке.

— Правда? Я ведь не слишком много о них говорю? — забеспокоилась Морнинг.

— Нет, конечно нет! — сказала Плантаня и улыбнулась cестре.

— Скажем так: нам со всей очевидностью ясно, что ты их очень сильно любишь, — кивнула Кримсон Бьюти. — Похоже, они действительно чудесные пони, и это именно та любящая семья, которая тебе так нужна.

— Я... всё ещё думаю иногда... про моих других родителей. — Морнинг Стар поправила губами ещё одно маховое перо.

— Мои прежние отец и мать, наверно, даже имя моё больше не произносят. Моё старое имя. И уж точно не нынешнее, — вздохнула Кримсон. — По крайней мере у нас есть наша добрая и любящая мама. Правда, сестрёнка?

Кримсон старалась побороть свою привычку к излишне правильной речи, но это было для неё сложно. Она обучалась говорить чётко и правильно с самых ранних лет под руководством вспыльчивых и нетерпеливых учителей. С подобными привычками не так-то просто расстаться.

Плантаня тронула мордочкой сестру.

— Мама — добрая пони. И с тех пор, как ты переехала к нам, она не приставала ко мне насчёт Кантерлота. Она ведь не переключилась на тебя со своей идеей пробиваться в высшие круги?

Кримсон помотала головой:

— Нет, она была исключительно добра ко мне. Сказать по правде, это было немного странно... хорошо, но всё-таки странно... получать такую постоянную и искреннюю любовь. Наверное, я ей кажусь скрытной и отчуждённой. Надеюсь, она не думает, что я её недолюбливаю! Просто я... не привыкла... к такому... тёплому обращению.

Жизнь жеребёнка в семье Эйкерс стала значительной переменой для Кримсон Бьюти. В каком-то смысле даже более значительной, чем смена биологического вида.

В Банане Эйкерс было всё, чего недоставало человеческой матери Кримсон — участие, забота, ласка — как эмоциональная, так и физическая. Кримсон не могла вспомнить хотя бы одного раза, когда её человеческая мать обнимала её. Такое наверняка должно было случаться; возможно, когда она была ещё совсем маленьким новорождённым жеребёнком. Так или иначе, всю её сознательную жизнь подобная физическая близость считалась попросту неприличной для члена одной из Добрых Семей.

Кримсон становилось немного не по себе от того, что она чувствует к приёмной матери больше, чем к своей старой, доконверсионной. И у неё не было сомнений в том, почему это так — искренняя ласка и участие всегда были в высшей степени желанны. Но она всё равно не могла отделаться от этого странного ощущения.

— Я тут слышала кое-какие новости про людей. Виспервинд нашептала, когда они вчера устраивали тут дождь. Я, правда, сомневалась, стоит ли чего-нибудь говорить. Потому что... ну, вы поняли. — Плантаня неуверенно порыла землю копытом.

Морнинг Стар на миг нахмурила брови:

— Я... думаю, что хотела бы это знать. Если, конечно, Кримсон не против.

Кримсон Бьюти задумчиво смотрела вдаль, затем её взгляд скользнул вдоль линии горизонта к далёкому склону Кантерлотской горы.

— Я не вижу проблемы ни в чём, что могло там случиться. Я теперь пони и член семьи Эйкерс. А то, что происходит с кучкой... человеков... высоко на склоне горы меня нисколечки не беспокоит.

Плантаня с сомнением поглядела на неё, но затем всё же решила продолжить:

— Похоже, люди в Масаде решили сделать из самых низкопоставленных членов своих слуг. Когда они лишились алмазных псов и всех остальных помощников после той истории с ружьями и беконом, им всё пришлось делать самим. Им это не очень понравилось, так что в прошлом месяце они провели какое-то собрание и там решили, что самые низкопоставленные члены теперь будут слугами, а иначе они должны уйти.

— А уйти из Масады теперь означает уйти в пони! — Лицо Морнинг озарилось надеждой. — А что именно ты имеешь в виду под "низкопоставленными"? Насколько низко? Или, лучше сказать, насколько высоко? Кто-нибудь из тех, кого сделали... слугами... решил уйти и стать пони?

Взгляд Кримсон Бьюти скользил по бескрайним полям на равнине. Её прежние родители были на самом вершине иерархии. Надежды Морнинг на то, что её старая семья однажды объявится в виде пони, чтобы её навестить, нельзя было отнести к Бетанкурам.

— Я не знаю. Я теперь понимаю эти штуки немного лучше, потому что общаюсь с тобой и Кримсон, но Виспервинд их не знает, а она больше ничего не рассказывала. Я сомневалась, насколько хорошо вы воспримете такую новость. Виспервинд любит посплетничать обо всём, потому что на этой стороне горы мало что происходит. — Плантаня мельком глянула на сестру. Уши у Кримсон были плотно прижаты к голове. Она не осознавала, насколько легко её можно было читать. — У меня не сложилось впечатления, что очень многие ушли, если это поможет.

— Морнинг Стар? — Кримсон опустила взгляд на копыта. Её ушки были сильно оттянуты назад. — Если... если бы твои человеческие родители... ушли в пони... ты бы... была рада их увидеть?

— Не знаю. Я была бы рада за них, что они наконец образумились и встали на истинный путь. Но... я не уверена, что хотела бы увидеться с ними. — Ушки Морнинг приникли к голове. — Наверное, не это очень-то великодушно и незлопамятно с моей стороны.

— Я бы сказала, что они сделали свой выбор, и ты этот выбор уважаешь, — проговорила Кримсон Бьюти, плотно сжимая губы между словами, отчего её речь звучала слегка отрывисто. — Виндшир и Спиндрифт... и моя... мама... тоже сделали свой выбор, и этот выбор состоит в том, чтобы всегда быть рядом с нами и поддерживать нас, несмотря ни на что.

Это заставило Плантаню нахмуриться. Кримсон явно было горько из-за того, что родители отказывались как-либо контактировать с ней. Она уже сделала один осторожный шаг в сторону сестры, чтобы прижаться к ней боком для поддержки, как вдруг заметила пегаса, заходящего к ним на посадку.

Это была кобылка цвета закатного неба в золотисто-пурпурном одеянии Королевских Вестников. Она приземлилась невдалеке от них, как будто специально направлялась сюда к ним. Да так оно, вероятнее всего, и было.

Все три подруги повернулись навстречу крылатой пони в ожидании, что она скажет.

— Вы Морнинг Стар, Кримсон Бьюти и Плантейн Эйкерс?

Вестница коротко глянула в карточку, прикреплённую к зажиму на передней ноге. Плантаня успела заметить, что на карточке изображены их портреты и ещё какие-то заметки — наверняка, имена и другие детали.

— Да, это будем... мы. Это... мы. Да.

Кримсон Бьюти Эйкерс испытала странный восторг от того, что смогла выразиться более простым языком. Быть может, она всё-таки начинает терять своё излишне правильное воспитание.

— "На завтра назначено возрождение Эшера Малькольма Брина. Карета будет выслана за вами незадолго перед закатом. Их величества встретят вас за ужином."

Сказав это, изысканная посланница отвесила поклон, затем взяла разбег и уже через три шага поднялась в воздух, улетая навстречу очередному адресату.

Три маленькие кобылки переглянулись.

— Я, разумеется, премного благодарна им, однако, осмелюсь заявить, я бы и не помыслила забыть о таком важном дне! — Кримсон возмущённо топнула копытцем.

Морнинг и Плантаня просто не смогли удержаться от смеха. Кримсон могла так никогда и не перерасти своего великосветского воспитания. Не то чтобы это было плохо. Просто бывало немного забавно, когда она так долго старалась, а потом опять забывалась, незаметно для себя.

* * *

Кримсон, Морнинг и Плантаня с трудом могли удержаться, чтобы не глазеть.

Прошло уже шесть лет с тех пор, как кто-либо из них видел живого человека. За прошедший год они пять раз посещали Комнату Ожидания, чтобы посмотреть на своих окаменевших друзей. Они знали, что Эшер будет следующим, потому что ему было двенадцать на момент, когда всех их обратили в камень. Морнинг Стар, которой было шестнадцать на тот момент, стала первой, кого оживили. Следующей стала Кримсон Бьюти в тринадцать. Все трое с нетерпением ждали, когда настанет очередь Эшера, точно так же, как до этого они ждали Кримсон. Мальчику предстояло очнуться в окружении друзей-пони.

Сергей Брендальторпе Брин нервно сидел с прямой, негнущейся спиной за длинным низким столом на короткой мраморной кушетке. Его колени высоко поднимались над поверхностью стола, а плоское непонячье лицо застыло в вымученной улыбке.

— Я думала, людей больше не выпускают из Масады, пока не понифицируют! Разве не таким был указ после той истории с ружьями и беконом? — тихо произнесла Плантаня, почти шёпотом.

— Так нам было сказано. Принцесса применила некоторые из тех же положений, которые она использовала, когда ограничила их размножение. — Таков был указ после многочисленных вопиющих нарушений Ковенанта, и Морнинг Стар не знала, что теперь и думать. — Как он мог оказаться здесь в таком виде?

Пегасочка всё смотрела и смотрела, и никак не могла отвести глаз. Вид человека вызывал в ней странное неловкое чувство. Ещё четыре года назад она была точно таким же долговязым, неуклюжим, плосколицым существом. Она уже настолько привыкла быть пегаской, что ей теперь было трудно увязывать в голове прошлое с настоящим. Воспоминания о прежней форме начали роиться в памяти, заставив её наконец отвести взгляд.

— Мистер Брин, должно быть, пришёл сюда... ради Эшера.

Кримсон Бьюти почувствовала, как её охватывает волна сложных и очень противоречивых эмоций. Её человеческие родители никогда не пытались увидеться с ней, они не присылали писем и не просили навестить их её саму. И всё же вот, напротив них, по другую сторону стола, сидел не кто-нибудь, а отец Эшера. Он выглядел совершенно чуждым и неуместным здесь, в мире, ни коим образом не приспособленном для него.

— Но ведь он был одним из архитекторов Ковенанта! Он презирает пони! — Морнинг Стар покачала головой. — Кто угодно, но только не он. Я наполовину верила, что мои родители окажутся здесь, когда наконец-то понифицировалась. Я бы ещё могла поверить, что родители Кримсон объявятся... но только не Брин!

— Он часто бывал в гостях у моего отца. Они могли работать допоздна, и иногда кричал, очень громко и страшно. Он мне запомнился очень сердитым человеком. — Кримсон с усилием оторвала взгляд от человека, осознав, что снова на него смотрит. — То, как Эшер вёл себя... у меня совсем не сложилось впечатления, что он был хоть сколько-нибудь любимым.

— И всё же вот он здесь.

Морнинг Стар поглядела на руки человека, а затем на свои собственные аккуратные копытца. Она попыталась припомнить, какого это — ходить только на задних ногах, раскачиваться из стороны в сторону, хватая предметы маленькими розовыми осьминогами на концах передних ног. Всё это казалось теперь таким холодным, отстранённым и обезличенным в сравнении с тем, чтобы брать вещи зубами. Пони всегда жили в тесной близости друг с другом, вместе трудились, работая копыто к копыту, мордочка к мордочке. Руки Брина казались похожими на волосатых кожистых пауков, притороченных к концам обритых передних ног.

Пока три подруги сидели, отчаянно пытаясь не глазеть на сидящего на другом конце стола человека, в обеденный зал вошла желтовато-зелёная единорожка. Она была цвета сочной травы в конце лета, с серебристо-серой гривой и хвостом. Она прошла вдоль стола с грацией модели, идущей по подиуму, безукоризненно точно отмеряя каждый шаг.

Плантаня наклонилась к Морнинг и Кримсон, чтобы прошептать:

— Ужин становится всё интереснее и интереснее!

— Ты! — воскликнул Сергей Брин, неожиданно прерывая шелестящую тишину.

— Что это ты делаешь за пределами клетки, обезьянка? — спросила оливковая кобылка, подойдя ближе к человеку, но остановившись в полудюжине шагов на почтительном расстоянии.

— Ну а тебе как живётся в хлеву, Слоана?

Трудно было сказать, пытается ли Брин жестоко её оскорбить или же по-дружески дразнит. Скорее всего, и то и другое.

— Я думала, обезьян не выпускают из зоопарка, не приучив их сначала как следует себя вести. — Единорожка махнула серебристым хвостом, но выражение её лица осталось непроницаемым. — И меня здесь зовут иначе. Моё имя теперь Перидот. Перидот Кабошон.

— Я так понимаю, "Сосулька Фригидная" уже было занято, да? — Мрачная мина на лице Сергея начала давать трещину, и его губы растянулись в напоминавшей звериный оскал ухмылке.

— Вижу, животные порывы тебя явно не оставили. Ты как, всё ещё кидаешься своим собственным...

Закончить Перидот не успела, так как в этот момент комнату затопило ощущение присутствия.

— Ваши Величества! — воскликнули Кримсон и её друзья в унисон.

Диархи солнца и луны вошли в зал, каждая из своей двери у противоположных концов длинного обеденного стола, и заняли свои места, замыкая с двух сторон цепь из нескольких пони и человека. Ужин традиционно служил общей трапезой, которую делили две сестры, когда Селестия готовилась отойти ко сну, в то время как Луна давала начало своей блистательной ночи.

В следующий миг их захватил вихрь событий, заставивший Перидот поскорее сесть за стол. Она выбрала место подальше от Брина, почти напротив Кримсон, Морнинг и Плантейн. Единорожка улыбнулась им и кивнула, а всюду вокруг них уже сновали пони, расставляя серебряные подносы с едой, кувшины с напитками, соусницы и кубки, а также большие вазы с фруктами и цветами.

Когда же кубки были налиты, подносы и вазы заняли свои места, сноровистая труппа придворных слуг исчезла из зала так же тихо и деловито, как появилась. Плантаня чуть было не разразилась аплодисментами им вслед — хореография всего этого действа восхищала её артистическую натуру.

— Мы вас радушно приглашаем на этот славный пир, — промолвила Луна, правительница ночи, и пригубила из только что левитированного к себе кубка.

— Пожалуйста, угощайтесь, — сказала Селестия, кивнув в сторону стола. — Если я верно всё поняла, томлёные баклажаны сегодня особенно хороши. Рецепт пришёл к нам из старых земных Афин. На нашей кухне появился новый повар, выходец из среды новопони, и это обещает нам множество чудесных новых вкусов. — Принцесса задумчиво обвела взглядом собравшихся за столом и склонила голову набок: — Если, конечно, никто из здесь присутствующих прежде не бывал в тех местах.

Три новопони и человек покачали головами. Во время Великого Коллапса, случившегося задолго до пришествия Эквестрии, Южная Еврозона получила первый и наиболее сильный удар. То, что называлось Грецией во времена наций, превратилось в безысходную и непригодную для жизни землю.

— Тогда все мы сегодня объединены в ожидании множества необычных лакомств! — промолвила Селестия и начала левитировать к себе вазы и подносы, чтобы набирать с них порции.

— Позвольте я? — Перидот Кабошон засветила рог, чтобы левитировать поднос с идли самбхар — паровыми рисовыми лепёшками с кокосовым чатни и чечевицей — навстречу Кримсон, которая только сейчас осознала, что не сможет до него дотянуться, не вставая ногами на стол. Новый повар определённо обладал широкими и разнообразными талантами. Казалось, ужин представлял собой целый банкет деликатесов Эквестрии и Земли, объединяя в себе вкус двух вселенных.

— Спасибо вам огромное, — произнесла Кримсон, наблюдая, как стопка лепёшек подплывает ближе к ней.

— Сколько вам положить? — улыбнулась Перидот.

Кримсон тут же узнала выражение на лице единорожки. Эта кобылица сохранила повадки и маннеризмы одного из членов Добрых Семей.

— Две, пожалуйста, если вас не затруднит.

Сергей Брин назвал её Слоаной. Кримсон начала ломать голову, пытаясь вспомнить, видела ли она зелёную кобылицу когда-нибудь в свои двуногие годы. Даже если и так, внезапно осознала она, её могли вполне представить просто как чью-нибудь мать.

А Перидот Кабошон должна была быть чьей-то матерью. А именно, кого-то из оставшихся детей.

Матерью Эшера она быть не могла. Кого же тогда? Эшеру было двенадцать, когда его заключили в камень. Айла тоже не подходила, она была слишком мала. Восемь, кажется, ей было лет. Оливер? Оливер казался большим, но он был рослым для своего возраста. К тому же, его пальцы настолько отчаянно вцепились в одежду и бока Айлы, что их было решено просто оставить в таком положении. Скорее всего их так и оживят вместе, когда Айле исполнится восемнадцать по календарю.

Оставался только Мило Кэмерон. Перидот Кабошон, должно быть, являлась матерью Мило. А это значит, Мило тоже было двенадцать лет, когда они сбежали. Сегодня их ждала двойная понификация.

Кримсон поглядела на один конец стола, затем на второй. Селестия. Луна. Две принцессы, две статуи, две делитификации. И, хотелось надеяться, два новых пони. Альтернатива была... слишком ужасной, чтобы о ней думать.

Мать Мило стала ради него пони. У Кримсон при этой мысли защемило сердце. Два человеческих родителя пришли сюда за своими детьми. Вопрос отца Эшера, конечно, по-прежнему оставался полнейшей загадкой — почему Селестия позволяет ему оставаться человеком за пределами Масады, было ей совершенно непонятно. Но всё равно, уже два ребёнка не были отвергнуты собственными родителями, и это было более чем чудесно.

А ещё от этого было немного больно.

Идли во рту у Кримсон словно бы потеряло свой вкус. Уже в который раз мысли о её собственных отце и матери затопили разум земной пони. И дело было не только в том, что они не явились на её трансформацию и не пытались установить с ней связь после того, как она стала пони. Прошло уже шесть лет. Их отречение выглядело решительным и бесповоротным.

— Кримми? — Плантаня смотрела на неё, просунув копыто в широкую ручку кувшина. Она только что налила себе чего-то зеленоватого и вкусно пахнущего в кубок. — Ты в порядке? Хочешь немного мелонада?

Кримсон Бьюти внезапно очнулась, возвращаясь к действительности.

— Пожалуйста, прости меня. Я просто... затерялась... в собственных мыслях.

Тем временем принцесса Селестия разговаривала с Перидот о чём-то касавшемся её карьеры. Похоже, мать Мило стала медицинским исследователем в Кантерлоте:

— ...вот тогда я и осознала, что у меня к этому талант. Арканум отправил меня к Эзотерик Госсамер — это руководительница магических исследований в колледже... — Селестия кивнула, она знала эту единорожку, — ...и та порекомендовала мне поговорить с главами медицинских школ. Я никогда не могла забыть тех видений, что вы нам показали — за гранью пяти чувств, известных нам на Земле. Будучи единорогом, я могу заглядывать в этот огромный новый мир когда захочу, и... я не устаю им восхищаться.

— Ты сейчас работаешь над чем-нибудь, Перидот? — спросила Селестия и левитировала в рот очередной комочек чего-то похожего на какую-то разновидность димсам. Ей явно понравился его вкус.

— Я занята в проекте, в котором мы используем кольцо из орихалкитового магнетита с эмпиреальным кристаллом, подвешенным в середине в качестве чаротронной линзы. Идея заключается в том, чтобы использовать его как магический микроскоп. Если обычные линзы позволяют получить просто увеличенное изображение чего-либо, то здесь мы получим двеонный микроскоп, позволяющий исследовать саму структуру материи. Возможности просто захватывают дух. — Перидот прервалась, чтобы глотнуть из кубка. — С его помощью можно будет направлять свой разум прямо в отдельные клетки и наблюдать, как они функционируют. Возможно, это даже позволит ремонтировать отдельные клетки или находить более простые способы регенерации тканей в больших масштабах!

Кримсон смотрела, как Селестия слушает зелёную единорожку. Она казалась искренне заинтересованной в работе Перидот. Хотя принцесса могла свивать новые клетки буквально из самого вещества магии, старания этой маленькой пони, стремящейся получить хотя бы толику этих божественных способностей, ничуть не казались ей смехотворными. Наоборот, принцесса как будто гордилась за Перидот.

— То, о чём ты сейчас распинаешься, было у нас раньше. Электронные микроскопы. Атомно-силовые микроскопы. Квантовая интерференционная микроскопия! Не то чтобы, конечно, здесь были электроны, или атомы, или квантовые силы в этой понячьей стране. — Сергей Брин бросил об стол ему одному предоставленную вилку. — У нас всё это было.

Перидот холодно посмотрела на человека.

— Эти неуклюжие игрушки — ничто по сравнению с тем, о чём я говорю, Сергей. — Голос зелёной единорожки звучал натянутым, как струна, едва сохраняющим самообладание. — Я не имею в виду жалкие картинки и компьютерные реконструкции. Я сама, своей волей спускаюсь прямо в живые клетки, плаваю среди них, внутри них, осознаю и ощущаю их как живые, дышащие существа. Нет никакого разделения, никакой дистанции между нами. Ты ничего не знаешь, Сергей. Неужели ты уже забыл видения Селестии?

Брин отвернулся и что-то невнятно заворчал про себя. Глядя на эту ожесточённую перепалку, Кримсон, Плантаня и Морнинг Стар ещё сильнее захотели узнать, как же после всех событий последних шести лет Брин мог всё ещё сидеть за этим столом в человеческом обличье.

Морнинг Стар решила прервать воцарившуюся тишину отвлечённым вопросом. Таким, который заодно вполне мог пролить свет на то, как Брин мог оказаться в Кантерлоте.

— Принцесса Селестия?

— Да, Морнинг Стар?

— Мне любопытно, что случилось с алмазными псами, которые служили Добрым Семьям. Я знаю, их удалили из Масады, но... мне очень небезразлична судьба моей опекунши — собаки по имени "Грызельда". Я не знаю, принуждали ли её когда-либо обращаться с человеческим оружием, но...

На этих словах Брин дёрнулся и сердито глянул на неё через стол.

— ...даже если это так, я уверена, что она бы этого не хотела. Она была мне хорошим другом, рассказывала сказки, когда мне бывало одиноко. Мне было бы очень грустно узнать, что несчастных собак наказали за поступки тех, кому они служили.

Второй взгляд со стороны Сергея говорил о старательно подавляемом гневе. Морнинг Стар невольно поёжилась.

К её большому удивлению, ответила ей на этот раз принцесса ночи:

— Благое сердце, что радеет о приспешнице своей, утешься и не ведай более никаких тревог. Деяния заблудших не замутняют нашего сужденья касаемо их слуг, и с чистым сердцем можем мы тебя уверить, что верная прислужница твоя нашла себе благое и достойное пристанище. Воистину, слуг псовых свора вся была избавлена от всяческих пагубных разумений и дан им был наидостойнейший совет. Ныне поставлены они в места доброго служенья, к каковому каждый псовый стремится с малых лет.

— Другими словами, вы стёрли у них всякое воспоминание об огнестрельном оружии и, вероятно, о нас самих... — Сергей пронзил принцессу желчным взглядом, — ...а затем отдали их кому-то ещё!

Закончив фразу, Брин грохнул кубком, так что питьё выплеснулось из него на стол.

Некоторое время принцесса Луна хранила молчание, безмолвно изучая человека из-под полуприкрытых век.

— Лишившись твёрдого вожденья, алмазные псы ввергаются в уныние. Таков их норов и естественно свойство их бытия. А посему лежит на нас зарок, чтобы всяк страждущий приставлен был к труду, для благоденствия ему потребному. Невместно нам оставлять души добросердные в лихой нужде без утешения.

— А как насчёт наших нужд? Что с нуждами людей? — сказал Сергей, тяжело засопев.

— Орудья ратные и армии оружны, устроенные наперекор закону и здравому уму, есть не нужды, но страсти, и самые презренные притом. Сестра наша была бы в полном праве заявить вам своё негодованье, когда бы не её слепое устремление во всём блюсти свою честь, даже когда другие опорочивают свою. Как можешь ты, сидящий за этим столом лишь особой милостию, дарованной тебе, высказывать упрёки, когда твоя собственная честь лежит что истреплённый флаг?

Брин сжался под её свирепым взглядом, пожалуй даже больше, чем от слов. Наконец, низко свесив голову над тарелкой, человек сумел произнести:

— Прошу меня извинить, ваше высочество. Пожалуйста, простите меня, — сказал он, не поднимая глаз.

Кримсон Бьюти переглянулась с Морнинг Стар и Плантаней. Всем им было теперь очень неловко и неуютно. Зрелище рассерженной, даже сдержанно раздражённой ночной правительницы производило на удивление сильное впечатление. Принцесса Луна обладала почти осязаемым ощущением присутствия, способным заполнить даже самый большой зал.

Три подруги беспокойно ёрзали на месте, не решаясь вернуться к еде. Тишина действовала на них угнетающе, и они не могли понять, следует ли им вести себя так, словно ничего не случилось, сказать что-то или же совсем сменить тему.

— Пожалуйста, не тревожьтесь, маленькие. — Все трое подняли глаза на Селестию. Не было никаких сомнений в том, к кому она обращается. — Пусть между нами есть некоторые трения... — она бросила взгляд на Брина, но тот всё так же сидел, глядя в тарелку, — ...все мы здесь друзья и собрались с единственным желанием — увидеть, как бедный Эшер и юный Мило вновь вернутся к жизни и радости.

— И к копытам, — пробормотал Брин. В его голосе не осталось ни капли эмоций.

— Да, Сергей Брин. И если ваш сын выберет и жизнь, и копыта, ибо одно для него невозможно без другого, то, как мы и условились, то же самое будет верно и для вас. Если же Эшер решит остаться человеком, я буду формально обязана условиями Ковенанта позволить его земной природе совершить свой естественный ход. — Последние слова Селестия произнесла с грустью.

— Но вы ведь дадите мне поговорить с ним, пока я — всё ещё я, несмотря ни на что, так? — проговорил Брин с неожиданной мольбой, неуверенный и напуганный, вопреки недавней браваде.

— Сергей Брендальторпе Брин, — произнесла принцесса почти раздражённо. — Я всегда, всегда исполняю свои обещания.

* * *

Кримсон, Плантаня и Морнинг шли вместе с Перидот и Брином вслед за двумя принцессами. Каждый из них был по-своему рад, что напряжённый ужин наконец-то закончился. Путь их лежал к Комнате Ожидания, где обе правительницы должны были сообща возродить к жизни и, как хотелось надеяться, конвертировать Эшера Брина и Мило Кэмерона.

— Мисс Кабошон? — сказала Кримсон, наконец-то решившая, какой вопрос хочет задать матери Мило. У неё ушёл весь ужин на то, чтобы только набраться для этого смелости.

— Зови меня просто Перидот. — Кобылица улыбнулась ей бледной, лишь немного натянутой улыбкой.

— Я хотела сказать, насколько я рада, что вы пришли сюда ради Мило. Я знаю, ваша любовь будет значить для него больше всего на свете. — Первая часть была довольно проста, а вот со второй Кримсон опять начали одолевать сомнения. — Я только хотела узнать... если вы не против такого вопроса... или скорее лучше спросить, правда ли, что... нет, не так. Ох, мамочки.

Дело было не в том, что Кримсон боялась Перидот. Она скорее боялась того ответа, который могла получить.

— Ты хочешь узнать, почему я стала пони? — спросила единорожка, огибая угол и направляясь вместе со всеми вверх по длинной винтовой лестнице.

Кримсон размеренно шагала рядом с ней по ступеням. В какой-то момент Сергей остановился и запросил передышку — он совершенно выбился из сил.

— Да, мисс... Перидот. Я бы хотела знать... правда ли... что вы сделали это ради Мило.

Перидот смотрела прямо перед собой, не глядя ни на кого конкретно, пока они ждали, когда человек восстановит дыхание.

— Теперь, являясь пони, я больше всего на свете хотела бы, чтобы причиной был Мило. Это мой вечный позор и стыд, что я избрала понификацию только ради того, чтобы не оставаться в стенах Масады. Другие взвалили на меня вину за раскрытие их плана. Это я велела своему псу пристрелить свинью. Вплоть до того момента мы держали свиней в изоляции и полном неведении относительно того, где они находятся и замешаны ли в этом люди. Я отказывалась признавать, что у свиней есть душа. Поэтому мы были раскрыты ещё до того, как вы вошли в лес. Мне постоянно это припоминали, я чувствовала себя затравленной и забитой. Я конвертировалась, потому что полагала, что смогу основать свою собственную маленькую империю вдали от всех.

Кримсон шокировало то, как спокойно Перидот могла говорить о подобных вещах. Что-то в её обращённом в пустоту взгляде подсказывало, что этот рассказ причиняет ей немалую боль, но голос этого никак не выдавал. Маленькая кобылка не сразу смогла подобрать ответ:

— Но... теперь-то же вы здесь ради Мило! И, раз вы вообще пришли сюда, значит он вам не безразличен, значит вы хотите быть рядом с ним, быть его мамой!

Кримсон стало немного стыдно, она уже жалела, что вообще завела этот разговор.

Они вновь поднимались по лестнице, оставался один последний переход до нужного этажа, где размещалась Комната Ожидания и статуи.

— Да. Я хочу быть матерью моему жеребёнку, я хочу дарить ему любовь и ласку, направлять его, пока он растёт, делать всё, чтобы он ни в чём не нуждался. Я хочу всего этого так сильно, что нельзя описать.

Они достигли нужного этажа, и Перидот наконец посмотрела прямо Кримсон в глаза.

— Однако я захотела всех этих вещей лишь после того, как стала кобылицей. Я начала по-настоящеу любить своего сына только когда меня избавили от амбиций, а мою жажду править заменили понячьим состраданием. Меня не волнует, что я уже не та, что выносила моего жеребёнка. Я только боюсь, что Мило не захочет, чтобы я была его матерью, потому что увидит, насколько мало я любила его раньше.

На это Кримсон не нашлась что ответить.

## Глава двенадцатая: Шесть новых утр — Эшер и Мило — Часть вторая

Одинокий человек и группа пони молчаливо шли по длинному, изгибающемуся коридору, который опоясывал гигантскую минаретную башню, высоко поднимавшуюся над переплетением коридоров, залов и крепостных укреплений внизу. Кантерлотский замок был колоссальным сооружением, выстроенным не столько как неприступная крепость, сколько как огромный роскошный дворец. Нелишним будет заметить, что замок был больше прилегавшего к нему города, а комнат в нём нашлось бы не меньше, чем во всех домах и лавках, окружавших невероятное горное мегасооружение.

Они вновь остановились на короткое время, чтобы дать Сергею отдохнуть. Кантерлот строился в расчёте на пони и прежде всего на принцесс, для которых расстояния никогда не являлись преградой, а многие сотни метров коридоров были не более чем поводом для прогулки. Время от времени им встречался кто-нибудь из дворцовых слуг, занимавшихся своими делами — чисткой, уборкой, приготовлением комнат к приёму гостей, сменой убранства и картин, чтобы всё оставалось свежим и интересным, или даже переменой цвета стен и штор к вящему удобству гостей.

Пока они стояли, Сергей смог с интересом понаблюдать, как некий единорог при помощи магии перекрашивал длинный, свисающий от пола до потолка гобелен из пурпурного цввета в зелёный. Единорог сосредоточился, и новый цвет буквально разлился по поверхности ткани снизу доверху, на высоту около шестидесяти футов. Сергей мысленно пересчитал расстояние из футов в хуфы и получил около двух сотен. Он очень тщательно готовился к этому дню.

У порога Комнаты Ожидания принцессы остановились, и к собравшимся обратилась Луна:

— Более отселе не приближайтесь и будьте здесь, дотоле мы не призовём вас. Ибо труд нас ждёт гибельный, и тяжек риск для вас и ваших спутников, буде послужите вы нам помехой. Пусть этот покой вам видится как будто бы святилищем, дабы ни любознайство, ни праздный ход копыт не привели вас за его порог. Когда же труд наш будет завершён, мы призовём вас, и радость встречи каждый сможет ощутить сполна.

Сказав это, Луна повернулась и кивнула сестре.

— Сергею Брину была обещана возможность поговорить с сыном, прежде чем он сам пройдёт репаративную понификацию. Его мы позовём первым, и он войдёт один, если всё пройдёт благополучно.

Селестия смерила Сергея многозначительным взглядом, на что тот кивнул, и сёстры вошли в зал со статуями.

Перидот смотрела сквозь дверной проём на гранитную статую своего сына, вечно уползающего от убийственной стужи. Она опустила голову, крепко зажмурив глаза, и что-то беззвучно произнесла одними губами. Кримсон заметила, как Селестия на мгновенье оглянулась прямо на Перидот, прежде чем снова повернуться к статуе Эшера.

Когда Перидот подняла голову и открыла глаза, Кримсон ощутила сильнейшее желание утешить единорожку.

— Я более чем уверена, что Мило будет как никогда счастлив видеть вас здесь, Перидот. Я искренне думаю так.

Перидот смерила юную пони взглядом.

— И что, скажи на милость, заставляет тебя так думать? Мило что-нибудь говорил обо мне?

Кримсон помотала головой.

— Нет. Мило был не очень разговорчив во время нашего путешествия. Но одно я знаю точно, хотя у меня были все причины полагать иначе: когда я впервые очнулась живой и с копытами, первое, что я сделала, это огляделась вокруг в тщетной надежде, что мои родители окажутся рядом. Я думаю, это первейшее желание каждого жеребёнка, и я не могу представить, что с вашим Мило может быть иначе.

Перидот всё ещё смотрела на неё с недоверием.

— Я очень и очень рада своей новой матери, но даже теперь я временами желаю быть хотя бы признанной моими кровными родителями. И я не могу представить, чтобы Мило испытал что-либо кроме благодарности, увидев вас здесь.

Глаза изумрудно-зелёной кобылицы почти выдали тщательно сдерживаемую тоску, но потом глубоко въевшаяся в неё сдержанность взяла над ней верх:

— Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моём жеребёнке, но я признательна тебе за добрые слова. — Единорожка резко махнула серебристо-серым хвостом, как будто отгоняя самые эмоции. — Мне остаётся лишь надеяться, что то, что ты говоришь... окажется правдой.

Внутри Комнаты Ожидания властительницы Эквестрии сражались с первобытными чародейными силами. Две статуи сначала преобразились из камня в гибнущую плоть, а затем эта плоть начала свиваться в сияющий двеомер, пока принцессы пребывали в некоем подобии божественного транса.

На глазах у пяти свидетелей, наблюдавших через дверь, чудовищно изувеченные тела Эшера Брина и Мило Кэмерона поднялись в воздух и зависли, окружённые лентами и нитями ярко сияющей магии, которые растворяли отмирающие ткани и погибающую кость. Оба мальчика парили в воздухе — Мило без ног, пальцев и больше части лица, Эшер — и того меньше. Ни пони, ни человек, не могли подолгу на это смотреть, ибо вид обнажённых мускулов и жил был для них в высшей степени пугающим.

Для Мило и Эшера наступал решающий момент. Прямо сейчас, как осознали вдруг Морнинг и Кримсон, принцессы будут общаться с двумя мальчиками в глубине своего разума, чтобы задать им один единственный вопрос, который определит, жить ли им, как волшебным маленьким пони, или же погибнуть, как незамутнённым образцам смертной человечности.

Эшер Брин шёл по каменистой равнине.

За спиной у него висел тяжёлый рюкзак, доверху нагруженный водой и нанопаками с самоприготавливающейся едой. Там же была аптечка, саморазворачивающаяся палатка, запасная одежда, голопад, его личный нетлинк, запасной нетлинк (на всякий случай), портативный обогреватель, скалолазные ботинки, верёвка, карабины и скальные крюки, оттяжки, молоток и болты.

На самом дне рюкзака, где её ни за что не мог увидеть дядя, лежала Лилли-леопард. Лилли была его единственным настоящим другом. Лилли знала. Лилли понимала. Лилли была любовь.

Когда-то всю Антарктиду покрывал лёд. Пустынный и холодный край был лишён флоры и фауны, зато теперь он освободился и ото льда. Это было последнее место на Земле, где ещё дули холодные ветры и где можно было найти не отравленную почву. Купола остались далеко позади, и Эшер мерил шагами безбрежную равнину из скал и голой земли, по которой ещё не ступала нога человека.

— Эквестрия тоже когда-то выглядела так. Острые скалы, безжизненный гранит. Небо ещё не было голубым, вместо него над головой клубился хаос. Мы с Луной тогда ещё не поняли, что нам делать с небом.

Эшер замер на месте, как вкопанный. Принцесса солнца карабкалась по камням вместе с ним! Это было невозможно, её не могло здесь быть, пока не появится Эквестрия, а это должно было случиться не раньше следующего года...

— Чт-... что... как... что происходит?

Эшер завертелся на месте, оглядывая пустынный ландшафт, иззубренные скалы и тянущиеся до горизонта нагромождения камней. Он похлопал себя по куртке и по ногам, ощущая удары от ладоней. Потрогал своё лицо. Это был не сон. Это ведь не могло быть сном, правильно? Всё было слишком реальным.

Наконец, взгляд Эшера остановился на принцессе и только на ней одной.

— Ты ушла, — произнёс он тихо, но за этими словами слышалось целое море сдавленного гнева и обиды. — Ты просто... ушла.

Взгляд, полный безбрежного сострадания и глубокой печали, встретил его глаза.

— У меня не было выбора. Я была связана положениями Ковенанта, я...

— Да к чёрту ваш Ковенант! Я же всего лишь ребёнок! Ты была нужна мне! Ты была единственным хорошим... е-единственным... хорошим... — Эшер упал на колени и сжал кулаки, зарываясь пальцами в гравий. Его тело вздрагивало от судорожных рыданий. — Ты у-ушла... п-просто взяла и... вот так... по-... после всего...

Эшер схватился за прильнувшую к нему голову, обнял руками грациозную шею, белую, как молоко, и уткнулся лицом в шелковистую шёрстку, орошая её каплями горьких слёз.

— Было так тяжело, Селестия, так тяжело... ты ушла и... папа... и все семейные дела... и Лилли. Ох, бедная Лилли...

Воспоминание о том, как отец разрывает его игрушечного леопарда на части, вызвало новый шквал судорожных рыданий.

— Я... ненавидел... Я тебя так ненавидел...

— Я знаю. — Селестия осторожно опустилась на голый бесконечный гравий и обняла мальчика передними ногами.

— Прости... меня... п-... п-... прости... меня... — Эшер вцепился в принцессу, как будто боясь, что она вот-вот снова исчезнет и больше никогда не вернётся. — Ты у-ушла. Я знаю, ты объясняла... зачем... ты... ты не хотела... но... ты у-ушла.

— Ты бы хотел стать пони? Ты бы хотел стать жеребёнком и бегать по мягкой изумрудной траве? Чувствовать, как ветер свистит в ушах и гриве, когда ты скачешь по зелёным просторам? Хочешь ли ты ещё быть моим маленьким пони, Эшер Брин?

— Зови меня Свифтвинд, пожалуйста. Как раньше. Когда мы говорили допоздна.

Эшер и призрачная принцесса могли по-настоящему общаться только ночью, за закрытыми дверями, когда отец был далеко и до него не мог донестись звук разговора. Многие месяцы Эшер был маленьким "Свифтвиндом" — "Резвым Ветром", — воображая себя жеребёнком, живущим в Эквестрии. Единорогом, который мог обгонять сам ветер и который играл со своими маленькими друзьями-животными возле окружённого цветами пруда. Ночь за ночью, слагавшаяся вместе сказка дарила мальчику единственную настоящую радость.

А потом Ковенант был наконец подписан, и Селестия вынуждена была уйти по велению людей и больше никогда не общаться ни с кем из детей Добрых Семей.

— Я никогда тебя не забывала, Свифтвинд. Но я связана теми соглашениями, которые принимаю. Я не была бы достойна иметь Эквестрию на моём попечении, если бы моему слову нельзя было доверять. Это единственная причина, почему я оставила тебя. Меня принудили против моей воли, но это было необходимо, чтобы спасти людей Земли.

Селестия тепло прижималась к щеке Свифтвинда, он обнял её передними ногами и облегчённо вздохнул. Она вернулась. Она всё-таки пришла за ним.

Свифтвинд поднял голову и обнаружил, что лежит на полу в каком-то просторном мраморном зале. Над его головой нависал купол с блестящими изображениями солнца и луны, рядом стояла принцесса Селестия, возвышаясь над ним, и над его новым понячьим телом развеивались последние всполохи её золотистой магии.

Он поглядел на свои копыта — они были тёмно-синие, его любимый цвет. Приглядевшись к своей тени, он различил, что стал единорогом. Он теперь и правда был Свифтвиндом, прямо как всегда и мечтал, как фантазировал вслух перед Селестией каждую ночь на протяжении четырёх из шести месяцев, что она провела с ним рядом. Его самая любимая сказка наконец-то стала реальностью.

— Попробуй встать, Свифтвинд. Не бойся, я буду тебя держать.

Золотистый свет окутал его туловище, и Свифтвинд ощутил крепкие объятия, которые, как он чувствовал, никогда не дрогнут и ни за что не дадут ему упасть. Неуклюже поднимаясь на свои копыта, он заметил принцессу Луну, овевавшую потоком серебристой магии какую-то парившую в воздухе фигуру.

— Селестия? — Свифтвинд встал на слегка дрожащих ногах. — А кто... кто это?

Шаги Мило эхом разносились по длинному пустынному коридору. Всю Консьержерию в какой-то момент захватили и стали постепенно перестраивать. То, что от неё осталось, было теперь обнесено пятнадцатиметровой пластобетонной стеной, постоянно патрулировавшейся черносетниками. Мама пользовалась руинами для какой-то своей надобности, из-за чего ему оставалось только бродить по закрытым частям комплекса, чтобы хоть как-то разогнать скуку.

Консьержерия когда-то была частью то ли дворца, то ли тюрьмы — Мило не помнил, чего именно, да и не хотел запоминать — и это делало её слегка интересной. Тут было не как в Антарктиде, конечно. В Париже было жарко, как во всём остальном мире, и дымно, и грязно, и противно. Мило как всегда был не в духе. Он скучал по своей капсуле полного погружения, он скучал по радостям исследования гипернета, по всем виртуальным мирам и всем своим виртуальным друзьям.

Взамен этого ему приходилось терпеть общество безродных щенков из семей черносетников. Мило терпеть не мог этих маленьких недоумков. Они не знали ничего интересного. Самое большее, что они знали о гипернете, это то, что его можно "смотреть" по публичному киоску. Ни один из них никогда в жизни не погружался в виртуальность. Хуже того, им приходилось играть руками и ногами, пинаясь и толкаясь, как дикари. Один из них как-то раз даже ударил его. За это Мило хотелось их всех убить. Их вообще надо было поубивать, всех до единого.

Мама занималась какими-то научными исследованиями для Добрых Семей. Это давало свои преимущества: именно благодаря этому Мило мог пользоваться самой крутой и навороченной гипернет-капсулой в мире. Матери она требовалась для работы, но в остальное время ей мог пользоваться он. Жить в Антарктиде было хорошо. По крайней мере, пока в море не появился этот пузырь.

По всей видимости, это была какая-то гиперпространственная фигня из Тихого океана. Глава Семей хотел стереть её с лица Земли, и потому последние пару месяцев Мило ничего не оставалось, кроме как слоняться по бесконечным грязным руинам этого то ли замка, то ли тюрьмы, пока мама изобретала что-то там, что ей надо было изобрести. Похоже, сюда свезли целую кучу всякого научного барахла, когда дело запахло палёным.

Ещё Мило скучал по своим книгам. В Антарктиде у него были настоящие книги, сделанные из бумаги и всего прочего. Истории о приключениях и волшебных мирах, комиксы и научно-фантастические романы. Книги были чудесны. Мило нравился их запах и тот факт, что они редки. Он, конечно, хотел бы, чтобы они были новыми, но даже старые они всё равно были прекрасны. И они были его. Он ими владел, и они были осязаемы и реальны.

Вот в чём заключалась главная проблема виртуальных миров. Они были невероятны, их можно было увидеть, услышать, потрогать, но из них ничего нельзя было принести с собой. Распечатанные виртуальные предметы всегда вызывали у мальчика разочарование. Волшебная палочка, или бластер, или магический шар могли выглядеть как настоящие, они могли вспыхивать, мерцать и издавать звуки, как настоящие, но они всё равно оставались всего лишь игрушками. В гипернете Мило мог кататься на драконах, кастовать заклинания, летать на космических кораблях, однако в реальном мире, как бы он ни старался, распечатанные предметы никогда не делали того, что могли в виртуальном.

Мило пнул обломок камня — половинку лица херувимчика, украшавшую каменную кладку. В эту часть Консьержерии ходить было строго-настрого запрещено, так как она постоянно обваливалась. Но здесь хотя бы можно было побыть одному. Мило надеялся, что пузырь в океане скоро наконец уничтожат, они с мамой уедут в Антарктиду и он снова сможет вернуться к своим приключениям. Вновь в его жизни появятся магия, лазеры и странные чуждые миры, которые так интересно изучать.

Реальный мир был в сравнении с ними так скучен.

Мило двигался по коридору, пробираясь между упавшими колоннами и осколками стекла. В самом конце огромного обветшалого коридора оказалась широкая арочная дверь. Её вид привлёк внимание мальчика, потому что она напомнила ему вход в древнюю цитадель бога Мэмоэрпога на его любимом шарде. Это было хорошее место чтобы качать экспу, и оно хотя бы частично случайно перегенерировалось, так что не успевало совершенно наскучить. Самым лучшим здесь было то, что мог появиться зал Золотой Лютни. Поговаривали, что он появляется только в одном случае из пятидесяти. Мило он попадался всего два раза.

Единственным сокровищем, которое могло найтись позади этих разбитых дверей, были новые горы щебня, но Консьержерия хотя бы была похожа на что-то клёвое из его игр, так что здесь было интересно хотя бы играть понарошку. В некоторой степени. По крайней мере, здесь не было других детей. Мило решил проверить дверь на ловушки, так же как делал это в сети. Ничего. Двигаясь аккуратно, мальчик перебрался через кромки разбитых тяжёлых дверей и вошёл в начинавшееся за ними круглое помещение.

У зала был куполообразный потолок с подозрительно знакомым рисунком: солнце и луна. Взгляд Мило спустился вдоль мраморной колонны, мимо высоких стрельчатых окон, и в неверном призрачном свете наткнулся на статую на каменном пьедестале. Это было изваяние мальчика, волочившего за собой ноги, как будто они у него отказали и не работали. Вид на каменном лице был напуганным.

Лицо статуи казалось знакомым.

— Привет тебе, доброе созданье, твоя принцесса прибыла.

Мило не сразу понял, чей это голос, но обернувшись он тут же обнаружил его источник — принцесса Луна, правительница ночи, стояла прямо перед ним. Мило никогда прежде не встречал принцессу звёзд и луны, он видел её только на картинках. Реальность казалась странной: с одной стороны, Луна излучала умопомрачительное ощущение силы и будто заполняла своим присутствием весь зал, однако с другой тёмная принцесса казалась на удивление хрупкой и беззащитной. Не было никаких сомнений в том, что она младшая из двух сестёр, чего бы это ни означало для таких бессмертных существ.

Она была высока, на целую голову выше него, хотя и не такая высокая, как её старшая сестра. Её эфемерные грива и хвост развевались на том мистическом ветру, который только аликорны способны ощущать, и чудилось, будто сотканы они из самого ночного неба. Мило казалось, что стоит ему только сделать один неосторожный шаг, и он упадёт в эту космическую бездну, чтобы навеки затеряться среди далёких и незнакомых звёзд.

Нет, тут всё было не так. Это Селестия появилась первой в образе призрака, чтобы прожить вместе с ним целых шесть месяцев. Они с ней стали самыми близкими друзьями, и он делился своими самыми сокровенными надеждами и страхами с солнечной правительницей. Она была его постоянной спутницей, даже более близкой, чем его собственная эмоционально отстранённая мать. В некоторых отношениях Селестия была единственной настоящей матерью, которую он когда-либо знал.

Но всё это — появление копий Селестии перед детьми и взрослыми Добрых Семей — всё это ещё не произошло. И уж никак не в Париже. Это случилось намного позже, после атаки на пузырь в океане, после Трёхдневной Войны. Все эти события ещё не произошли... Мило озадаченно замер. Каким-то образом он помнил будущее, как будто оно уже наступило. Он сделал шаг назад, глядя на звёздную принцессу и сомневаясь, что здесь является реальным, а что нет.

— Скажи, ты страждешь? Нужна ли тебе подмога?

Воспоминания нахлынули на него сплошным потоком. Шесть месяцев с призрачной Селестией, обещание сделать его пони в волшебной стране, её вынужденный уход. Потом ужасная ссора с матерью, и как ей было на всё наплевать. Масада. Бегство.

Лес. Ох... тот лес.

Мило упал назад, запнувшись о каменный пьедестал, и тут же обернулся, поднимаясь на ноги. Теперь он понял, кого ему напоминала статуя. У неё было его лицо.

Мило снова обернулся и посмотрел в глаза принцессе ночи:

— Я умер, да?

Луна медленно покачала головой, от этого в её эфемерной гриве замерцали звёзды.

— Нет, отрок человечий, хотя твой дух и правда пребывает в пагубнейшей опасности, подвешен словно бы на нити меж светом и тьмой.

Мило попытался осмыслить всё это, но он был так напуган, и архаичные слова принцессы натыкались у него в голове одно на другое.

— Чего?

Сумеречный бриллиант эквестрийской ночи казалась заметно раздосадованной. Она раздражённо топнула копытом, но затем вздохнула.

— Дела твои довольно плохи. Не было совершенно никакого способа спасти вас, не нарушив этот дурацкий Ковенант, который ваши родители навязали Селестии. Единороги Королевского Корпуса превратили вас в камень, чтобы сохранить вас, пока вам не исполнится восемнадцать.

Мило сглотнул и прислонился к каменному пьедесталу, на котором стояла его статуя.

— Расклад такой, Мило. Либо становись пони, либо сыграешь в ящик. Ты всё ещё согласен на это? Селестия говорила, что ты очень хотел стать пони, но я обязана спросить. Ковенант, сам понимаешь... — Неземные синевато-зелёного цвета глаза посмотрели на мальчика со смесью интереса и обречённости.

— Конечно хочу... а почему вы так разговариваете? В смысле, если можете по-нормальному? — Мило всегда интересовали самые чудные и нелепые вопросы, а встретить принцессу ночи, которая разговаривает как самая обычная пони посреди... посреди чего-то, чем бы оно ни было... казалось совсем уж безумным.

Луна склонила голову и поглядела на него сквозь пелену ресниц. На мордочке правительницы заиграла лёгкая улыбка.

— Родной нам век давно для нас утрачен, и в озорливом противленьи безжалостному ходу лет храним мы говор дней минувших, как будто оберег, чтоб утешал он нас от наших горестных утрат.

Мило старался, он честно старался, но ситуация была настолько ошеломляющая, что он был вынужден снова спросить:

— Чего? Простите. Я вас просто... извините.

Улыбка Луны потухла.

— Я скучаю по старым дням и старым друзьям. Они все давно умерли. Когда я говорю так, как мы говорили в те времена, мне становится не так грустно.

— Ага. Понятно. Простите, что вам пришлось перестать из-за меня.

Мило припомнил, что младшая принцесса вроде бы не то куда-то пропала, не то отсутствовала долгое время. Неудивительно, что она казалась немного грустной.

— Итак, Мило... — Владычица ночи приобрела серьёзный вид. — Скажи, ты хочешь быть пони?

— Можно я буду пегасом? Ну, знаете, как Дэринг Ду?

Фэнтезийные приключенческие книги стали одними из первых эквестрийских работ, которые были переведены и выпущены на Земле. Мило они очень понравились, и это именно благодаря персонажу Дэринг Ду Эквестрия казалась ещё более интересной, чем игры в гипернете. В Эквестрии магические предметы были по-настоящему... магическими.

— Если я сделаю тебя пегасом, ты согласишься стать пони и жить? — не унималась Луна.

— Да! Пожалуйста, сделайте меня пегасом!

От этого Мило ужасно разволновался. Теперь он сможет научиться летать. Он сможет отправиться в настоящие приключения. Будущее уже начало вырисовываться перед ним. И было оно фантастическим.

— ВИВАТ! — воскликнула Луна, возрадовавшись, что маленький человеческий жеребчик не отверг дар жизни. — Эм... "виват" это значит...

— Я знаю "виват", принцесса, — улыбнулся Мило в ответ. — Смотрите. ВИВАТ!

Лицо принцессы просияло:

— ВИВАТ БЫЛ УДВОЕН!

Свифтвинд молча наблюдал, как тело пурпурного пегаса с чёрной гривой медленно опустилось на мраморный пол. Это был Мило, как объяснила ему Селестия. Серебристое сияние, окутывавшее тело пегаса, развеялось, и маленький жеребчик открыл изумрудные глаза. Постепенно его взгляд сфокусировался и начал изучать окружающую обстановку, пока не остановился на Свифтвинде.

— Мило? Мы теперь пони! Мы справились!

На глазах у маленького пегаса появились слёзы.

— Эшер?

Тёмно-синий единорог утвердительно кивнул.

— Прости, я ничего не смог сделать. Всё произошло так быстро. Я только и смог, что... прости...

— Всё в порядке, Мило. Фух. Я ведь даже не помню, что произошло. Последнее, что помню, это как Серафина дышит мне в лицо. Я был вроде как не в себе. И изо рта у неё воняло.

Пурпурный пегас рассмеялся.

— Ага, она так и прыгнула на тебя. Странно получилось. — Мило поднял длинную шею и огляделся. — Сэра? Серафина?

— Твоя подруга ждёт тебя за этой дверью, — подала голос Селестия, которую Мило заметил только теперь. — Ты сможешь пойти к ней, когда сможешь встать на ноги.

Сказав это, Селестия повернулась и обратилась к сестре:

— Ты хорошо потрудилась, дорогая Луна, как я и ожидала. Пожалуйста, не могла бы ты помочь своему новому пони сделать первые шаги и отвести его в коридор? Моя работа ещё не окончена, и Свифтвинд пока что должен оставаться здесь.

Луна кивнула.

— Сестру нашу иные обязанности ожидают. А ты ступай же с нами шагом в шаг, дабы прискорбное с друзьями разлученье скорее завершить. Не бойся слаби новых ног, мы будем тебе опорой.

Следующие несколько минут Мило занимался тем, что пробовал ходить на своих новых ещё нетвёрдых ногах и хлопать ещё более неуклюжими новыми крыльями, пока не смог наконец, с неустанной помощью Луны, покинуть Комнату Ожидания. Свифтвинд наблюдал за своим другом, пока сам упражнялся в ходьбе на четырёх ногах, выписывая круги вокруг пьедестала, на котором его окаменевшее тело покоилось несколько долгих лет. Время от времени его взгляд останавливался на последней оставшейся композиции: Оливер и Айла, застывшие как будто посреди какой-то игры, если не считать мрачные и устрашённые выражения на неподвижных лицах.

Когда Мило и Луна наконец-то прошли в двери навстречу хору радостных криков, цокоту копыт и шквалу дружеских объятий, Свифтвинд тоже хотел пойти вместе с ними, но Селестия его удержала.

— Ты скоро встретишься со своими друзьями, мой маленький пони, но сначала я должна выполнить ещё одно обещание. Здесь... кое-кто... кому я согласилась разрешить поговорить с тобой. От тебя ничего не требуется, Свифтвинд, кроме толики терпения. — Селестия повернулась и направилась к двери. — Оставайся пока здесь, я скоро вернусь.

Предоставленный самому себе, Свифтвинд огляделся по сторонам и осторожно направился к окну, помещавшемуся между двух массивных колонн, украшавших комнату. По ту сторону стекла его взгляду открылся величественный вид на замок и город под ним, а также на уходящую вниз пропасть. Основание гигантской башни, на которой он стоял, терялось где-то среди массивных сооружений, а те в свою очередь уступали место многоярусному городу. За краем полукруглых городских балконов, на дне невероятно глубокой пропасти раскидывались нескончаемые равнины, а вдалеке вздымались невиданной крутизны горы.

Свифтвинд заворожённо наблюдал, как крошечные пони прогуливаются по миниатюрным дорожкам далеко внизу, как вдруг что-то серое с жёлтым промчалось перед окном, заставив его испуганно отпрянуть. В воздухе было множество пегасов, и один из них пролетел прямо у самого окна, в которое так увлечённо смотрел жеребёнок.

— Свифтвинд?

Синий единорожек нехотя оторвал взгляд от раскинувшихся за окном чудес и повернулся к мраморному залу. Селестия привела с собой двуногое существо — человека, и Свифтвинд вздрогнул, узнав его ещё раньше, чем Селестия заговорила снова:

— Твой отец хочет тебе кое-что сказать.

Каждый мускул в теле жеребёнка натянулся от страха и неожиданности. Маленький единорог осторожно сглотнул и чуть заметно попятился.

Сергей Брин опустился на корточки, так чтобы его крохотные человеческие глаза оказались на одном уровне с широкими глазами его сына.

— Эшер... эм... Свифтвинд. — Имя далось ему как будто с трудом, но Сергей сделал над собой усилие и продолжал. — Сын... я попросил Селестию, чтобы она позволила мне ненадолго остаться человеком, пока я не скажу тебе кое-что. Людей она из Масады больше не выпускает. Мы... мы наломали дров. Но это сейчас не главное.

Сергей заметил, как Селестия на него смотрит, и решил не тратить время на ненужные детали.

— Эш... Свифт... винд... Свифтвинд... я знаю, я не был... я знаю, я был с тобой суров. — Сергей опустился на одно колено, рукой опираясь на мраморный пол. — Может... может быть, я был настоящим ублюдком, не знаю. Но я делал это лишь для того, чтобы закалить тебя, чтобы сделать тебя... мужиком... чтобы ты смог подняться среди Семей, чтобы у тебя был шанс на лучшее, шанс пробиться наверх.

Брин почувствовал, что больше не может смотреть в глаза сыну, и продолжил, опустив взгляд в пол.

— Сын, я скоро стану пони, как и ты. Выбора, в общем-то, и нет. Контракт с Селестией подписан, а у неё железная хватка... что я пытаюсь сказать, так это то, что я не знаю, буду ли я после этого всё ещё я, и сколько от меня там останется... я даже не знаю, много ли там осталось от тебя, но... но я хочу сказать это, пока всё ещё хожу на двух ногах, сынок. Чтобы ты поверил мне. Чтобы ты знал, что это говорю я, а не кто-нибудь... не тот, кем я стану, когда Селестия меня превратит.

Эшер... сын... Свифтвинд, не важно... выслушай меня. Мне очень жаль. Мне жаль, что я тебя ударил. Мне жаль, что я причинял тебе боль. Я много боли тебе причинил, я знаю, я... делал много вещей, от которых, знаю, тебе было очень больно и... я не могу вернуть это всё назад. Я не могу изменить прошлое, хотя очень хотел бы, но... я люблю тебя, сын. Честно, очень люблю. Вот почему я здесь. Вот почему я позволяю ей превратить меня в пони.. Чтобы быть с тобой, сын. Я не оставлю тебя на произвол судьбы в этом чуждом мире. Я знаю, я не был самым добрым отцом, но... я не брошу моего единственного ребёнка. Я... люблю тебя, сын. Очень. И я просто хотел, чтобы ты услышал это.

Мне нужно было всё это сказать... пока я всё ещё я. Пока я всё ещё тот старый отец, которого ты помнишь... отец, от которого ты сбежал, и я нисколько тебя не виню. Ни капли. Я... я люблю тебя, сын, и прошу прощенья, и... это всё, пожалуй. — Сергей Брин устало поднялся, утёр глаза и повернулся к принцессе солнца. — Ну давайте. Лучше сделайте это прямо сейчас, пока я не струсил и не дал дёру. У меня не очень хорошо с соглашениями, как вы могли заметить.

Прежде чем Селестия успела засветить рог, Свифтвинд наскочил на своего отца, они кубарем полетели на твёрдый мраморный пол и Сергей непременно раскроил бы себе череп, если бы не золотистый свет, на мгновенье окутавший его, чтобы бережно подхватить и опустить на гладкую поверхность.

Человек-отец и сын-пони лежали на полу, неуклюже обнимаясь, обливаясь слезами и оба мыча что-то нечленораздельное.

А все трансформации пришлось ненадолго отложить.

Мило Кэмерон наконец-то смог перевести дух.

Серафина, теперь ставшая пегаской по имени "Морнинг Стар", накинулась на него буквально в первую же секунду, а следом за ней земная пони Петра, называвшаяся теперь "Кримсон Бьюти", а затем и Плантейн — маленькая артистка, чья подруга-кролик смогла победить зверя-перемещателя. Мило буквально утопал в кобылках, и смехе, и радости просто быть живым. Он чуть было не захлебнулся в этом океане внимания, и только сейчас смог наконец-то вынырнуть на поверхность.

Одна пони ждала в стороне. Бледно-зелёная единорожка c нервным видом стояла отдельно от всех. Взгляд её бегал из стороны в сторону, никогда подолгу не останавливаясь на счастливой сцене. Время от времени она рыла копытцем мраморный пол.

Когда Мило высвободился из объятий своих трёх попутчиц, а теперь и друзей, они все проследили за его взглядом и тоже поглядели на зелёную кобылицу, стоявшую в одиночестве.

Мило внимательно изучал среброгривую единорожку. Было что-то очень знакомое в её повадках. Что-то в том, как она стояла, как держала себя, в движениях глаз и плотно сжатой мордочке.

— Кто это? — спросил Мило, посмотрев на Кримсон и показав носом на зелёную пони.

— Ах, Мило! Это же твоя родная мама! — Самая заветная мечта Кримсон сбылась для юного пегаса. — Она стала пони специально ради тебя, Мило! Она так хотела быть с тобой, быть твоей мамой, что прошла репаративную понификацию только для того, чтобы заботиться о тебе и приготовить к твоему приходу уютный дом!

Кримсон почувствовала, как на глазах у неё наворачиваются слёзы.

— Иди же к ней, Мило, иди к своей маме! Вот она, стоит там и ждёт тебя одного!

Лиловый жеребёнок-пегас осторожно поднялся на ещё непривычные ноги, и три кобылки затрепетали при мысли о чудесном и трогательном воссоединении, которое сейчас произойдёт.

— Мама.

Мило внимательно смотрел на свою мать-пони: Та же негнущаяся поза. Тот же отстранённый взгляд, когда и если она вообще смотрела на него. От горечи у Мило сжалось сердце. Понификация должна была делать людей лучше, заставлять их сбрасывать свою суровость и усиливать в них любовь и сострадание. Но его мать не бежала навстречу, чтобы его обнять. Она как будто совсем не изменилась после понификации.

— Мило... я...

Больше всего на свете Перидот Кабошон хотела побежать навстречу своему сыну, обнять его, прижать к себе и сказать, что в целых двух вселенных нет для неё ничего важнее, чем он. Только он. Но она не смела сделать этого из-за стыда. Он узнает, он увидит, как она изменилась, и возненавидит её за то, что не любила его раньше. Перидот не могла этого перенести. Это было бы слишком больно. Ах, если бы ей только хватило смелости попытаться, если бы только у неё была хотя бы маленькая причина верить в то, что он захочет быть с ней, пусть небольшая, совсем крошечная...

Мило стоял и ждал. Объятий не последовало. Его мать стала пони, но она не хотела даже взглянуть на него. Она его ненавидела. Это потому что он стал пегасом, а не единорогом, как она — рассудил он. Что бы он ни делал, этого никогда не бывало достаточно, чтобы завоевать её симпатию. Её никогда не волновала его жизнь. Она следила, чтобы он был сыт, обут, одет, но её работа всегда стояла для неё на первом месте, и он не питал иллюзий, что видится ей чем-то большим, нежели просто ещё одной галочкой в списке жизненных дел.

Всю свою человеческую жизнь Мило Кэмерон по-настоящему мечтал только об одном: чтобы его мать любила его. Или хотя бы была к нему небезразлична. Чтобы она проявила хоть каплю одобрения, хотя бы какую-то эмоцию. Он никогда не испытывал нехватки в вещах, в материальных ценностях. Он никогда не нуждался ни в чём... кроме неё. Он с головой уходил в книги, в игры, потом и в Селестию... но чего ему по-настоящему не хватало, так это его мамы, но у неё не было на него ни времени, ни любви.

Она всё ещё стояла перед ним, уперев глаза в пол. Мило заметил, как по её мордочке скатилась и потом упала на землю слеза. Он тут же понял, что это значит. Она была разочарована в нём. Опять. Как всегда. Он только что проснулся от самого ужасного кошмара в его жизни, после того как был трансформирован из человека в маленького пегаса. Если на свете и был жеребёнок, которому сейчас нужна была его мама, то это наверняка он, и вот она стояла перед ним и плакала, потому что он оказался для неё недостаточно хорош!

— Зачем ты тогда пришла? Уходи! УБИРАЙСЯ! — в сердцах прокричал Мило.

Из глаз Перидот хлынули слёзы, не сдерживаемые больше ничем от осознания, что то, чего она так боялась, произошло. Её жеребёнок, её ненаглядный маленький Мило больше не хотел иметь с ней ничего общего. Он увидел, что она любит его теперь, и, видя различие, решительно отверг её за то, что она не смогла любить его раньше, когда была человеком. Ей не в чем было его упрекнуть. Она была недостойна такого сына. Ему будет гораздо лучше с какой-нибудь коренной эквестрийкой, чем с такой, как она.

Если бы он только знал, как отчаянно она его любит. Но сделанного не воротишь. Единственное, что ей теперь оставалось, это расчистить ему дорогу к будущему счастью.

Роняя слёзы, путаясь в собственных ногах, Перидот неслась, сломя голову, по длинному коридору навстречу широкому стеклянному окну и долгому падению длиной в четыре с половиной тысячи хуфов к пролегавшей внизу булыжной мостовой.

## Глава тринадцатая: Шесть новых утр — Эшер и Мило — Часть третья

Окно в конце коридора находилось на почти пятисотметровой высоте над крышей массивной замковой цитадели. Башня находилась у внешней стены, так что всего несколько метров отделяло её от края крыши. Сама цитадель возвышалась более чем на триста метров над верхним ярусом Кантерлота, затем шли ещё триста метров и ещё два яруса города, за которыми начиналась колоссальная полуторакилометровая пропасть, заканчивавшаяся на зелёной равнине, лежавшей у подножия Кантерлотской горы.

В условиях земной физики весь Кантерлот с его горой, городом и замком был бы просто невозможен в принципе. Он бы обрушился ото всех мыслимых причин, начиная от закона обратных квадратов и заканчивая углом естественного откоса. Земные силы межатомного взаимодействия были бы просто не в состоянии удержать такое мегасооружение вместе, а широкие полукруглые висячие сады рассыпались бы задолго до того, как их смогли бы достроить.

Но это была не Земля, и физика, в которой эволюционировало человечество, здесь не имела силы. Двеоны занимали место атомов, планарное притяжение заменяло гравитацию, а закон обратных квадратов впервые был встречен только когда копыта впервые ступили за грань эквестрийского космоса. Давление воздуха на вершине почти отвесной Кантерлотской горы оставалось таким же, как и на широких равнинах у её подножия. Мало того, небо действительно являлось куполом — пусть не хрустальным, но всё-таки твёрдым, солнце и луна представляли собой огромные чародейные диски, скользившие по его поверхности, а звёзды — сияющие самоцветы, вправленные в небесную твердь.

Селестия и Луна подбирали любые крупицы порядка, какие могли найти, кружась и качаясь на волнах хаоса, оставшегося после падения Дискорда. Лишь одна вещь в их вселенной оставалась постоянной — руины простого замка, доставшегося им. Он выглядел древним, однако его могло выбросить из пучин дискордова хаоса уже изначально созданным таким, чтобы казаться старым. У сестёр сохранились воспоминания, разрозненные, обрывочные воспоминания, о том, как они жили в замке, но даже они могли оказаться полностью ложными.

Руины замка оставались недвижными и постоянными, и сёстры, ибо именно так они думали о себе, держались за него, пока всё вокруг бурлило и менялось в беспросветном ужасе. Замок также послужил им путеводной нитью — он был направлением, указывавшим за пределы хаоса на то, к чему сёстры стремились больше всего на свете. К Порядку.

Крошечные смотровые "глазки", не больше земного протона, принесли Селестии ответ. Замок указал им путь, сёстры последовали за этим лучом надежды и жадно всматривались в каждое новое видение другого мира. Новые концепции проникли в их умы: ровные поверхности, которые не меняются, ровные поверхности назывались "землёй". Груды земли — "горы" — и большие скопления стабильной, неизменной воды в "морях", "озёрах" и "прудах". Широкий купол наверху, нежно-голубой с одной стороны и иссиня-чёрный с другой, который каким-то причудливым образом вращался.

Долгое время сёстры брали то, что могли разглядеть в чужом мире, и воплощали его у себя в меру своего понимания. Таким образом, вначале земля была отделена от хаоса, а затем и сам хаос был закрыт куполом, сделанным из её изнанки — пространство легко искривлялось и выворачивалось по воле сестёр, ибо это было то, что они хорошо знали и понимали.

Со временем Селестия приметила жизнь. Твёрдое существо бегало на копытах и глубоко дышало воздухом. Если вселенная становилась лучше от порядка, тогда и собственное существование могло сделаться только лучше, если самому стать твёрдым и постоянным. Сёстры приняли постоянную форму и сделали свои первые шаги по безбрежной равнине, которую они сотворили. И в этот самый миг, окружённые оглушающей тишиной, они заплакали, ибо поняли, насколько они одиноки.

Жизнь подобна узору, который можно повторить. И со временем более маленькие и простые версии теперь уже сестёр-пони начали бродить по суровому ландшафту, пощипывая редкую растительность, которую Селестия создала на основе виденного в другом мире. У меньших пони были глаза и уши, копыта и хвосты, и эти копыта гремели по земле, когда они галопом мчались по её просторам.

Перидот Кабошон мчалась галопом, и её копыта гремели не по земле, но по мраморному полу на пути к широкому окну в конце коридора. Её понячьи глаза ничего не разбирали от слёз, её понячье сердце ничего не разбирало от отчаяния. Её жеребёнок презирал её, а она презирала за это себя.

Когда Слоана Кэмерон ещё только-только стала Перидот, когда она прошла репаративную понификацию, выполненную принцессой Луной, свои первые шаги она делала в замешательстве. Чистые эмоции затопили её разум — эмоции, которые она всю свою человеческую жизнь училась игнорировать и подавлять. В среде Добрых Семей не выбьешься наверх, будучи сентиментальным. Чувства становились первой жертвой в войне за власть и влияние в реальном мире, и эту жертву Слоана принесла с готовностью.

Но Перидот, Слоана-пони, обнаружила себя на новой войне, коль скоро человеческая власть стала для неё навеки недоступна. Эта война шла в её душе, и в отличие от большинства новопони, она не была рада всепоглащающему состраданию и непорочности, которые теперь царили в её новом уме. Она не понимала их. Она никогда прежде не позволяла себе их испытывать, и теперь их чужеродность пугала её. В отчаянии она вернулась к привычной тактике и стала сопротивляться странному изо всех сил.

Но битва была неравной, и она теряла позиции каждый час. В конце концов холодное безразличие с тяжкими всхлипами уступило осознанию, сколь многого она лишила себя, будучи человеком, и бесконечному сожалению этому факту.

И вот, теперь уже благодарная за свои новые чувства, Перидот Кабошон обнаружила, что стоит перед новой проблемой: она не имела ни малейшего понятия, как выражать эти тёплые, нежные чувства, жившие в её душе.

В первую же ночь после понификации Перидот ждало ужасающее открытие. Её план, как провести триста свежеобретённых лет жизни, рассыпался на глазах. По её замыслу, она должна была постепенно захватить эквестрийский королевский двор. Она планировала основать здесь новую, понячью, версию Добрых Семей. Чтобы самой оказаться во главе, разумеется. В первую же ночь все эти цели утратили для неё всякую ценность. Она сбежала из Человечьей Масады сразу после истории с ружьями и беконом, движимая честолюбием и жаждой мести, но теперь эта мотивация начинала в ней угасать.

Теперь, будучи на другой стороне видового барьера, бывшая Слоана Кэмерон внезапно ощутила, что находит строительство империй непривлекательным, а месть — нежеланной. Ни то, ни другое не приумножало всеобщее счастье, не демонстрировало заботы. Действительно, все эти устремления были теперь противоположностью всего, что наполняло её сердце.

Перидот ворочалась в постели, не в силах уснуть, и всё отчаянно пыталась понять, кем же она стала, и что важно для этого нового существа, которое думает о других и жаждет гармонии превыше власти. Одна мысль возвращалась к ней снова и снова на протяжении всей этой бессонной ночи — Мило. Её жеребёнок. Её первый и единственный жеребёнок, её любимый Мило.

Любимый. Эта мысль потрясла её. Как человек, она никогда не позволяла себе ощущать любовь. Теперь же это чувство жгло её изнутри, словно кусок раскалённого угля. Любить кого-либо или что-либо среди вечно враждующих Добрых Семей значило проявить слабость, стать уязвимым к эмоциональному шантажу, манипуляциям и разорению.

Мило. Она любила своего жеребёнка. Всегда любила, хоть никогда не показывала и не признавалась в этом. Вместе с этой абсолютной уверенностью её охватил абсолютный стыд — он ведь, наверное, чувствовал себя ужасно отвергнутым. Сколько бы она ни пыталась, Перидот не могла вспомнить хотя бы одного раза, когда она обнимала своего ребёнка. Она даже не была уверена, что хоть раз держала его на руках, когда он только родился.

Она коротала года в ожидании, когда её изувеченный Мило будет возрождён, исцелён, преобразован. Только этим она теперь и жила. Когда придёт время, она будет там, она всё исправит. Она будет своему жеребёнку той матерью, которой всегда должна была быть. Она зафиксировала в своём уме эту сцену: Мило поднимется на ноги, как новопревращённый пони, и побежит к ней, на ходу выкрикивая её имя.

Если только... Если только он не возненавидит её за прошлые ошибки. Он мог увидеть её насквозь, осознать, что её любовь раскрылась только благодаря её эгоистичному бегству из Масады, а вовсе не из-за заботы по отношению к нему. Он мог понять, что она понифицировалась не ради него, а ради очередного коварного злокозненного плана.

Именно это теперь и произошло. Мило не побежал ей навстречу. Он не стал выкрикивать её имя. Он посмотрел на неё с презрением, которого она и заслуживала. Презрением, которое она заслужила годами пренебрежения и эмоциональной холодности. Копыта Перидот с грохотом обрушивались на мрамор. Окно было впереди, уже совсем близко. Сейчас она пролетит через него и вылетит из жизни своего бедного маленького сына. Это было единственное, что она могла теперь сделать. Она прервёт его горечь, его скорбь, и освободит ему путь к новой жизни с новой матерью без всякой эмоциональной связи с ней. Это будет единственный достойный поступок, который она когда-либо совершала ради него...

Перидот прыгнула. Она взвилась в воздух, с силой оттолкнувшись мощными задними ногами, и полетела прямо к центру огромного стеклянного окна. Сейчас будет громкий звон разбитого стекла и долгое-долгое падение, а потом Мило от неё освободится, и она заплатит за свои ошибки своей же жизнью. Всё зачтено. Все квиты биты.

Стекло затуманилось от её дыхания.

В воздухе по ту сторону окна пролетела плеяда пегасов, гоняясь за заколдованным мячом. Какая-то воздушная игра. Мило теперь был пегасом. Возможно, когда-нибудь и он будет смеяться от восторга, гоняя точно такой же мяч.

Окно не становилось ближе. Вообще-то, если уж на то пошло, оно удалялось, всё быстрее и быстрее.

Перидот заметила, что её зрение стало немного туманным — всё было окутано каким-то бледным серебристым свечением. Свернувшись в воздухе калачиком и посмотрев на свои копыта, она увидела, что они тоже окружены светом. Стены коридора проносились мимо неё, а окно удалялось всё стремительнее и стремительнее. Её левитировали против её воли задом наперёд. Некоторое время она пыталась вырваться, но потом обмякла. Всё было бесполезно. Она была теперь полностью в чужой власти.

Принцесса Луна развернула её и аккуратно поставила на мраморный пол. Зелёная единорожка не стала подниматься и снова бежать. Она просто сидела, сгорбившись, и смотрела в пол, неуклюже распластав задние ноги.

— Нас вводит в смуту решительность твоего отчаянного и нежеланного стремленья. Нет в нашей душе ни капли восхищенья перед ним, живёт же в ней лишь удивление тому, что ты смогла преодолеть всякое сострадание к своему живому телу в безумной жажде загасить самой жизни пылающий огонь.

Принцесса и правда выглядела озадаченной. Пони никогда не пытались совершить самоубийства. В эквестрийском языке даже слова-то такого не было.

— Возможно только заключить, что некая досадная самолюбивость укоренилась в твоём теле его наистарательнейшей трансформации вопреки. Быть может, мы всё же оступились, распутывая хитросплетения твоего чела, и сами потому виновны в твоём неслыханном поступке.

Лицо Луны из ошеломлённого сделалось печальным, она вновь засветила свой рог, и его серебристое свечение эхом отозвалось вокруг головы Перидот. Наконец, принцесса развеяла свою магию и покачала гривой.

— Перидот Кабошон, ты мчишься без руля, влекомая рекой своих эмоций, не ведая ни порогов, ни стремнин. Отныне мы велим тебе никогда более не прибегать к столь малодушному спасенью и, пущей уверенности ради, мы заключили наше веление во плоти.

Зелёная единорожка подняла глаза. Она не чувствовала в себе никаких перемен, но и сомневаться в словах принцессы у неё не было причин.

Тем временем, Луна повернулась к Мило и произнесла:

— Жеребчик новодельный, внемли нам прилежно. Мы обошли все закоулки мыслей и души твоей дражайшей матери и не нашли там ничего, кроме великой любви к тебе, несовершенно буде её выражение. Она хотела бы обнять тебя, как самое дорогое, что есть у неё на свете, и впредь никогда более не отдаляться. Мы заявляем это тебе как непреложную истину, а посему гнев и скорбь твои пусты и лишены смысла, ибо твоя мать сидит ныне пред тобой, объятая одним лишь страхом, что ты не будешь любить её в ответ.

Принцесса ночи склонила голову, посмотрела Мило в его широкие понячьи глаза, затем наклонилась ещё ближе, и лишь внимательное ухо жеребёнка, направленное в её сторону, уловило тихий шёпот:

— Она тебя любит. Иди обними её. Живо.

Чего ни Мило, ни кто-либо другой не услышал, так это одного слова, которое ночная правительница проворчала себе под нос: "Новопони..."

Мило прошёл на ещё плохо слушавшихся ногах туда, где сидела на полу его мать. Не говоря ни слова, он сел напротив ней, а затем бережно обхватил зелёную единорожку передними ногами. Перидот начала всхлипывать, потом завыла, изо всех сил обнимая своего ребёнка в ответ. Мать и жеребёнок крепко держались друг за друга, оба вздрагивая от слёз сожалений, облегчения и радости.

Кримсон, Морнинг и Плантейн тоже ощутили, что их захватывают эмоции, и крепко прижались друг к другу в поисках простого понячьего тепла. На какое-то время в коридоре воцарилась тишина, полнившаяся облегчёнными вздохами и всхлипами от того, что всё так благополучно разрешилось.

Только Луна заметила последнюю вспышку золотого света, ознаменовавшую, что её сестра закончила трансформацию Сергея Брина. Пока всепони в коридоре обменивались радостными возгласами и объятиями, из дверей Комнаты Ожидания показались Свифтвинд и ещё один новый жеребец.

Сергей неуклюже переставлял негнущиеся ноги, время от времени опираясь на идущего возле него сына.

— Я не могу поверить. Я — всё ещё я. Я — всё ещё я... Я чувствую себя как я, только я пони, и это нормально, всё в норме. Я думаю, я — это я. Я должен быть я. Я — всё ещё я!

Свифтвинд качал головой, но держался рядом, чтобы вовремя подставить отцу крепкую спину, если того вдруг подводили ноги. Отец действительно любил его. Его отец пришёл за ним, чтобы теперь всегда быть рядом. Но Свифтвинд знал, что вопреки облегчённым тирадам его отца, Сергей Брин вовсе не был в точности прежним. Больше никогда он теперь не поднимет копыто на сына, больше никогда не причинит ему боль или вред. В этом отношении Сергей Брин навсегда изменился, и этой перемене Свифтвинд не мог быть не рад.

Мило всхлипнул и утёр нос передней ногой, замарав при этом немного шерсти.

— Мам?

Перидот, крепко обнимавшая сына передними копытами, на секунду прижалась мордочкой к его макушке. Она и сама сглатывала слёзы.

— Да?

— Я не понимаю. С тобой что-то было не так? Принцесса Луна это исправила?

Маленький пегас прижался к ней, радуясь возможности наконец-то ощущать её объятья.

— Да... да, со мной кое-что было не так, но принцесса тут совсем ни при чём. — Перидот лизнула его гриву, пытаясь её поправить. Она была ужасно взъерошена. — Когда мы... когда я была частью Добрых Семей, я больше заботилась о них, чем о тебе. Пожалуй... наверное, можно сказать, что я была сломана внутри.

— Но теперь-то всё в порядке? — Внезапно Мило стал выглядеть не столько как жеребчик, сколько как жеребёнок. Перидот впервые смогла ощутить неуверенность и беззащитность своего ребёнка и осознать, что это значит.

— Думаю, теперь да. — Она крепко прижала Мило к себе. — Отныне единственная "добрая семья", которая меня волнует, это мы.

Несмотря на его возраст, момент, подобный этому, был всем, чего когда-либо по-настоящему хотелось Мило. Просто ощутить, что он хоть немного важен для своей матери. Хоть немного любим. Теперь, когда этот момент наступил, казалось, что всё это уже выше его сил, и Мило вновь расплакался. Мало-помалу его слёзы утихли, но некоторое время он ещё держался за неё, зажмурившись и не желая отпускать, как будто боялся, что этот момент пройдёт и больше никогда уже не повториться.

— Всё хорошо, Мило. Теперь всё у нас будет хорошо. — Перидот с трудом оторвалась от сына и поднялась на ноги. — Идём, нам надо догонять остальных. Видишь, всепони уходят.

Мило поднялся на ноги и действительно заметил, что принцессы уже ушли, а Лайм, старшая горничная, объясняет что-то Эшеру... то есть, Свифтвинду... и его отцу. Петра, Сераф... Кримсон, Морнинг и Плантейн разговаривали между собой, и было ясно, что пришла пора двигаться куда-то дальше.

— Мам? — сказал Мило, на ходу прижимаясь к боку матери. Он словно бы не мог надышаться возможностью наконец-то быть рядом с ней. Как будто он голодал много лет подряд, а теперь ему протянули пышный ломоть хлеба. — Мне нужно новое имя.

Перидот засмеялась, с трудом удерживая равновесие:

— И как ты хочешь, чтобы тебя называли?

Мило уткнулся мордочкой в грудь матери, заставив её совсем остановиться.

— Не-е-ет. Я хочу, чтобы ты меня назвала, — сказал он и снова всхлипнул. — Ты ж моя мама.

Это последнее слово он произнёс с благоговением, как будто это было самое сокровенное слово на свете.

Многозначительность этого момента заставила Перидот задуматься. Она была для него целым миром, и лишь теперь впервые осознавала этот факт. Земля, Эквестрия — в любом мире и в любой вселенной ребёнку нужна его мама. И это была действительно универсальная истина.

— Тогда мне надо подумать. Я хочу выбрать какое-нибудь хорошее, чтобы ты мог им гордиться.

Мило опять заплакал, и они пошли догонять остальных.

В окна уже светила луна, когда Лайм Щербет наконец-то устроила растущую труппу новопони на ночлег. Три кобылки, конечно же, попросились в одну комнату. Они были лучшие подружки и естественно всегда хотели быть вместе. Свифтвинд с отцом заняли соседнюю, а в комнату напротив от них Лайм поселила Мило с его матерью Перидот.

Кримсон, Плантаня и Морнинг Стар поинтересовались, можно ли им опять попить чаю, как в прошлом году. Лайм отправила Желато за тележкой с чаем и пирожными на всех. Немного подумав, она также велела ей захватить несколько мисок с тайским кокосовым сеном и шиповником, оставшимися после ужина. Новопони часто оказывались голодными после своих трансформаций, и Лайм рассудила, что Свифтвинду, мистеру Брину и Мило скорее всего захочется съесть чего-нибудь более основательного.

Это была одна из многих вещей, благодаря которым Лайм являлась старшей горничной Кантерлотского замка — умение предвидеть нужды ещё до того, как гости поймут, что им чего-то не хватает. Это не так уж сложно, часто думала Лайм. Нужно просто быть внимательной и думать о счастье других. Чего скромница Лайм не осознавала, так это того, насколько исключительной она была и в том, и в другом.

Когда Желато вернулась с серебристой тележкой, Лайм обнаружила, что не ошиблась в своих прогнозах.

— О-о... мнн... это... это просто фантастика. Я даже не мог подумать о том, чтобы попробовать нечто подобное всего несколько часов назад, но теперь... Мннн, мнф... Спасибо вам, к слову. Очень предусмотрительно!

На этом Сергей Брин окончательно замолк, неуклюже толкая миску с тайским сеном по комнате, пока совсем не загнал её в угол, и непрерывно уписывая сено за обе щёки, как будто изголодавшийся пёс. Новообращённый бело-коричневый земной пони с головой погрузился в гастрономический экстаз, непроизвольно воссоздавая первую и самую старую традицию Бюро — Первый Завтрак Пони.

Свифтвинд засмеялся, глядя, как отец непроизвольно для самого себя виляет хвостом:

— Похоже, ему нравится.

— Вот. — Лайм левитировала на пол другую миску и налила в неё воды из кувшина. Было совершенно ясно, что мистер Брин пока не в состоянии как следует пользоваться своим новым телом. Казалось исключительно правильным сделать так, чтобы всё для него было более доступным. — Он, наверное, сильно захочет пить, когда закончит вылизывать эту миску дочиста. Вот немного чистой воды, чтобы не надо было тянуться.

— Папа он немного... он не привык... — Свифтвинд внезапно ужасно смутился за неуклюжее, собакоподобное поведение отца.

— Глупости. Сперва нужно научиться стоять, прежде чем браться бегать рысью, — сказала Лайм и тепло улыбнулась синему жеребёнку. — Я даже не могу представить, как это должно быть тяжело — учиться всему заново, словно новорождённый. Гордись своим отцом. Помогай ему. Он ведь пришёл сюда ради тебя.

Лайм, конечно же, была в курсе всех сложностей и неурядиц, которые сопровождали приход сегодняшних гостей. В этом была часть того, что значит быть гостеприимно распростёртыми копытами Кантерлотского замка. У каждого гостя есть своя история, и эта история определяет, что ему будет нужно, чтобы чувствовать себя хорошо и комфортно. А Лайм ничего не любила больше, чем знать, что у каждого из гостей принцесс есть всё, что ему нужно, и именно тогда, когда оно ему потребуется.

Прежде чем уйти, Лайм проследила, чтобы вторая миска тайского сена, а также большой кувшин воды и ещё один кувшин с мелонадом стояли на низком столике. И действительно, уже было повернувшись, чтобы уходить, она краем глаза заметила, как Свифтвинд тоже сунул мордочку в миску, изголодавшись, по-видимому, не меньше отца. Судя по дребезгу и звону, донёсшимся из-за закрытой двери, маленький единорог гонял свою миску по полу не хуже, чем его папа, захваченный насыщенностью своих новых понячьих чувств.

Три кобылки почти не заметили присутствие Лайм, когда она вошла, чтобы подать им чай и пирожные. Они были такими хорошими друзьями, что единорожка просто не cмогла не улыбнуться. Тёплая атмосфера товарищества напомнила ей о её собственных ближайших соратницах и их совместных похождениях. Кримсон, Плантейн и Морнинг Стар с жаром обсуждали события дня и строили планы возможного будущего для двух мальчиков и их родителей.

Когда Лайм тихо закрывала за собой дверь, она услышала, как Кримсон Бьюти, всегда самая учтивая из всех, крикнула ей вдогонку:

— Спасибо вам огромное!

Лайм расплылась в улыбке. Кримсон оказалась в точности такой милой и доброжелательной, какой казалась её статуя.

В комнате мисс Кабошон Лайм застала Перидот лежащей на кровати, прикрыв мордочку копытцем. Её маленький жеребёнок крепко спал, измотанный от переизбытка эмоций и преисполненный долгожданного умиротворения. Тёмно-лиловый пегас свернулся калачиком, голову положив на живот матери вместо подушки, а спиной как можно плотнее прижавшись к её задним ногам.

Стараясь ступать как можно тише, Лайм принесла ещё одну миску с остатками тайского сена, а также несколько пирожных и чай. Мисс Кабошон улыбнулась и кивнула ей. Будучи единорогом, она могла подкрепиться ими, не беспокоясь, что потревожит своего ребёнка. Здесь Лайм также поставила два кувшина: один с мелонадом и один с водой, а затем оставила мать и жеребёнка наедине.

Завтра они все разойдутся кто куда, но труппа соберётся вместе вновь ещё как минимум один раз. Две статуи оставались в Комнате Ожидания, неспешно коротая года, пока календарь не позволит им вернутся к жизни. Все они были словно куколки, только и ждущие, чтобы превратиться в бабочек.

Или в пегасов, подумала Лайм и хихикнула своей идее.

* * *

Плантейн Эйкерс осторожно выползла из постели и тихо прокралась к двери. На это ушло полночи, но вот наконец её друзья крепко уснули и можно было приступить к исполнению своего замысла. Взявшись за ручку зубами, она осторожно потянула её и немного приоткрыла дверь, как раз настолько, чтобы беззвучно проскользнуть наружу. Оказавшись в коридоре, она так же беззвучно закрыла дверь за собой.

Шесть лет Плантейн ждала в своих снах. Говорили, что Луна бродит по царству снов, и там с ней можно было увидеться и поговорить. Так же, как Селестия была солнцем, приносящим каждый день миру новый рассвет, так и Луна служила ночным светилом, ведая делами ночи и провожая конец каждого дня.

Говорили, что Луна провожает души умерших туда, куда они отправляются после смерти.

Ни на минуту Плантейн не прекращала скучать по своей милой длинноухой подруге. Крем Бунней была не просто её самой близкой компаньонкой, она была её учителем, её настоящим другом и, в конечном итоге, её спасительницей. Отсутствие Крем грызло Плантейн, терзало душу, разрывало сердце. Она старалась улыбаться. Она старалась быть хорошей сестрой для Кримсон и доброй подругой для Морнинг Стар, но... теперь её всегда преследовала меланхолия. Она уже не была той пони, которой являлась раньше, потому что её второй половины не было больше рядом.

Сегодня боль превозмогала всякий страх. Луна была таинственной и она говорила древними словами. На Ночь Кошмаров на неё было страшно, и волнительно, смотреть. Немногие осмеливались тревожить её в любое время. Но Плантейн Эйкерс больше не могла терпеть. Если принцесса не приходит к ней во сне, значит она сама пойдёт к принцессе наяву.

Плантейн осторожно кралась по мраморному коридору. Хотя она стремилась идти как можно тише, её копыта всё равно издавали лёгкое цоканье при каждом шаге. Зал за залом, переход за переходом она пробиралась к той части замка, в которой обитала принцесса Луна.

Она подслушала, что после восхода луны принцесса чаще всего удалялась в свои покои. Иногда её можно было увидеть на большом примыкавшем к покоям балконе перестраивающей звёзды. Иногда она и вовсе отсутствовала по каким-то своим загадочным делам. Плантейн надеялась, что сегодня ей будет улыбнётся удача и она застанет принцессу одну.

Башня Луны находилась на другой стороне каменного моста, перекинувшегося на невозможной высоте через пропасть. Плантаня нервно посеменила вперёд, окружённая темнотой внизу и звёздами сверху. Мост казался волшебной голубой лентой в свете луны, а башни и шпили замка выглядели как гигантские фарфоровые зубы. Где-то на середине пустынного моста её гриву тронуло внезапное дуновение, и кобылка остановилась, вертя головой в поисках пегаса, который должен был вызвать этот ветер, но ночь была тиха и никто не летал в небе.

Тёмные фонари висели по обе стороны от богато разукрашенной двери. Стражи тоже не было видно, что показалось Плантане очень странным. Королегвардейцы встречались в замке буквально на каждом шагу, гордо стоящие в своей старинной броне. И все фонари, что попадались ей по пути сюда, ярко горели. Плантаня потрогала каменный парапет, чтобы убедиться, что это не сон. Он оказался твёрдым.

В свете луны можно было разглядеть, что огромные двери слегка приоткрыты. Изображения фестралов, мышекрылых пони, летели по резному, усыпанному звёздами небу, раскинувшемуся на дверной поверхности. Резная луна сияла серебром и серебром же блестели вырезанные на двери звёзды.

По другую сторону дверей её ждала только тьма. Плантаня остановилась на мгновение, набираясь решимости, и наконец шагнула вперёд.

Тьма обступила её со всех сторон. Пройдя всего два или три шага, Плантаня обнаружила, что ничего не может различить впереди. Свет луны не заглядывал в окна и не пробирался в приоткрытую дверь лунной дорожкой, освещая ей путь. Плантаня повернула голову назад, надеясь увидеть хоть какой-нибудь свет и не обнаружила вообще никаких признаков двери.

Маленькая земная пони с осторожностью развернулась вся целиком и слепо побрела вперёд, с каждым шагом высоко поднимая передние копыта, чтобы пробовать ими пустоту. После восьми или девяти таких шагов она поняла, что уже должна была оказаться на другой стороне приоткрытой двери. Ещё пять осторожных прощупывающих шагов окончательно убедили её в этом. Здесь больше не было стены, и не было больше никакой двери.

Плантаня села прямо там, где была, озадаченная, сбитая с толку и напуганная. Ещё ей было стыдно, что она забралась без спросу в личную башню принцессы ночи. Плантаня понятия не имела, как теперь отсюда выбраться, куда бы она ни попала, и во что она теперь вообще ввязалась.

Плантаня подняла ногу в абсолютной тьме и легонько цокнула копытом по мраморному полу в надежде, что лёгкое резкое эхо поможет ей понять размеры комнаты или хотя бы намекнёт на присутствие стен. Но вместо твёрдого мрамора копыто упёрлось в мягкий песок, и это очень испугало кобылку.

Всюду вокруг неё, насколько можно было определить на ощупь, лежал песок. Она сидела на песке, а пол каким-то образом исчез или превратился в него. Запах воды коснулся её чуткого носа, а до ушей начал доноситься звук накатывающихся на берег волн.

Сердце Плантани начало биться быстрее, ибо в этом не было ничего простого и обыденного в её представлении. Здесь явно действовала какая-то могущественная магия. В голове у неё закружились предположения: Может быть, она как-нибудь телепортировалась в какую-то темницу в наказание за непрошеный приход? Хотя нет... здесь совсем не пахло мхом и старым камнем. Запах у воды был свежий и чистый. Песок был скорее мелкий, как на пляже, а не грубый и зернистый, как на полу подземелья.

Может, тогда это всё-таки был сон? Боль в ноге над левым копытом, куда она сама себя укусила, строго убеждал, что она всё-таки не спит. Плантейн подняла глаза, надеясь увидеть хоть какой-то намёк на звёздный свет, но всё та же вездесущая чернота застилала ей взгляд во всех направлениях.

Плих, послышалось в темноте.

Звук был далёкий, но отчётливо влажный.

Плюх.

Уши Плантани навострились, поворачиваясь и нацеливаясь на источник звука, словно радары. Звуки были впереди и чуть слева, и становились ближе.

Плих. Плюх. Плих. Плюх.

Звучало очень знакомо. Как будто какой-то предмет снова и снова окунали в воду, а потом опять вытаскивали. Нос Плантани уловил тонкий аромат дерева. Мокрого дерева и... животный запах. Ах, до чего же знакомый животный запах. Слёзы покатились по щекам кобылки. Этот запах нельзя было спутать ни с чем. Это был запах кролика. Одного совершенно определённого кролика, наполовину являвшегося существом из Вечнодикого леса. Наполовину снежного кролика. Крем Буннэ.

Волосы у неё на загривке начали вставать дыбом, мурашки страха и благоговейного трепета побежали по шее и спине.

Плих. Плюх. Хлюп.

Хлюпанье смолкло в каких-нибудь восемнадцати хуфах от того места, где Плантаня сидела в темноте на каком-то необъяснимом пляже. Запах деревянной лодки и вёсел мешался с почти всепоглощающим знакомым запахом её давно потерянной подруги.

— Крем? — голос Плантани дрогнул в темноте. — Это... это ты?

Плих.

Звук был тихий — на этот раз не весло, а лапа. Плантаня слышала его раньше, когда её длинноухая вторая половинка игралась с водой во время многих купаний, когда они играли в пруду за пределами плантации с её особой особой погодной зоной. Или в тот раз в огромном хрустальном фонтане в Левиафании, когда они давали представление для драконов.

— Крем... ах, Крем! — Плантаня теперь плакала, страх в ней почти полностью сменился горечью утраты. — Тебе нужна помощь? Ты в опасности, или в беде, или...

Плантаня сама не понимала, что говорит, так как понятия не имела, что же тут происходит. Всё, что она знала, это что тьма пугала её и что эта встреча выходила за грани её понимания.

Плуп, плуп.

— С тобой... всё в порядке? — Плантаня наклонилась вперёд, в темноту, направив уши точно на источник звука.

Плих.

Почему здесь было так темно? Плантейн жаждала увидеть свою подругу. Она чуяла Крем чётко и ясно, этот любимый и дорогой ей запах, сильный и яркий и такой живой, и он был прямо здесь, всего в нескольких шагах.

Плантаня стала подниматься на ноги. Если бы только она могла дотронуться до Крем, только дотянуться до неё...

Хлюп! Хлюп! Флуш! Плих! Хлюп! Хлюп! Хлип!

Плеск стал каким-то остервенелым и отчаянным. Плантаня замерла, полуприсев, большей частью веса опираясь на передние ноги.

— Крем? — Плеск тут же прекратился. — Мне лучше остаться здесь?

Плих.

Медленно, осторожно, Плантаня снова уселась на круп. Но, чтобы быть абсолютно уверенной, решила переспросить:

— Мне оставаться здесь, где я сейчас, правильно?

Плих.

Плантаня уставилась в темноту, безуспешно вглядываясь в том направлении, где, как подсказывали ей нос и уши, сидела в маленькой лодочке её подруга.

— Крем... Крем... ты спасла нас, Крем. Ты почти спасла нас всех. Мы потеряли Хэмтона и Катлера и... кое-кого других... но они рассказали принцессам, где нас искать. И люди больше не держат свиней и кур для мяса. Все человечьи дети выжили, они теперь почти все пони. Только Оливер и Айла остались, и у них тоже будет возможность понифицироваться через несколько лет. Ты спасла... ты спасла меня, Крем. Ты спасла мою жизнь.

Плантаня всхлипнула, она не могла больше сдерживать слёз.

Плих.

Плантане захотелось вскочить, побежать на запах своей длинноухой подруги, но что-то внутри заставляло её сидеть смирно. Плантейн не чувствовала здесь ничего злого, ничего враждебного, но она ощущала опасность, как будто стояла у края какого-то обрыва, за которым нет и не может быть возврата.

— Я скучаю по тебе. Я очень по тебе скучаю! Я скучаю каждый день, я скучаю за завтраком, и я всё время оглядываюсь, ожидая, что ты будешь рядом, но тебя нет... и...

Плюх, плип, плип, плих!

Плантаня утёрла глаза и нос шёрсткой над копытом.

— Я знаю. Знаю. Я стараюсь. Очень стараюсь. Кримсон... это Петра, она теперь земная пони, как я... Кримсон теперь моя сестра! Ты знала? У меня теперь есть сестра!

Плих.

— Я не могу... ты не можешь вернуться со мной?

Плих.

— Мне не нравится, что ты сидишь в этом тёмном месте, Крем! Я ничего не понимаю! Я хочу спасти тебя, я хочу тебя вернуть, я...

Новые запахи и звуки наполнили плантанин нос, заставив её замолчать. Они обрушились на неё в темноте словно шквал, внезапный из-за обострённого внимания. Запахи клевера и ягод, и тёплой летней травы. Пирогов, и пирожных, и... кроличий смех. Тоненькие писки и взвизгивания радости и счастья. Совсем как звуки, которые издавала Крем, когда радовалась, только тут их было много и разных.

Плантаня различала топот кроличьих лапок, бегающих и прыгающих вокруг. И музыку — странную, неземную музыку, которая была прекрасней, чем всё, что она когда-либо слышала. Это была вечеринка или праздник, и кролики там были повсюду — столько, что по запаху или слуху не сосчитать.

И слышались намёки на другие запахи. Запах свиней, кур... и запах пони.

— Значит... у тебя всё в порядке?

Плих.

— Что бы там ни делалось... у вас, кажется, весело. Ты счастлива, Крем? Тебе там не плохо? Там хорошо?

Плих.

На минуту её охватило облегчение, поднимаясь откуда-то из груди, струясь из глаз и стекая по щекам. Она подняла ногу, чтобы утереть глаза, а когда поставила её обратно, в ушах у неё раздался гулкий "цок", эхом отразившийся от стен и потолка.

Плантаня огляделась. Мягкий лунный свет проникал в открытые окна, заливая привратные покои башни серебристым сиянием. Пол покрывали чёрные и белые мраморные плитки, выстроившиеся в шахматном порядке, а в глубину интерьера уходил раскатанный поверх плитки ковёр. Низкие столики и диванчики сияли в вечернем свете, и Плантаня могла различить на стенах рамы старинных картин.

Маленькая каштановая кобылка аккуратно поднялась на ноги и медленно развернулась в полнейшей тишине. Широкие двустворчатые двери были слегка приоткрыты, совсем чуть-чуть, так чтобы она могла беззвучно проскользнуть наружу.

Каменный мост вновь лежал впереди в свете луны и звёзд, уводя к величественным залам и укреплениям остального замка. Плантаня сделала один шаг, затем другой, удаляясь со всей возможной скрытностью от загадочной башни ночной принцессы.

Когда она дошла до середины моста, её левое копыто наткнулось на что-то мягкое, явно не являвшееся камнем. Плантаня опустила глаза и приподняла копыто.

Здесь, посреди моста, на тысячу хуфов выше любого сада или клумбы, лежал одинокий белый цветок эквестрийского клевера.

Плантаня уставилась на него, лежащий на голом камне, сплющенный под её копытом. Затем она опустила голову, на мгновение ощутив сладкий травяной запах, взяла цветок в зубы и приладила его в карман жакета.

Волосы у неё на загривке снова поднялись от вновь побежаших по спине мурашек. Плантаня ещё раз глянула на башню ночной принцессы и увидела, что двери её плотно закрыты, а по обе стороны от них горят светлячковые фонари.

Спешно, уже не заботясь о стуке копыт, Плантаня поскакала обратно в замок и не останавливалась, пока не очутилась за дверью своей комнаты и не забралась в постель рядом с сонно бормочущей в дрёме сестрой.

## Глава четырнадцатая: Пыль четырёх лет

Персонаж "Лайм Щербет" заимствован с разрешения замечательного автора Gabriel LaVedier'а из его блестящей работы "Дамы чайного стола".

Каждый день, сразу после того, как принцесса Селестия опускала за горизонт своё яркое солнце, а принцесса Луна заставляла появиться звёзды и поднимала в небо луну, Лайм Щербет входила в Комнату Ожидания.

В комнате теперь оставались только две статуи: маленькая человеческая кобылка, которую, как узнала Лайм, звали "Айла", и более взрослая будущая кобылка, которую звали "Оливер". Старшая кобылка держала младшую над головой, очевидно, пытаясь спасти её ценой собственной жизни. Мороз охватил почти всю нижнюю половину тела Оливер, так что бедняжка начала бы умирать буквально в следующую секунду после того, как её освободили бы из каменного заточения.

Но, конечно, принцессы не допустят, чтобы такое произошло. Не допустят, если только отважный человеческий ребёнок согласится, чтобы ему помогли.

Смахивая метёлочкой пыль с двойной статуи, Лайм с любопытством разглядывала эту двоицу. Лицо младшей кобылки, высоко поднятой в воздух, было исполнено такого выражения благодарности и ужаса. В этот момент она чётко осознавала, какую великую жертву подруга приносит ради неё. А что подруга? На её лице не читалось ни ужаса, ни страха. Лишь твёрдая беззаветная решимость.

Когда Селестия объявила много лет тому назад, что собирается принять в Эквестрию беженцев, это вызвало немало волнений. Всепони помнили историю грифонов и какими проблемами она обернулась, когда им позволили остаться. Алмазные псы, когда они пробрались в Эквестрию, найдя в неё свой путь, начали свою жизнь в новой вселенной со смерти невинной пони. А драконы... большинство пони старались не думать о драконах слишком много.

Селестия имела дурную привычку спасать всех обречённых и умирающих, и в прошлые времена это приводило ко многим трагедиям, пока всё наконец не удалось уладить. Договор "Pax Equestria" теперь обеспечивал мир между четырьмя величайшими расами — пони, алмазными псами, грифонами и драконами. Но мир в Эквестрии царил не всегда, и эти неспокойные времена стоили многим пони жизни.

Многие, втайне или открыто, возражали против того, чтобы пускать "человеков" в Эквестрию. Споры при королевском дворе не утихали ни на минуту. Это будет как с грифонами, мрачно сулили одни. Будет опять как с собаками, говорили другие. Это может стать очередной катастрофой драконовских масштабов, испуганно шептали третьи.

На это Селестия сказала три вещи.

Люди погибают. Их мир сможет поддерживать их жизни ещё только три поколения, после чего весь их вид вымрет.

Она обещала людям, что спасёт их, в обмен на свою собственную жизнь.

И на этот раз всё будет по-другому. Эти беженцы придут не как странные чужеродные монстры, но как пони, такие же как всепони, что живут здесь. Они не будут убивать, как грифоны, собаки и драконы. Они не будут пытаться вести завоевания, как грифоны или драконы. Они не будут грабить и угонять в рабство, как драконы и псы. Они не причинят вреда ни единому пони, потому что они сами станут ими.

И пусть всё это будет непросто, будут и преимущества. Люди умны и изобретательны. У них есть новые песни и новые истории, новые блюда и способы их приготовления. Став пони, они позволят своей новой расе значительно превзойти численностью псов, грифонов и драконов, что обеспечит интересы пони в их родной вселенной.

И всё-таки возражения не прекращались. Люди разрушили свой собственный мир. Они жадные, жестокие и опасные. Может, понификация и излечивает от этого, но с чего вообще им помогать?

На это Селестия сказала одно.

Люди не были виноваты в том, что являлись такими, потому что они были порождением равнодушной, смертоносной вселенной. Но даже несмотря на это, они были способны на самую изумительную любовь, самую самоотверженную преданность, самое удивительное самопожертвование и самую крепкую дружбу. Даже несмотря на то, что им приходилось жить внутри кошмара, они часто старались быть лучше, чем было им назначено природой.

Лайм обвела взглядом две фигуры. Старшая кобылка знала, что умрёт, что холод настигнет её, но она всё равно подняла свою маленькую подругу над головой. Она остановилась, чтобы не поскользнуться, чтобы не уронить её. Лайм попыталась представить себе этот момент... вот маленькое человеческое существо осознаёт, что нет никакой надежды обогнать смертельный холод. Вот она встаёт, широко расставив ноги, берёт маленькую кобылку на руки и поднимает её, наперекор всему, над головой, думая только о выживании своей подруги и зная, что сама она обречена.

И люди испытывали смерть совсем не так, как Эквестрийцы. Для них конец... действительно был концом.

Лайм попыталась представить, каково это — жеребёнку принимать столь отчаянное решение и в самом деле претворять его в жизнь.

Она подумала о Кримсон, и Морнинг Стар, и других новопони, которых прежде встречала. Нет, тут было совсем не так, как с драконами, грифонами или алмазными псами. Эти странные, тонконогие, плосколицые пришельцы заслуживали второго шанса.

Уже выходя из Комнаты Ожидания, она стала напевать песенку, которую слышала когда-то. Принцесса Луна однажды взяла её и их общую подругу на представление, устроенное новопони. Они сидели на балконе, укрывшись тёмными плащами, слушали и пили чай. Новопони принесли в Эквестрию множество хороших вещей. Свою еду, своё искусство, свои истории и, конечно же, свои чудесные остроумные песни.

"Mairzy doats and dozy doats

And liddle lamzy divey

A kiddley divey too, wouldn't you?

Yes! Mairzy doats and dozy doats

and liddle lamzy divey

A kiddley divey too, wouldn't you?"[1]

— Да, да, определённо не откажусь. Листья ползучего плюща очень вкусные, особенно с чесночком... — произнесла Лайм, ступая по коридору. — О пудинг! Ну вот, теперь я снова проголодалась!

* * *

Стефан Бетанкур изучал большую бухгалтерскую книгу, когда наткнулся на кляксу. Небольшое чернильное пятно скрывало фрагмент колонки, в которой отмечалось число семей, пониженных в ранге до прислуги. Перья для письма всё ещё представляли для Бертарелли проблему. Роман был единственным человеком, которому Бетанкур мог доверить подобные вопросы, но даже спустя тринадцать лет он не мог совладать с пером.

— Роман, сколько всего осталось детей?

Ещё одна клякса скрывала это число, и Стафан начинал сомневаться, была ли эта конкретная случайность такой уж случайной.

Бертарелли мрачно поглядел на него.

— Тридцать шесть.

— Из восьмидесяти девяти человеческих детей осталось всего тридцать шесть?

Стефан нахмурился. С тех пор, как его собственная дочь вместе с пятью другими детьми сбежала в пони, новые попытки следовали одна за другой. Согласно новому указу, изданному после инцидента с ружьями и беконом, каждый человек покинувший пределы Масады был обязан пройти немедленную понификацию.

Таким образом, любой ребёнок, сумевший выбраться за пределы стен, мог быть уверен, что станет пони не позднее, чем надо будет ложиться спать. Принцессы не собирались допускать новой трагедии, а взрослые люди были объявлены неблагонадёжными и, даже более того — вероломной угрозой короне. Которой они, по правде сказать, могли бы являться, если бы их план не был сорван призраком проклятой дохлой свиньи.

Сорок пять детей ушли по стопам его мятежной дочери Петры. Каким-то образом они умудрялись выбираться наружу. Стефан подозревал... нет, не подозревал, он был уверен, что дети получали помощь извне. Загадочные проломы в стене, как раз настолько широкие, чтобы смог протиснуться ребёнок. Таинственные ветви плюща, выросшие за одну ночь, чтобы послужить живой лестницей для преодоления баррикады. Туннель под стеной, подозрительно безопасный и хорошо прокопанный.

Но хуже всего было то, что в большинстве случаев родители и другие члены семей уходили следом. Они добровольно выходили за ворота и уходили в пони, чтобы быть со своими детьми. Половина новой прислуги сбежала именно таким образом. Из трёхсот с лишним Добрых Семей в Человеческой Масаде оставалось меньше восьмидесяти. Они больше не могли родить новых детей, и все прекрасно об этом знали. Бетанкур поставил локти на стол и уткнулся лицом в ладони.

Всё было кончено. Он пытался. Он изо всех сил пытался сохранить истинное человечество, его правящий класс, и оставить их людьми, но он проиграл. Дети не могли понять, что есть нечто более важное, чем простое счастье, исключительно долгая и комфортная жизнь, бесконечное изобилие и жизнь в прекрасной волшебной стране чудес. Дети не могли понять ценности настоящей власти. Они не могли осознать всего величия того, чтобы оставаться настоящим человеком, несмотря ни на что.

Что было больнее всего, все эти взрослые люди, которых он считал правящим классом, оказывается, были с радостью готовы сбежать вслед за своими заблудшими детьми. Самым большим шоком для него стало предательство Брина. Из-за простого ребёнка. Этот момент, когда Сергей воззвал к Разделу Шесть, пытаясь заставить Селестию понифицировать его смертельно раненного сына... Стефан до сих пор не оправился от этого потрясения. Когда Брин с боем прорвался за ворота после вступления указа в силу, Бетанкур был ни капли не удивлён.

Уязвлён — да. Рассержен — тоже да. Но не удивлён.

Добрые Семьи превращались в отребье, простой люд, все до одного. Когда-то их предки были королями и пиратами, главарями разбойников и строителями империй. Теперь же большинство из них сбегало, прельстившись мелкими желаниями бедняков — пасторальным изобилием, красотой, дружбой, жизнью полной магии и удовольствий. Они теперь были всё равно что животные, ничем не лучше корпортативных долговых рабов, жизнями которых когда-то повелевали.

— Довольно, Роман. Довольно.

У Бетанкура гудела голова. Ему не надо было даже заглядывать в бертареллевские бумаги, чтобы увидеть числа — они огненными знаками горели на стене. Масада таяла, хирела, угасала. Он, Стефан Бетанкур, взял в заложники всё население Земли, чтобы обеспечить особое обхождение для правящей элиты, и теперь элита пускала это обхождение коту под хвост. "Чего ради всё это затевалось?" — вопрошал себя он. Все эти войны и завоевания, как экономические, так и физические? Все эти усилия, чтобы превратить Землю в их личную ферму с миллиардами работающих на ней батраков? Многовековое стремление стать фактическими королями и королевами планеты?

Но теперь не было больше планеты.

— Уходите. Просто... идите.

Роман Бертарелли ушёл, качая головой, и беззвучно притворил за собой дверь.

Стефан Бетанкур сидел, один во всём Мулескиннере, глядя в окно на чуждую, колдовскую луну. Уйдут. Со временем они все уйдут, и не было никакого способа им помешать. Будущие пони, все как один. Даже Роман, этот старый ублюдок. Но не он. Только не Стефан Бетанкур.

— Я не стану. — Он не знал, может ли лунная принцесса его слышать, но всё равно произнёс это вслух. — Слышишь? Я говорю "нет". В этом мире, вашем мире, ты бы конечно назвала меня чудовищем, верно?

Естественно, никакого ответа он не услышал.

— Я не стану перед тобой унижаться. Уж лучше править адом, чем прислуживать в раю. Мильтон был прав. Если я — последний на свете человек, то я не соглашусь ни на что меньшее, чем моё законное место.

Лицо Бетанкура налилось кровью.

— Я ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА! — прокричал он и остановился, тяжело дыша. — Я чёртов... генеральный директор... человечества...

Луна за окном лишь молча сияла в ответ, безжалостно и безучастно.

— Я... я большая... шишка. Большая, мать её, шишка!

Справа, в стороне от луны, Стефан заметил необычный узор из звёзд. Это была улыбающаяся рожица, вроде тех, что были когда-то популярны в гипернете. Должно быть, принцесса выстроила звёзды таким образом, чтобы позабавить любителей ночного неба, которым случится взглянуть в эту его часть.

Даже проклятые небеса этого мира насмехались над ним.

threebreeds.png

Лиловые с переливами крылья плавными взмахами разрезали воздух, высекая из него скульптуру полёта. Юный жеребёнок-пегас заложил аккуратный вираж, огибая жилую многоквартирную башню, пока в поле его зрения не показался балкон третьего этажа. Помня про висящие на спине перемётные сумки, он мерно захлопал крыльями, мягко приземляясь рядом с большой керамической клумбой, полнившейся пышно цветущими клевером и мальвой.

— Ма-а-а-ам! Я дома!

Перидот отложила в чернильницу перо, которым намечала в магических письменах структуру фокусирующего заклинания для использования в проекте чаротронного микроскопа. За прошедшее время идея успела расшириться до создания инструмента, которым могли бы пользоваться не только единороги. Новая версия микроскопа использовала трубку Бевельмейтера для магического питания ментальной связи, чтобы к ней мог подключаться любой пони. В теории пегасы и земные пони могли им пользоваться вообще без помощи единорога. Фокусирующее заклинание позволило бы им увеличивать и приближать любую вещь, которую они захотят изучить.

Прошло уже два года с тех пор, как её сын вернулся к жизни, а она всё ещё работала над своим микроскопом. Дела в Эквестрии двигались медленно, но им, с другой стороны, и не нужно было никуда спешить. Энтропия не вела здесь строгого суда, не было нужды бояться ужасных засух, заморозков или неурожаев, а все сколько-нибудь опасные хищники подписали "Pax Equestria" и были теперь друзьями. Стремительный прогресс был уделом отчаянных пришельцев из гибнущих миров. Ну, или древних ворчливых единорогов, вроде её научного руководителя.

Перидот мечтала, чтобы её ребёнок смог однажды увидеть то же, что видела она, не прибегая к её помощи. Во всех прочих отношениях медицина и научные исследования не являлись прерогативой одних только единорогов. И земных пони, и пегасов можно было во множестве встретить в любых областях. Земные пони и вовсе играли в медицине особую роль, и если бы им удалось получить хотя бы частичку мистического зрения единорогов, выгоды для всех пони были бы просто ошеломительными.

— Ой, а я не посмотрела, как ты приземлялся!

Перидот очень гордилась лётными умениями своего сына. С продвинутыми техниками он ещё испытывал сложности, зато в основах добился исключительных успехов. Его приземления были особенно хороши, безупречно управляемы и почти беззвучны. Перидот любила просто наблюдать, как её жеребёнок приземляется. В его исполнении это всегда выглядело так восхитительно и непринуждённо.

— Пожалуй, я могу сделать ещё один круг вокруг башни и приземлиться снова, если ты очень хочешь, — сказал он тоном, намекавшим, что он не пылает по этому поводу энтузиазмом.

— Нет-нет, всё нормально. Мама просто... — Перидот осеклась. Иногда у неё перехватывало голос на этом слове. Мама. Единственным, что вызывало в ней большую радость и гордость, чем все её чаротронные разработки, было осознание, как много она значит для своего сына. — Мама просто любит смотреть, как ты летаешь. Это же так удивительно.

Перидот крепко обняла своего жеребёнка шеей, затем спросила, отступив назад:

— Что сегодня было в школе?

Синден Кабошон (его имя означало "гремящая молния" и досталось ему от старинного экспериментального самолёта, который нравился его маме) стряхнул с себя перемётные сумки и направился к кухне.

— Я всё ещё пытаюсь сделать эту штуку, когда ты сначала летишь вверх, потом переворачиваешься и пикируешь назад.

— Переворот Иммельмана? — Перидот направилась вслед за сыном, мимоходом подхватив телекинезом его сумки и повесив их на крючок у двери.

— Нет. — Синден наполнил стакан пряным сидром из бочки и вернул затычку на место, прежде чем отпить глоток. — Ну... то есть, да, но это его человечье название. На самом деле он называется... м-м-м... "Манёвр Нимбусвинг".

Мама вечно называла всё непонятными словами. Иногда это сбивало с толку, особенно когда он никак не мог запомнить правильное название.

— Ну да. — Перидот на секунду прижала ушки. — Нимбусвинг, точно. Извини.

Им обоим ещё столько всего нужно было выучить... или забыть.

— Я подумала, не пойти ли нам сегодня ужинать в кафе. Мне много ещё нужно сделать по проекту к завтрашнему дню, а готовка... ну, в общем, она отнимает много времени. Ты как на это смотришь?

Перидот любила готовить, и ей нравилось, когда сыну нравилась её еда, но сроки начинали поджимать.

Синден тут же оживился от такого предложения:

— Пицца! Давай пойдём в пиццу. Пожа-а-а-луйста, в пиццу, мам?

Перидот вздохнула. С тех пор, как на первом ярусе открылась новая пиццерия, её сына тянуло туда как магнитом... Его и значительную часть населения Кантерлота. Там всегда бывала очередь на входе. Земная кухня была в моде в последнее время.

— Сына, там всегда очередь. Весь смысл того, чтобы идти в кафе, в том, чтобы...

О нет, этот взгляд... Луна милостивая, защитница жеребят... и глупых пони.

— НУ ПОЖА-А-А-А-А-АЛУЙСТА?

Седулус Нестерпимый завтра обязательно будет фыркать и бросать на неё презрительные взгляды вплоть до самого обеда, после которого у престарелого единорога обычно поднималось настроение. Но этот взгляд... этот взгляд на лице её сына!

Её сердце растаяло... как четверо разных сортов сыра под шестью видами овощей.

— Да... мы можем пойти есть пиццу. Опять.

— УРА!!! — Синден выбежал из кухни и поскакал прямо к балкону. — Только для тебя, мам!

Всего одним взмахом пурпурных крыльев юный пегас поднялся в воздух и отправился облетать башню по кругу.

Перидот вышла на балкон и окинула взглядом Кантерлот, посмеиваясь про себя. Микроскоп может и подождать. Нельзя сказать, что от того, что она закончит сегодня, а не завтра, будет какая-то существенная разница. Седулус просто привередничает. Что действительно важно, так это провести время с сыном, слушая, как он провёл свой день, за его любимой едой, и не упустить эти драгоценные неповторимые моменты, пока он ещё не вырос и не перестал нуждаться в ней как раньше.

У неё будет почти триста лет, чтобы закончить работу над микроскопом. А детство коротко и бывает только раз. Перидот чуть было не выбросила возможность быть матерью Синдена на ветер. Ничто в целой Эквестрии не заставит её совершить эту ошибку снова.

Она старалась это не показывать, но она чуть не начала плакать, когда Синден совершил идеальное, мягкое и безупречно плавное приземление. Она так им гордилась.

— Это... было очень здорово, сынок. Спасибо, что показал мне. — Перидот отвернулась и немного всхлипнула. — Иди возьми свой учебник по полётам. Пройдёмся с тобой по этому... "Манёвру Нимбусвинг" за ужином. Может быть, я смогу чем-то помочь.

— НУ МА-А-А-а-а-ам-м!

Вечер оказался совсем не таким свободным от ответственности, как надеялся Синден.

— Пони, которые едят пиццу три вечера за месяц, это пони, которые получают хорошие оценки, — отрезала Перидот. — Не спорь.

Она, конечно, любила баловать своего сына, но всему же есть предел.

— У-у... плюшки-ватрушки.

Синден потопал к своим перемётным сумкам на крючке у двери, сунул нос в правую из них и, порывшись немного, вытащил оттуда зубами свой лётный учебник. Нужен был тот, который пахнет сыром. Синден уже как-то брал его с собой в пиццерию.

— Я вжял!

— Давай так, — сказала Перидот, вешая на спину собственную пару сумок — лёгких и элегантных, — если ты сможешь повторить всю процедуру выхода из сваливания, ни разу не подглядывая, зайдём потом за мороженым.

Синден послушно спрятал учебник под крыло.

— Эм... Если ты сорвался в спуск вопреки стараниям, знай, что это у пегасов зовётся сваливанием!

Мать и сын двинулись вниз по длинной винтовой лестнице, проходящей через всю башню. Дверь они, ни минуты не задумываясь, оставили широко открытой. Это же была Эквестрия.

— Хорошо, — улыбнулась Перидот, — но для мороженого этого мало. Давай следующую.

Синден на мгновение наморщил лоб.

— Пускай полёт и будет крут, самоконтроль спасёт твой круп...

Солнце клонилось к закату. Где-то над первым ярусом, на уровне замка, две принцессы готовились сменить день на ночь.

— ...Не дай расти углу атаки, возьми разгон и не теряй отваги!

Город раскинулся перед ними со всех сторон. Всюду, куда ни посмотри, можно было видеть идущих по своим делам пони: одни шли домой, другие — куда-нибудь ужинать, третьи направлялись на вечерние представления или просто любовались закатом. Перидот подумала, не взять ли им кэб до первого яруса, но потом вспомнила, что по пути есть такой чудесный парк, и город сегодня выглядел изумительно красиво.

Пусть Седулус фыркает завтра сколько хочет. Всюду на улицах уже зажигались светлячковые фонари, заливая всё своим тёплым светом. Где-то, скорее всего наверху в парке, слышалась музыка.

— Очень хорошо! — дала Перидот своё заключение.

Синден просиял:

— Мороженка!

— Да. Ты не возражаешь, если мы туда пройдёмся?

Перидот улыбнулась и кивнула проходившей мимо паре. Единорог и земнопони улыбнулись и кивнули в ответ.

— Неа. Особенно если мы... случайно... будем проходить мимо магазина игрушек.

— Случайно... проходить мимо магазина игрушек?

Бедняжка. Он бы не смог быть менее скрытным, даже если бы специально старался.

— Ну, знаешь... он может оказаться по пути... и если да... было бы интересно... туда заглянуть. Самую капельку.

Перидот с трудом сдерживала смех.

— Только немножко посмотреть. На всякий случай. А то вдруг.

— Именно! — Лицо Синдена просияло. — Ты знаешь, никогда нельзя знать наверняка.

— О, я знаю. Ещё как знаю. — Перидот отчаянно пыталась не улыбаться, но проигрывала этот бой.

— Замеча-а-ательно! — Синден улыбнулся, коварно растопырив уши. Вне всякого сомнения, он мнил себя великим крылатым комбинатором. Маленький жеребчик обернулся и посмотрел на мать: — А почему ты смеёшься?

threebreeds.png

Закончив вспахивать грядку, Хвиннем повернул голову назад, чтобы разблокировать и поднять нож и отвал плуга. Ещё одно лёгкое движение головой, и они снова были зафиксированы, но уже выше уровня земли. Теперь плуг легко можно было отвести обратно в сарай.

Новопони, когда-то называвший себя "Сергеем", взял себе имя Хвиннем, потому что это показалось ему очень остроумным. Его сын, Эшер, являвшийся главной причиной, почему он пошёл в пони, назвал себя "Свифтвиндом" — "Резвым Ветром". Это было слегка необычное имя, учитывая, что сын у него был единорогом. "Свифтвинд" было бы отличным именем для пегаса, и, вообще-то, Хвиннему часто приходилось вести на эту тему разговоры. Когда он упоминал своего сына, в ответ обычно звучало что-нибудь вроде: "А, он у вас пегас?", после чего приходилось объяснять, что нет, он не пегас, он единорог, просто он очень любит быстро бегать. "А! — следовала тогда удивлённая реакция. — Обычно это пегасье имя, когда с облаками, ветром и всем таким."

Ещё ни разу Хвиннема не спросили о его собственном необычном имени, что это вызывало у него некоторую досаду.

Его сына звали Свифтвинд. Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера. Хвиннем доподлинно знал, что книга была переведена (с небольшими купюрами) на эквестрийский язык. Он видел её в местной библиотеке в разделе "иновселенской литературы". Хвиннем. Вот как произносилось "гуингнгнм" — название расы разумных говорящих лошадей из книги Свифта!

Хвиннем вздохнул. Было сомнительно, что много кто из местных вообще ходил в библиотеку. Вопреки усилиям принцессы Луны привить народу большую любовь к чтению ("Чтение есть питанье для ума!"), кампания не возымела особого эффекта в глубоко провинциальном и сельском Восточном Выпаске.

Свифтвинду хотелось жить в таком месте, где он мог бы побегать, где он мог бы играть с животными возле пруда и чтобы вокруг было много деревьев. Кантерлот, таким образом, отпадал, и оставались только границы Эквестрии, почти у самого начала Экспонентных земель. Хвиннем не хотел слишком отдаляться от Кантерлотской горы и Человечьей Масады на её обратной стороне, да и Свифтвинд хотел иногда туда возвращаться, так что Восточный Выпасок был достойным компромиссом.

Неделя на копытах или несколько часов по воздуху было не близко, но и не слишком далеко. Хвиннем и Свифт делили очень уютный двухэтажный домик в деревне, и Хвиннем по-очереди работал на всех фермах. Границы землевладения в крохотном Выпаске были слегка расплывчатыми, так что всепони фактически делили всё между собой, и различные фермы составляли один большой деревенский хутор. Каждый пони получал свою долю от урожая, потому что всепони делятся, и поэтому все помогали в работе на ферме. Хвиннем как-то в шутку заметил, что только пони могли заставить коммунизм действительно заработать.

Никто из сельчан не понял слово "коммунизм". Старый Бинс — старейшина деревни — захотел узнать, что это за "изем" такой, и утверждал, что это не может быть что-то распространённое, потому что иначе бы он про него что-то слышал. Тэнгл — деревенский шерстобрей (и медик, и дантист, и коваль) высказал мысль, что "изем" звучит как что-то съедобное. Хвиннем пытался объяснить, что он имел в виду на самом деле, но всё безрезультатно. В конце концов, отчаявшись, Хвиннем предположил, что изем на вкус похож на клубнику.

Тэнгл и Бинс обдумывали, и дискутировали, и взвешивали, и размышляли. Наконец, они пришли к выводу, что изем — это клубника и есть, просто по-другому называется, а клубника вещь довольно распространённая, так что, по этой логике, Хвиннем должен быть прав. Так что они купили ему сидр "за то, что знает много слов".

С тех пор к Хвинему стали ходить всякий раз, когда понибудь из сельчан чего-нибудь не понимал. А поскольку сам он был новопони и мало что реально знал об Эквестрии, однажды в порыве отчаяния он просто стал придумывать объяснения. Это как будто сработало. Он получил бесплатный сидр, и ни один пони в Восточном Выпаске ничего не сказал. Хвиннем подозревал, что они прекрасно знали, что он берёт объяснения из головы, просто им нравилось слушать, как он излагает.

Но бесплатный сидр есть бесплатный сидр, как ни крути.

— Пап! — крикнул Свифтвинд, подбегая к отцу, и стал помогать ему заводить плуг в сарай. Тщательно закрыв за собой дверь, чтобы курицы не вздумали устраивать в повозках гнёзда, они направились к своему дому.

— Я сегодня был на пруду!

Свифтвинд любил свой пруд. А Хвиннем любил слушать рассказы сына о том, какие с ним там происходили приключения. Иногда Свифт любил искупаться, но большую часть времени он играл со своими друзьями-животными. В Эквестрии, оказывается, было множество разных мелких животных, и все они хотя бы отчасти разумные. Только копытные обладали даром речи, но и другие существа тоже были смышлёными, и у них были свои способы общаться. Свифт подружился со всеми, с кем смог.

— Дасти... это большой лосось, я тебе рассказывал... Дасти сделал этот свой прыжок с переворотом и бултых — прямо в пруд, только вся вода полетела на Попрыгунью, и она как рассердится!

Свифтвинд был весь мокрый от пота. Должно быть, сегодня он изрядно набегался.

— Попрыгунья? — переспросил Хвиннем. За всеми маленькими друзьями его сына было трудно уследить. — Она кролик, да?

— Нет! Жаворонок. Она просто любит прыгать по земле, потому что летать боится. — Ну конечно, птица. Как же он мог не догадаться. — Попрыгунья как рассердилась, что её обрызгали, как начала чирикать, и от этого проснулся Белкин, который спал, и он...

— Белка? — перебил его Хвиннем. — Я не знал, что ты знаком с белкой. А она рыжая или серая?

Хвиннем несколько раз видел белок на картинках в книгах и очень хотел увидеть хотя бы одну вживую.

— Белка? А, Белкин! Нет, он бобёр. Иногда, правда, просто бешеный. Орёт, как баклан. Так вот, Белкин...

— Постой... — сказал Хвиннем, распахивая дверь дома копытом. — Бобра зовут Белкин, а баклана как?

— Баклан не он, а она, пап. — Свифтвинд засветил свой рог и накачал себе из колонки полную миску воды, из которой тут же принялся пить. — Бакланиху зовут Логика. Короче, Белкин проснулся и такой "А-А-А!", а Попрыгнуья такая "ВРЯ-Я-Я!", а...

— Ты знаешь баклана по имени "Логика". В этой деревне. — Хвиннем покачал головой, принимаясь готовить ужин.

— Логика очень умная, пап. Она знает больше любой водоплавающей птицы, которую я встречал, — сказал жеребёнок с самым серьёзным видом.

— Значит, ты знаешь жаворонка по имени "Попрыгунья", бобра, которого зовут "Белкин", лосося по имени Дасти и бакланиху по имени "Логика"? Всё правильно?

Свифтвинд налил себе ещё воды. Он очень запарился, пока бежал.

— А-ха. Ну да.

— Третья база, — выкрикнул Хвиннем, заглядывая в кладовую в поисках мальвы. Ага. Мальвовые корешки. Подойдут.

— Чего? — удивился Свифтвинд.

— Ничего, сынок, не обращай внимания. — С капустой мальва будет в самый раз. Она уже должна была поспеть на огороде. — Сходишь за капустой, Свифт?

— А я не знал, что ты знаешь Капусту! — обрадовался Свифтвинд. — Мне пригласить его к нам на ужин?

Ах да. "Капустой" звали Свифтиного друга-ослика, который жил через дом от них.

— Нет. Я имею в виду капусту, которая растёт на грядке. Принеси её, пожалуйста.

— А-а, — разочарованно протянул жеребёнок.

Хвиннем вздохнул.

— Если сможешь найти три спелых кочана, можешь позвать к нам своего друга.

— Уже бегу! — тут же обрадовался жеребёнок.

Хвиннем посмотрел, как его жеребёнок носится по огороду, и, улыбнувшись, облокотился на подоконник. Тут же из горшка с землёй, стоявшего на окне, показались цветки маргариток, двигаясь и вырастая прямо у него на глазах и щекоча его ноздри своим запахом. Ах да, он же земной пони. Об этом легко было временами забыть. Счастливые чувства заставляли растения быстрее расти и, видимо, то, что он чувствовал к своему сыну заставило недавно посаженные маргаритки в считанные секунды проклюнуться и расцвести.

Свифтввинд уже держал два кочана в магическом поле и рыскал по грядкам в поисках третьего.

Хвиннем осторожно дотронулся кончиком копыта до одной из маргариток, и тут же увидел, как между ним и цветком проскочил зелёный, почти что электрический разряд. Он был едва заметен, и, если специально не приглядываться, его сложно было бы различить. Растение в ответ стало ещё выше и произвело на свет ещё три вкусных цветка. Странное это было дело — быть ходячей магией. Но оно же приносило ему удовлетворение, какого он никогда не испытывал за всю свою земную карьеру.

Груды бумажной работы просто не могли тягаться с тем, чтобы вырастить хотя бы один единственный цветок из своей любви к сыну. Вся эта бухгалтерия и юридическая чепуха. Междоусобицы и семейные дрязги. Попытки разгромить конкурирующие семьи, используя неоднозначные пункты договоров и извращая дух соглашений. Пробиваться наверх было грязной работой.

Хвиннем бережно прикоснулся копытом к земле в горшке, с изумлением глядя, как микроскопические нити зелёного света змеятся по поверхности почвы. Маргаритки при этом как будто встали прямее, словно вытягиваясь по стойке смирно в стремлении ему угодить.

Пробиваться наверх — грязная работа. А вот копаться в настоящей грязи... оказалось чистой работой. Хвиннем изумлённо покачал головой. До чего же тут всё было по-другому — здесь, по ту сторону стен Масады.

— Третья капуста!!! — крикнул Свифтвинд. Три кочана, окутанные голубой аурой, кружились вокруг его головы.

Хвиннем рассмеялся:

— Давай, зови своего друга, Свифт!

Капустные кочаны подплыли к окну, где голубое сияние развеялось, и они опустились на подоконник. Хвиннем проводил взглядом сына, галопом ускакавшего по грунтовой дороге, от беззаботной радости высоко вскидывая копытца.

Поставив сковороду разогреваться, Хвиннем взял в зубы нож. Хватка его была крепка, и он не чувствовал никакого сотрясения, когда рубил капусту пополам с мальвой. "Сладкий соус или пикантный," — на секунду задумался он. Немного того и другого, решил Хвиннем и добавил из обоих флаконов. Похоже, стир-фрай был поистине универсальной техникой приготовления, объединявшей разные миры и вселенные. Хотя, опять же, почему нет? Сковорода есть сковорода, будь это вок или эквестрийский седловой сотейник. Изогнутая поверхность предназначалась, чтобы накапливать излишки масла, хотя и выглядела странно. Но своё дело делала.

Хвиннем добавил ещё немного растительного масла, вызвав новую волну запахов, от которых начинало урчать в животе.

Три года прошло с тех пор, как он прошёл понификацию и променял свои руки на копыта. Первые несколько месяцев было тяжело. Он чувствовал себя неуклюжим и каким-то неродным в своём новом теле. Теперь он и сам удивлялся, как ловко управлялся со всеми принадлежностями, не пользуясь ничем, кроме зубов и копыт. У Свифтвинда была магия, а у земных пони была своя сверхъестественная ловкость и неутомимость.

Хвиннем заканчивал готовить своё импровизированное сладко-пряное блюдо, балансируя большой тарелкой на спине, когда на дороге показались Свифт с его новым другом, которые со всех ног скакали к дому.

Разумные животные, магия, пони и ослики, бакланы и бобры, и зелень, растущая повсюду. Эквестрия — непростой мир... но хороший, решил про себя Хвиннем. Он завёл голову назад и перенёс тарелку на стол в тот самый миг, когда два жеребёнка влетели на кухню.

— Это Капуста, пап! Он мой друг! — просиял Свифтвинд.

Ослик улыбнулся и шевельнул ушами в знак приветствия:

— Здравствуйте, папа Свифтвинда!

И ни тебе проверки биографии, ни докладов службы безопасности, ни оценки финансового состояния и беспокойства о связях, конфликтах интересов и семейной истории. Просто в доме появился новый персонаж, и он был друг. Просто вот так.

— Ну, здравствуй, Капуста! — засмеялся Хвиннем. — Надеюсь, ты любишь себя, потому что именно это у нас на ужин!

Ослик повернул голову и моргнул.

— Я люблю капусту!

Ну да, лошадиные носы. Он, должно быть, почуял, что здесь готовиться, ещё от своего дома.

— Вообще-то, вы ни за что не угадаете, откуда я получил своё имя!

Хвиннем не знал, но у него была весьма хорошая догадка.

Хотя, опять же, если вспомнить всех маленьких друзей его сына, он почти наверняка ошибался.

threebreeds.png

Лайм Щербет развешивала по всему мраморному залу праздничные сограчаговые венки. Четвёртый год уже почти подподходил к концу. В следующем месяце самой младшей из статуй исполниться восемнадцать по календарю, и тогда Оливер и Айла обе смогут вернуться к жизни.

В последнее время мать Оливер — Иссопия Гарден — наведывалась сюда довольно часто, иногда по два раза в месяц, чтобы повидать своего ребёнка. Она прошла понификацию несколько лет назад, заранее готовясь к тому, что скоро должно было произойти. Лайм довелось несколько раз с ней поговорить.

— Я просто хочу, чтобы у неё был уютный дом, когда она станет пони. Я приготовила для неё самую замечательную комнату и достала всё, что ей только может быть нужно. По крайней мере, я думаю, что достала. Если бы она только сказал мне... — Синевато-зелёная пегаска потёрлась о статую макушкой. — Оливер доверяла Селестии вещи, которые не решалась сказать мне. Я пыталась дать ей понять, что она всем может со мной делиться, но...

— Может быть, малышка Оливер просто не хотела обременять вас тем, что вы не сможете изменить? Довольно очевидно, что ваша дочка заботилась о других гораздо больше, чем о себе.

Лайм всегда старалась ободрить каждого из гостей принцесс, если это было нужно. Вообще-то, Лайм старалась ободрить вообще всех, кого могла. Просто это было приятно — быть ко всем доброжелательной.

— Нет, нет... — пегаска прижала ушки. — В старом мире... это было неприемлемо... родиться не того пола. Оливер отовсюду получала такой посыл. Даже, наверное, от меня.

— Не думаю, что смогу когда-нибудь по-настоящему понять, каково это было для вас. Но вы теперь здесь! И принцессы обязательно всё поправят, можете не сомневаться. Когда малышка Оливер проснётся, её будут ждать только друзья, любовь и поддержка. Правильно? — сказала Лайм и ободряюще тронула беспокойную мать мордочкой.

— Да. Д-да... Я просто сожалею иногда о прошлом. Но вы правы, мисс Щербет. — Её мордочка осветилась улыбкой. — Я теперь здесь. Я готова всегда быть рядом с Оливер, а это самое главное.

Венки не слишком-то помогали оживить Комнату Ожидания, но это была искренняя попытка, и они позволяли хоть как-то включить несчастных каменных детей в жизнь замка. Они не могли ни слышать, ни видеть, ни чувствовать, ни думать, но Лайм нравилось воображать, что они всё-таки как-то чувствовали любовь, которую она им направляла.

Десять лет казались немалым сроком. Но Луна объяснила, что для детей времени как будто не пройдёт совсем. Из всех масадских беглецов Оливер и Айла прождали дольше всех — целое десятилетие, пока Айле формально не исполнится восемнадцать. Их было слишком опасно пытаться разделять.

Через месяц маленький цирк снова вернётся сюда. Лайм гадала, все ли появятся на этот раз. Кримсон и Плантейн, Морнинг Стар, Свифтвинд и Синден, и все их родители, конечно. В этот раз Селестия рассылала особые приглашения всем пони, которых коснулась эта история, чтобы напоследок устроить своеобразную "встречу выпускников".

От этого было даже немного грустно. Выходя из Комнаты, Лайм вдруг осознала, что в следующем месяце будет последний раз, когда Масадская Шестёрка станет частью жизни замка. Она так привыкла к волнительному ожиданию возрождений. В каком-то смысле это было всё равно что открывать подарки, только вместо вещей внутри были новые пони, с которыми можно смеяться и играть, и вместе радоваться магии жизни.

Уже поворачивая за угол, она вспомнила, что забыла свою метёлочку из перьев. Ай разиня. Лайм быстро вернулась в Комнату Ожидания и подняла метёлочку магией. Минувшие четыре года станут последними, когда она присматривала за окаменелыми детьми. Через месяц Комната Ожидания, наверное, совсем исчезнет. В этом коридоре внезапно станет на одну дверь меньше, и никто из прислуги скорее всего не увидит, как это произойдёт.

Но Лайм намеревалась попытаться.

## Глава пятнадцатая: Шесть новых утр — Призраки и цветы — Часть первая

Айла заглянула в спальню. Её папы там не было.

Она посмотрела на кухне. Папы не было и на кухне. Айла заглянула в ванную, но там его тоже не оказалось. Она даже проверила в лакейской, но там папы не было совсем. Спотса и Белолапа она тоже там не нашла. Айла попыталась кого-нибудь позвать, но никто не ответил.

Айле не было страшно, и это казалось ей очень странным. Ей правда стоило бы бояться, когда никого нет рядом, но она почему-то ни капельки не боялась. Это её озадачило. Почему она не боится? Она всегда боялась, когда в доме никого не оставалось. Она боялась из-за Непризраков.

Непризраки были страшными Никто, из-за которых постоянно расстраивался папа. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он боится Непризраков, и поэтому он разговаривал о них только дома. Когда папа понял, что все его разговоры про Непризраков пугают Айлу, он попросил у неё прощения и впредь больше никогда о них не говорил. Помногу.

Но это не заставило Непризраков исчезнуть. Было ясно, что папа по-прежнему их боится, так что и Айла боялась тоже.

Айла дёрнула входную дверь тюдоровского поместья. Ей всегда казалось, что это очень смешное название, но так уж оно называлось. Дверь поддалась, и Айла вышла на широкую дорогу. Она посмотрела налево. Там стояло поместье Бертарелли, но возле него никого не было. Обычно над газоном трудилась пара псов. Мистер Бертарелли очень щепетильно относился к своему газону и вечно ругался из-за него на своих собак. Ей об этом Спотс рассказывал.

Айла посмотрела направо. В той стороне находилось поместье Олландов. Там жила Сара. Иногда Сара разговаривала с Айлой. Не очень часто и не очень много, но иногда. Однажды Сара дала ей печеньку. Это была очень вкусная печенька, с шоколадными крошками и вообще. На самом деле Сару звали "Серафина", но это имя длинное, так что она сказала, что Айла может звать её просто "Сара".

Сары здесь не было. Айла огляделась вокруг. Нигде никого не было. Куда же все подевались?

Это заставило Айлу остановиться и присесть на камень у дороги. Она провела пальцем по вделанным в камень крошечным самоцветам. Они красиво сверкали на солнце. Чем больше Айла думала обо всём этом, тем больше её удивляло, что она не боится. Если когда и было время, когда Непризраки могли наброситься на неё, то сейчас уж точно оно. Айла была одна-одинёшенька, но всё равно не чувствовала страха. Прямо ни капельки. Она была спокойна, как будто всё было совершенно нормально. Но так не могло быть.

Айла подняла взгляд и посмотрела на солнце. Она смотрела на него довольно долго. Папа говорил, что на Земле на солнце совсем нельзя было смотреть, потому что оно могло обжечь глаза. Но солнце в Эквестрии такого никогда не делало. На него можно было смотреть хоть целый день, и от этого ничего не сделается, хотя оно было очень яркое.

Утверждалось, что солнцем владела одна из принцесс. Её звали Селестия, и она была большая и высокая, и волосы у неё были сделаны из чего-то светящегося. Ещё она носила золотую корону, совсем как настоящая принцесса, но папа сказал, что она не может быть настоящей принцессой, потому что она пони. Только люди могут быть принцессами, а пони нет. Но Айла втайне не соглашалась. Айла много чего не говорила папе, потому что иначе он бы стал говорить и говорить без передышки. Если у неё есть корона и её зовут принцесса Селестия, значит она принцесса. Тут и думать нечего!

Иногда папа был совсем не такой умный, как он сам считал.

Другим детям довелось увидеть Селестию. Принцесса была их няней: она пела им, и рассказывала сказки, и заставляла чистить зубы. Айла ни разу не видела ни одну из принцесс, если не считать одного раза. Это было в тот день, когда все Семьи приходили к принцессам полечиться. Им всем надо было полечиться, чтобы попасть в Эквестрию. Вот когда Айла видела Селестию.

Лечиться было совсем не больно. Принцесса была высокая-превысокая и сидела на золотом троне. Она была такая принцесса! Принцесса улыбнулась ей, и Айла подумала, что она очень красивая, и захотела её обнять, но папа удержал её и велел стоять смирно.

У принцессы был рог, он начал светиться. Потом Айла тоже засветилась и даже ненадолго поднялась в воздух. Она как-будто немного уснула, плавая в воздухе, а потом очнулась, стоя на ногах, и всё уже было сделано. Айла помахала принцессе не прощанье, и они пошли на большой корабль.

Другим детям очень повезло. Принцесса была очень красивая и выглядела очень доброй. Айла завидовала им, что Селестия была их няней. Айла тогда ещё даже не родилась. Это просто нечестно!

Мама и папа решили завести Айлу сразу после того, как принцесса оставила всех детей и взрослых. Она была их няней полгода, а потом ушла. Папа сказал, что из-за Непризраков ему было так плохо, что он хотел себе маленькую девочку, чтобы ему стало легче. Но маме легче так и не стало.

Айла не могла вспомнить маму. Она видела её только на фото. Мама была очень красивая. Примерно через год после того, как Айла родилась, маме пришлось уйти. Папа сказал, что из-за Непризраков ей стало так грустно, что она просто не смогла остаться. Даже Айла ей не помогла. Мама становилась всё грустнее и грустнее и наконец совсем ушла.

Айла стала бояться, что папа тоже загрустит, но он сказал ей, что такого не случится. Он сильный, он всегда будет рядом. Но папа очень часто расстраивался, так что Айла боялась всё больше и больше, по крайней мере пока они не переехали в Эквестрию.

Эквестрия выглядела гораздо веселее того места, где они жили раньше. Тут было много весёлых пони. Айле очень понравились те несколько пони, которых она успела встретить, пока папа с другими взрослыми не запретили им приходить в гости. Но Спотс и Белолап много ей рассказывали про пони. Они были добрые. Белолап даже принёс ей однажды пару книжек с пони на картинках. Ему пришлось пронести книги тайком, спрятав их под всеми продуктами в тележке, но всё-таки он донёс книги до неё, и теперь у неё были свои собственные картинки с пони.

Однажды Айла показала свои книжки Саре, и та сказала, что хотела бы стать пони, как большинство людей. Айла тогда очень разволновалась и сказала Саре, что да, она тоже хочет стать пони! Было так удивительно найти ещё одного ребёнка, который хотел стать пони, как она! Айла стала ходить к Саре каждый день. Но потом Сара перестала с ней разговаривать. Она сказала, что Айла слишком много говорит о пони и что взрослые рассердятся. Так что Сара сказала ей, пожалуйста, не приходи больше.

От этого Айла очень расстроилась... пока... пока что? Айла снова увиделась с Сарой. Серафиной. Они снова встретились! Они вместе пошли в... поместье. Петра. Это было Петрино поместье. Петра пришла к ней вместе с Сарой и пригласила Айлу в своё поместье. Она пришла, потому что Сара вспомнила, о чём ей говорила Айла. Сара рассказала Петре, что Айла тоже хочет стать пони!

Айла встала и отправилась дальше. Вот куда, наверное, все подевались, решила она. Они в поместье у Петры. Петра, Серафина и... Оливер! Оливер была хорошая. Это была очень добрая девочка, которая выглядела как мальчик. Они с Оливер очень подружились, пока шли в лес. Какой лес? А, нет. Сначала была комната.

Это было как будто во сне. У Петры в комнате было много детей. И пони! Там была настоящая живая пони, и кролик, и...

— Привет, Айла! Куда ты идёшь?

— Я иду искать других детей. Они в доме у Петры!

Тут она остановилась и встала как вкопанная. Так значит здесь всё-таки кто-то был!

Айла обернулась на голос и застыла, широко раскрыв глаза. Это была принцесса Селестия! Она была большая-пребольшая. Даже больше, чем когда сидела на троне. У неё были красивые крылья, и корона, которая блестела на солнце. Айле пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть принцессе в лицо, и Селестия склонила к ней шею, чтобы ей было удобнее. У неё были такие большие глаза. Они были фиолетовые, и Айла видела в них себя.

— Айла, ты знаешь, где ты находишься? — спросила принцесса. И до чего же у неё был красивый голос.

— Я в Масаде. Только здесь никого нет!

Айла опустила взгляд и стала любоваться золотыми башмачками, которые принцесса носила на копытах. У неё ещё и золотое ожерелье было. В сказках принцессы всегда носили много золота. Настоящие принцессы, видимо, тоже.

— Нет, не совсем. Ты сейчас в чём-то вроде сна. На самом деле ты совсем не в Масаде. Это всего лишь воображаемая Масада.

Айла огляделась вокруг:

— Выглядит как настоящая.

— Это особый сон, Айла. Волшебный сон. В волшебных снах всё может казаться настоящим, как наяву.

Айла протянула руку, и принцесса позволила Айле потрогать её мордочку. Айла немного погладила мордочку принцессы. Она была такая тёплая и мягкая.

— Вы тоже как настоящая, — наконец сказала она.

— Я и есть настоящая. Я настоящая, и ты настоящая, а всё остальное — сон.

— О...

Айла села на траву и поводила по ней руками. На ощупь трава была как настоящая. Всё было как настоящее. Здоровская это штука — волшебные сны.

— А я могу здесь полетать? — спрсила она. Ей однажды приснился сон, в котором она летала по Масаде. Это был очень хороший сон.

— Если станешь пегаской, то сможешь летать. — Принцесса аккуратно опустилась на траву перед Айлой. — Ты бы хотела стать пегаской?

Айла широко улыбнулась.

— Вы можете сделать меня пони? Я хочу быть пони в этом сне. Хочу быть пони и летать!

Айла очень обрадовалась. Этот сон становился самым лучшим на свете!

— Я могу сделать даже лучше, Айла. Я могу сделать тебя пони на самом деле, а не только во сне. Ты хочешь быть моей маленькой пони по-настоящему?

Как только принцесса закончила говорить, к Айле вернулись новые воспоминания. Побег. Лес. Что-то очень-очень страшное. Страшнее, чем все Непризраки вместе взятые. И... Оливер. Что-то плохое с Оливер. И холодно. Очень холодно.

— Что-то случилось. — Айла попыталась вспомнить что-нибудь ещё, но это было слишком страшно. Её разум отказывался вспоминать, сколько бы она ни старалась. Но там было что-то плохое. Что-то очень-очень плохое. И Оливер пыталась как-то её спасти. Оливер! — Принцесса, вы можете сделать и Оливер тоже пони? Оливер в беде. Я не помню почему, но она в беде. Вы можете сделать нас обеих пони?

— Могу. Я могу сделать тебя пони прямо сейчас. Ты проснёшься в моём замке среди друзей.

Айла начала вспоминать ещё. Петра, Плантаня и Крем. Серафина и Мило. И этот злюка Эшер. Вот зачем они сбежали. Чтобы стать пони! Вот оно! Должно быть, они справились. Ну, не считая страшной штуки.

— Да, пожалуйста. Вы не могли бы сделать меня пони, которая может летать?

Принцесса засмеялась.

— Да, я могу сделать тебя пегаской. И когда-нибудь ты сможешь летать, потому что у тебя будут крылья. Только тебе надо будет ходить в школу, чтобы научиться ими пользоваться.

Айла ненадолго задумалась.

— Это ничего. Я всегда хотела ходить в школу.

Заниматься с личными учителями ей никогда особо не нравилось. Айла видела старые фильмы про детей, которые ходят в школу, и ей казалось, что это должно быть очень весело: общаться с другими ребятами, играть с ними и вообще.

— А можно я навсегда останусь пони?

— Навсегда, на веки вечные. — Принцесса улыбнулась. Какая же она всё-таки была красивая.

— А Оливер? — Айле становилось всё тревожнее и тревожнее. Что-то было очень-очень не так. Что-то... она чувствовала это. Что-то нехорошее происходило прямо сейчас. — Что-то не так. Я чувствую. Что-то плохое случилось с Оливер!

Принцесса изумлённо подняла брови:

— Удивительно. У тебя с ней и правда очень крепкая связь. Быть может...

— Я хочу увидеть Оливер!

Что-то нехорошее происходило. Айла это чувствовала. Она не могла сказать точно, что это, но её подруга точно была в беде. У Айлы никогда не бывало много друзей. По крайней мере подолгу. А Оливер ей очень понравилась.

— Принцесса? Дайте мне увидеть Оливер!

Принцесса Селестия встала, высоко поднявшись над Айлой, сидевшей на траве.

— Айла, твоя подруга и правда в большой беде. И я думаю, ты действительно могла бы ей помочь. Ты согласна помочь мне спасти Оливер?

Ответ напрашивался сам собой:

— Да! Дайте мне увидеть Оливер!

— Сначала мне нужно, чтобы ты стала пони. Ты готова? Так ты сможешь лучше помочь своей подруге.

Айла встала на ноги и посмотрела принцессе прямо в глаза.

— Сделайте меня пони! Я хочу помочь Оливер!

Принцесса солнца кивнула с серьёзным выражением на мордочке.

— В душе ты уже одна из моих маленьких пони, Айла Драги. Добро пожаловать в табун.

Айла не поняла, как точно это произошло, просто в какой-то момент она обнаружила, что восхищённо разглядывает свои новые крылья. Она подняла левое переднее копыто и поводила им из стороны в сторону, прежде чем снова поставить на траву. Всё ощущалось совершенно нормальным, как будто так и должно было быть, только теперь она была пони. Айла помахала хвостом, чувствуя, как он бьёт по задним ногам. Она широко расправила крылья, а потом снова сложила их на боках. Ей захотелось побегать, пойти играть, полетать в небе... но затем она вспомнила:

— Нам нужно идти спасать Оливер, принцесса.

Селестия опустила голову и прикоснулась мордочкой к Айле.

— Ты у нас одна из особенных, верно?

Айла повертела головой, и её грива заколыхалась из стороны в сторону:

— Нет, я просто Айла.

Селестия засмеялась.

* * *

Дверь открывалась в большую тускло освещённую залу. Селестия пропустила вперёд свою новую маленькую подданную, и Айла, войдя, огляделась вокруг, благодаря своим новым понячьим глазам мгновенно адаптировавшись к полутьме. Зал представлял собой огромный полусферический купол, в центре которого стояло пустое кресло. Это была очень витиеватая и фантастически изобретательная интерпретация трона Людовика XIV, обитая ярко-красным бархатом. Кресло стояло на многоярусном каменном пьедестале и было обращено к гигантскому голографическому экрану, занимавшему почти половину поверхности купола.

Позади трона и пьедестала начинался амфитеатр, заваленный грудой частично сломанных театральных кресел. В задней части купол обрывался плоской стеной с прорезанным в ней окном, и из окна светили лучи трёх голопроекторов — красного, синего и зелёного.

На противоположной стороне зала, по другую сторону от голоэкрана, была ещё одна дверь, возле которой стояла принцесса Луна. Селестия поглядела на сестру и пожала ушами.

— Направь свой взор туда. — Тёмно-синее копыто указало на верхнюю левую часть груды кресел.

В самом углу, там где прямая, скрывавшая голопроекторы стена встречалась с куполом, затаилась баррикада из пластобетонных блоков. Они образовывали небольшую камеру с единственным окном, размерами не превышавшим величину одного блока. Это была крошечная крепость, наглухо замурованная без какого-либо намёка на дверь. Крохотная амбразура была направлена так, чтобы через неё можно было наблюдать за голоэкраном.

Айла подняла глаза на экран. На него непрерывно транслировался какой-то голофильм.

Фильм был снят от первого лица, как будто бы из глаз кого-то, двигающегося по большому дому. Ракурс постоянно менялся, иногда обращаясь на шагающие ноги, а иногда на руку, протянутую к ручке двери. Всё время камера как будто находилась на месте головы человека, идущего по своим делам.

Главный герой шёл по длинному коридору внутри большого дома. Это было не совсем ещё поместье, скорее что-то поменьше, всего с одним или парой слуг. На экране промелькнула горничная, высоко возвышавшаяся над героем. Она улыбнулась, когда протагонист фильма вслух заметил, как она красиво сегодня выглядит.

Лестница, ведущая наверх, заставила трёхмерную картину неприятно закачаться. Моментами можно было увидеть ногу на ступени или руку, держащуюся за перила. На вершине лестницы камера повернулась слева направо и наконец вошла в большую спальню. В этот момент можно было услышать, как протагонист тяжело дышит, как будто взволнованный от страха.

Камера миновала большую белую кровать с шёлковыми простынями, а затем и балкон, с которого открывался вид на старую Землю. Балкон был окружён сетчатым геодезическим куполом, состоящим из многоугольных стеклянных панелей, защищавших дом от окружающего смога. Камера быстро развернулась и остановилась на двойных дверях большого шкафа. Две маленькие ручонки вытянулись вперёд и потянули за золочёные ручки шкафа, осторожно открывая дверцы.

В шкафу, высоко над головой протагониста, висело огромное множество платьев, пальто и шёлковых сорочек. Внизу, когда камера наклонилась в эту сторону, обнаружилась коллекция изящных туфель, некоторые на высоком каблуке, другие с изумительными пряжками и другими украшениями.

Детские руки притянули шёлковую сорочку к экрану. Герой фильма зарылся лицом в невесомую ткань и глубоко засопел, очевидно, принюхиваясь к запаху духов, приставшему к материи.

Внезапно изображение дёрнулось, и камера устремилась в глубину шкафа, где под грудой туфель нашлась коробка, с которой маленькие пухлые ручонки с дрожью принялись снимать крышку. Внутри оказалась очень розовая, очень старомодная фланелевая ночнушка с длинными рукавами. Она, должно быть, не слишком часто видела свет, судя по тому, что хранилась на дне шкафа и была завалена сверху туфлями.

Камера повернулась и двинулась от шкафа прочь, время от времени опускаясь и показывая руки, державшие розовую ночнушку. Последовал водоворот мельтешащих изображений, когда ночнушка была торопливо накинута и надета через камеру на протагониста. Затем камера неуклюже опрокинулась и зашаталась, когда герой стал забираться на белоснежную постель.

Камера сфокусировалась на вытянутых перед ней руках, одетых в несоразмерные им рукава. Руки поворачивались то влево, то вправо, демонстрируя кружевную оторочку на концах рукавов. Камера наклонилась, показывая маленькие ножки, почти терявшиеся в длинной массе розовой ткани. Ножки запрыгали по кровати, заставляя ткань всплёскивать и развеваться, словно флаг.

Рука прижалась к экрану и утёрла его рукавом. На розовой ткани осталось несколько мокрых пятен — слёзы. В динамиках послышались тихие всхлипы.

— Оливер? Оливер! Я дома!

В следующий миг изображение на экране превратилось в дёрганный, хаотичный водоворот обрывков сцен и образов. Ночнушка была торопливо сброшена и засунута обратно в коробку на дне шкафа. Следом на крышку коробки отправилась груда туфель, затем шкаф и вовсе пропал из виду.

Внезапно камера развернулась и вновь показала шкаф. Две маленькие пухлые ручки метнулись в разные стороны и захлопнули дверцы шкафа — так тихо, как только возможно. Изображение вновь закружилось, и вот уже маленькие ручки расправляют покрывало на кровати, отчаянно стараясь убрать мельчайшие складки.

Пока камера рывками двигалась в сторону двери, в кадр на мгновенье попало зеркало в полный рост. В его отражении можно было безошибочно узнать пятилетнюю Оливер, ещё совсем маленькую. Это была Оливер задолго до того, как всплеск роста сделал её выше, чем бывшая намного старше неё Серафина.

Изображение на экране тряслось и шаталось от топота ног, сбегавших по слишком высоким для них ступеням. Где-то у подножья лестницы изображение вдруг опрокинулось, и всё вокруг камеры завертелось. В кадре то и дело мелькали руки и ноги, то беспомощно взмахивая в воздухе, то подминаясь под телом от сокрушительных ударов сначала о ступени, а затем и об пол.

Послышались крики, тяжкий стук приближающихся взрослых шагов.

— О господи! Оливер! Оливер! Ты цел? НЕТ! Не трогай его, Мари! Отойди назад, чёрт тебя побери!

Изображение на экране поплыло от застилавших его слёз. Одна рука прижимала к телу другую, изображение дёргалось из стороны в сторону и громкие душераздирающие крики разрывали воздух, вырываясь из груди ребёнка, из груди Оливер:

— Больно! Мамочка! Больно!

— Дай посмотрю. О господи, сломана. Мари! Вызывай медиков! Живо!

На экране появилось искажённое, подёрнутое слезами изображение лица. Это была женщина, мать Оливер, Офелия Закс.

— Олли... помощь уже идёт, мама здесь, мама рядом... что же ты носишься так по лестницам? Я же говорила тебе — никогда не бегай по лестницам! — Лицо нависло над камерой, послышались звуки поцелуев, направленных, видимо, в лоб. — Мальчишки есть мальчишки, что с них возьмёшь.

— Но я нет! — произнёс голос слабо, но с настойчивостью. — Я не мальчик!

— Шшш... шшш... — Женщина на экране стала заглядывать камере в объектив. — Ты что, головушкой ударился, сладкий? Конечно же ты мальчик. Мамин маленький мужчина. Всё будет хорошо.

Экран померк. Затем, несколько секунд спустя, он засветился снова и на нём возникло изображение коридора. Фильм начинался заново. Сколько же раз он уже повторялся здесь, снова, снова и снова?

— Когнакулум. — Селестия обвела взглядом полусферическое помещение. — Вместилище души. Трон сознания, вид на реальность, двери восприятия. И всё это в голове десятилетнего жеребёнка.

Принцесса была чем-то очень впечатлена, но Айла не могла понять чем.

— Твоя маленькая подруга очень умна, Айла.

— Где Оливер? — спросила та. Ей не нравился этот большой театр.

— Твоя подруга заключена в той крепости, мне мнится. Она взирает на свою жизнь как будто с дальнего берега, тогда как истинная её жизнь была у неё украдена негодной формой и невнемлющим ухом.

Луна начала осторожно карабкаться по груде театральных кресел, сваленных в задней половине в остальном почти пустого зала.

— Так тебе до жеребёнка не добраться, сестра. Её нельзя освободить просто убрав стены её темницы. Это её разум, и здесь она всюду и нигде. — Селестия обернулась к бархатному трону в центре зала. — Ну же, моя маленькая пони. Разве ты не помнишь, как я любила тебя, моя драгоценная Пиона?

В воздухе над бархатным троном возникла рябь, как будто марево, поднимающееся от раскалённой дороги. Рябь обрела цвет и форму, и вот уже в кресле сидела прозрачная фигура маленькой девочки. Она была как дух, как призрак, и Айла легко могла видеть сквозь неё бархат, на котором она сидела.

— Селестия?

Принцесса легла на широком круглом пьедестале подле кресла.

— Я здесь. Помнишь, как весело нам было вместе? Я рассказывала тебе истории и пела песни. Я говорила, что настанет день, когда мы снова встретимся. И вот он настал.

Призрак над креслом растворился почти совсем и послышался тихий голос:

— Вы не одна!

— Это моя сестра — Луна. Мы с ней всем делимся друг с другом. Помнишь, я рассказывала тебе о том, как сильно люблю её?

Принцесса пристально глядела на тусклый силуэт в кресле. Видение снова начало уплотняться, приобретая цвет и ясность.

— Луна. Я помню. Луна хорошая. Луна — ваша добрая сестра, которая вас любит. Вы сказали, я ей очень понравлюсь.

Селестия кивнула.

— Да, и она хотела с тобой познакомиться. Я рассказала ей о чудесной маленькой кобылке, которую повстречала, и как она понравилась мне. Всё хорошо, Пиона. Ты помнишь, что Луна — защитница всех маленьких жеребят? Я говорила тебе об этом. Она хранительница снов и защитница жеребят.

— Испания. — Призрак на троне стал ещё более различимым. — Когда мы с мамой жили в Испании. У моря. Вы пришли. Вы пришли и были со мной очень долго.

У призрачной девочки оказались длинные волнистые волосы, и она была одета в тонкое вышивное платье в тюдоровском стиле. Она выглядела как девочка из времён рыцарей и замков.

— Правильно. Ты вспоминаешь. Нам так весело было вместе, правда?

Девочка посмотрела на улыбку Селестии и улыбнулась в ответ, став почти непрозрачной. Сквозь неё теперь трудно было что-либо различить.

— Вы Селестия! — промолвил призрак, как будто приходя в себя от забвения. — О... Селестия!

Хрупкая девочка соскочила с трона, вмиг оказавшись возле Селестии, и крепко обняла принцессу солнца за шею.

— Селестия! — сказала она, заливая белоснежную шёрстку слезами и зарываясь в неё маленькими пальчиками, как будто цепляясь за спасительный плот среди бушующего океана.

— Маленькая Пиона. Я так скучала по тебе. — Селестия прижала голову к плечу хрупкой девочки, не имея возможности как следует приласкать её из-за крепких объятий.

Спустя какое-то время, Пиона утёрла слёзы и подняла глаза. Робко подняв руку, она помахала пальчиками правительнице ночи.

— Привет... Луна!

Луна улыбнулась и отвесила короткий понячий поклон.

— Мы рады нашему знакомству, дражайшая подруга нашей сестры, — объявила она, а затем простёрла копыто в сторону: — Внемли же, ибо ещё одна добрая подруга пришла сегодня к тебе. Юная Айла желает принести тебе привет, бьюсь об заклад.

Айла обошла Селестию, осторожно переступая своими новыми копытцами, и показалась из-за принцессы. Она поначалу испугалась, когда увидела призрака в кресле, но теперь призрак был совсем не призрачным.

— Это ты, Оливер?

Маленькая девочка в тюдоровском платье в ужасе отпрянула от Селестии. Лицо её исказилось от стыда и страха. Спотыкаясь, она подбежала к трону и торопливо вскарабкалась на него. Убегая, она вновь начала развоплощаться, становясь всё более и более прозрачной.

— Стой! Пожалуйста, постой! — Айла выскочила вперёд, совсем уже позабыв обо всяких призраках. Теперь она не сомневалась, что маленькая девочка перед ней и была Оливер. — Всё в порядке! Ты мне и такой нравишься! Даже больше нравишься!

Айла остановилась на некотором расстоянии от богато украшенного трона. Смутный силуэт в кресле повернулся и сел ровно, понемногу возвращая себе цвет.

— Правда?

— Правда, Оливер. Тебе так намного лучше, — сказала Айла, а когда призрак, всё ещё сомневаясь, не ответил, добавила: — Честно-честно! Ты очень красивая, и я думаю, что тебе так намного больше идёт!

Фигура призрака вновь стала почти непрозрачной.

— Меня... зовут... Пиона. Это имя цветка, — едва прошептала она, готовая к новой неприязни, готовая вновь пуститься в бегство.

— Пиона. Хорошо. — Айла кивнула с очень серьёзным видом. — Ты всё ещё хочешь со мной дружить?

Призрак в кресле окончательно приобрёл телесность.

— Конечно хочу!

— Селестия сказала, что ты в опасности. — Айла не понимала, что это было за место в котором они оказались, и оно ей ничуть не нравилось. Здесь пахло болью и страхом. — Я пришла тебя спасать. И они со мной!

Две венценосные сестры переглянулись, но решили воздержаться от смешков.

— У меня всё... нормально, — сказала Пиона, торопливо расправив платье на коленях. Голос её звучал совсем не нормально.

— Принцессы пришли сделать нас пони, Пиона. Помнишь, мы для этого убежали?

Пиона вздрогнула, как будто внезапно что-то заново осознала.

— Ты... выглядишь очень здорово, Айла. Как пони, то есть. Я как только тебя увидела, сразу же поняла, что это ты. Из тебя вышла замечательная пони.

Айла непроизвольно завиляла хвостом.

— И это очень весело. Смотри, у меня и крылья есть. — Айла широко расправила крылья, демонстрируя их подруги, затем снова сложила. — Когда-нибудь я буду летать!

— Из тебя получилась очень классная пони, — сказала Пиона, но вид у неё при этом был очень грустный.

— Вот почему мы пришли сюда, Пиона. Ты сильно пострадала, спасая свою подругу. Я вижу, ты уже вспомнила это. Я могу помочь, превратив тебя в пони, так же как твою подругу Айлу. Ты хочешь этого, Пиона? — Селестия начала подниматься на ноги, готовясь к действию.

— Я... не могу.

В следующую секунду Пиона растворилась в воздухе, и кресло вновь оказалось пустым.

## Глава шестнадцатая: Шесть новых утр — Призраки и цветы — Часть вторая

Морнинг Стар нехотя оставила Иссопию Гарден и вернулась к своим друзьям.

— Как она? — спросила Кримсон, стараясь не слишком пристально смотреть на взволнованную нервную пегаску.

— Хочет побыть одна. Я думала, может быть, она охотнее поговорит с жеребёнком, понимаешь? — вздохнула Морнинг.

Синден пнул одним копытом об другое.

— Ага, моя мама и Свифтин папа уже сдались. И, по-моему, мама Крим с Плантаней её как-то нервирует. И папы Морнинг тоже.

— Я думаю, её беспокоит возможность усыновления. Мне кажется, Иссопия беспокоится, что Оливер может почему-либо не захотеть остаться с ней. Примерно так же, как боялась твоя мама. — Кримсон оглянулась с Синдена на его мать. Перидот оживлённо общалась с остальными родителями — Хвиннемом, Виндширом, Спиндрифтом и её собственной мамой Бананой. Все родители стояли вместе, за исключением одного. Иссопия Гарден стояла обособленно от всех, ближе к Комнате Ожидания, и смотрела куда-то в пространство.

Иссопия начинала этот день в приподнятом расположении духа. Она принесла с собой очень милые розовые перемётные сумки на жеребёнка, очень милую бело-розовую шляпку, а также очаровательную плюшевую куклу алмазного пса. На шею игрушечного пса был повязан розовый бантик. Оливер обожала личного дворецкого семьи Закс. Иссопия сделала всё, что только могла, чтобы показать своей дочери, что она любимый и желанный ребёнок.

Но что-то было не так.

Процесс возрождения продолжался уже больше часа. Обе принцессы казались вовлечёнными в какое-то отчаянное противоборство. Ленты чародейных сил, струившиеся от пары диархов, яростно извивались, свиваясь замысловатыми узорами вокруг статуй Оливер и Айлы. Лайм Щербет, старшая королевская горничная, казалась довольно обеспокоенной, когда заглянула их проведать и поглядеть на новых пони. Процесс ещё никогда не занимал так много времени. Лайм заверила всехпони, что, что бы там ни случилось, принцессы обязательно с этим разберутся, и всё будет хорошо, но...

Что-то явно было не так.

— Вот бы мы могли ей чем-нибудь помочь, — сказал Свифтвинд, низко прижав уши, и поглядел в сторону мамы Оливер — Иссопии. Она и сама теперь стояла как статуя, неотрывно глядя на стену, но даже этим она никак не смогла бы скрыть, что чувствует на самом деле. Ушки пегаски были крепко прижаты к голове, а её крылья непрестанно дёргались, как будто не могли найти себе удобного места.

Свифтвинд отвёл от неё взгляд и тут же заметил приближавшуюся к ним мать Кримсон и Плантани:

— Иссопия. Знаю. У меня уже сердце разрывается, но она просто не желает ни с кем говорить. — Банана Эйкерс склонила голову и приласкала обеих своих дочек мордочкой. Кримсон и Плантаня прильнули к ней головами, а затем и вовсе прижались к ней с обоих боков. Всепони чувствовали себя неспокойно от непонимания, что же на самом деле тут происходит.

— Мисс Эйкерс? От отца Айлы ничего не было слышно? — спросила Морнинг и поглядела на мерцающий свет, исходящий из Комнаты Ожидания. Никто из них уже не осмеливался даже подходить близко к двери.

Банана прижалась по-очереди к обеим своим дочкам и подняла голову:

— Нет, милая. Мне очень жаль. Отец Айлы совершенно отказывается идти на контакт. Я просто ни капли не понимаю этих человеков!

Банана Эйкерс мягко топнула копытом. Все говорили на пониженных тонах и старались производить как можно меньше шума, боясь помешать работе принцесс.

— Луиджи Драги всегда был гордым и упрямым человеком. — Перидот Кабошон склонилась над своим сыном, Синденом, и лизнула его в макушку, пытаясь пригладить непослушно торчащую прядь. — Но даже я удивлена. После стольких лет сердце Драги ни капли не смягчилось.

Остальные взрослые вскоре подошли вслед за Бананой и Перидот, образовав одну большую группу родителей и жеребят.

— Как долго они уже там?

Хвиннем остановился и расставил ноги пошире, чтобы не упасть, когда его сын Свифтвинд прижался к нему изо всех сил. С тех пор, как они стали пони, никто из прежних человеческих детей не изменился больше, чем Свифтвинд. Как Эшер, он был вечно грубым и сердитым. Как единорог, Свифтвинд оказался исключительно чутким и ласковым. Он обожал своего отца.

— А-а, давайте-ка посмотрим... — Спиндрифт вытянул часы на цепочке из кармана своего твидового пиджака. — Фейфяф офоло... фтоп, йа фаф не вифу...

— Давай помогу, любимый. — Виндшир забрал часы изо рта своего мужа с едва уловимым намёком на поцелуй и поднял их в зубах, чтобы тот мог лучше видеть.

Спиндрифт погладил мордочкой их дочь, Морнинг Стар, прижавшуюся к нему, и поглядел на часы у Виндшира в зубах.

— Мамочки родные. Прошло уже почти полтора часа.

— Я боюсь! — сказала Морнинг и зарылась мордочкой в его твидовый пиджак.

Виндшир аккуратно опустил часы обратно в карман своего супруга и присоединился к их семейным объятиям.

— Не волнуйся, Стар, принцессы они... в общем, они принцессы. Уверен, что бы ни случилось, всё будет хорошо.

Кримсон Бьюти подняла мордочку от тёплой и мягкой каштановой шёрстки своей матери и попыталась улыбнуться сестре, чтобы приободрить её, но взгляд Плантани был направлен совсем не на неё, а дальше по коридору. Кримсон проследила за ним, как сделали и остальные сгрудившиеся вместе пони.

Иссопия Гарден тихо плакала.

Она ни на миллиметр не сдвинулась с того места, где всё это время простояла. Подле неё на блестящем мраморе лежали подарки для её будущей дочери. Слеза скатилась по щеке пегаски и разбилась о каменный пол.

Вся группа начала медленно двигаться в сторону Иссопии, не в силах больше оставаться в стороне.

В этот самый момент Иссопия Гарден окуталась на мгновение золотистым светом, а следом рухнула на пол, как будто марионетка, у которой подрезали сразу все ниточки. Язык вывалился из её приоткрытой мордочки на мраморный пол, а глаза остались открытыми и смотрели в пустоту.

В следующий миг Виндшир и Спиндрифт оказались рядом.

— Она не дышит! Спин! Зови единорога, живо!

Перидот Кабошон выдвинулась вперёд и встала над телом Иссопии:

— Расступитесь все! Я единорог!

— Она знает, что делает. Она медицинские приборы разрабатывает. — Хвиннем начал оттеснять толпу оторопевших пони назад, чтобы расчистить место.

Перидот закрыла глаза и сосредоточилась. Её рог засиял, такое же сияние эхом отозвалось на распростёртом на полу теле матери Оливер. Нимб телекинетического сияния пробежал по фигуре Иссопии Гарден, лишь на мгновение задержавшись, чтобы закрыть её глаза и уложить обратно в рот сохнущий язык. Затем Перидот погасила поле и открыла глаза.

— Хвин, Шир, Спин? Уведите отсюда жеребят. Ведите их в ту галерею на другой стороне Комнаты Ожидания. Живо! — Глаза Перидот сверкнули, и три жеребца поспешили увести всхлипывающих пони от места происшествия. — Эйкерс?

Банана Эйкерс тут же оказалась по другую сторону от тела Иссопии, немного дрожа.

— Она?..

— Более чем. Внутри нет даже следов её чаротронного дополнения. Она... ушла. Я не могу найти ни одного разумного объяснения. Её сердце в порядке. Лёгкие в порядке. Не видно ни тромбов, ни чего-то ещё. Никакой причины. Она просто ушла... и всё.

Перидот начинала терять свою научную беспристрастность. За последний год она довольно близко познакомилась с Иссопией. Они начали регулярно встречаться за обедом. Перидот даже помогала ей выбирать перемётные сумочки для Оливер.

Слеза скатилась по мордочке кобылке, вопреки всем её стараниям оставаться профессиональным медицинским единорогом, работающим на месте происшествия.

— Ох... Луна милостивая...

Банана Эйкерс обошла тело и обняла Перидот шеей.

* * *

Зал был большим и круглым, словно огромный купол, около трёх четвертей шара. В тусклом свете сложно было разобрать, из чего он сделан, но это было похоже на какой-то тёмно-серый кристалл.

Почти весь пол занимал обширный круглый пьедестал, состоявший из множества концентрических ступеней. В центре, на верхней площадке пьедестала, стояло очень искусно сделанное кресло, почти трон. Кресло было обращено к необъятному голографическому экрану, занимавшему почти половину купола, через который можно было наблюдать виды ушедшей Земли. Изображение на экране было странным, как будто снятым от первого лица, глазами ребёнка. Маленькая ручка взялась за балюстраду и в кадре показались маленькие ножки, ступающие по лестнице.

Вся задняя часть купола была завалена кучей мусора. Нет... не мусора, кресел. Огромной грудой театральных кресел, сваленных у плоской стены. Небольшое окно в той же стене пропускало три разноцветных луча голопроектора. В углу, там где стена встречалась с изогнутой поверхностью купола, стояла крохотная пластобетонная крепость без дверей и почти без окон, если не считать единственную узкую амбразуру. Она напоминала какую-то древнюю одиночную темницу из жестокого и кровавого прошлого Земли.

Иссопия Гарден недоумённо моргнула. Всё это было как-то странно. Секунду назад она стояла и плакала в коридоре перед входом в Комнату Ожидания... её жеребёнок к тому моменту давно уже должен был быть жив — спасён принцессами, но что-то явно пошло не так. Она ждала уже больше часа. Она боялась, что её малышка Оливер не захочет предпочесть жизнь. И вдруг, пока она была погружена в свои мысли, она почувствовала, что падает куда-то, а после... оказалась здесь.

Где бы это здесь ни находилось.

— Мы просим у тебя прощения, добрая эквестрийская кобылица, за столь бесцеремонное развоплощение! Но милый отпрыск твой колеблется в сей самый час над краем жестокого забвенья, и мы были вынуждены воззвать к твоей наипотребнейшей подмоге.

Иссопия обернулась на голос, и её взгляд упёрся в лицо принцессы Луны, властительницы ночи. В тот же миг ноги её сами собой согнулись в понячьем поклоне, поражённые королевским присутствием.

— Принцесса! Я не понимаю... Как я здесь очутилась? Что это за... стоп! Вы сказали, что мой отпрыск в какой-то опасности? Оливер? Оливер грозит опасность?

— Твоя маленькая кобылка зовёт себя Пионой, Иссопия. И она действительно пребывает в ужаснейшей опасности, — сказала словно бы непойми откуда взявшаяся Селестия. Её развевающаяся грива освещала всё мягким светом. — Я знаю, всё это очень странно и очень непросто для тебя, но мы призвали тебя сюда специально, чтобы попытаться спасти твою дочь.

Только сейчас Иссопия заметила, что кроме принцесс в комнате присутствует ещё одна пони — маленькая белоснежная пегасочка с белой шёрсткой и такой же белой гривой.

— П-Пиона? — сказала Иссопия, делая шаг навстречу дочери.

— Нет, я Айла! Ух ты! А вы пони! — удивилась малышка. Она ожидала, что мать Пионы появится в человеческом обличьи.

— Айла? А... да. Я стала пони заранее, чтобы приготовить дом к приходу Оливер, когда она... когда... Пиона...

Иссопия тряхнула головой, пытаясь прояснить мысли.

— ...когда моя Пиона вернётся назад. Я хотела, чтобы у неё был настоящий понячий дом, когда...

Иссопия начала приходить в себя, она уже чувствовала себя не такой дезориентированной. Пегаска внимательно пригляделась к маленькой Айле-пегасочке, затем посмотрела на двух принцесс. Потом огляделась вокруг ещё немного. Никаких других пони... или, если уж на то пошло, человеческих детей... в комнате не было.

— Где Оливер... я имею в виду, Пиона? Что происходит?

Иссопия чувствовала себя сбитой с толку и обеспокоенной за своего ребёнка. Она понятия не имела, что здесь происходит, но одну вещь она поняла чётко: её жеребёнку грозила какая-то опасность. Пиона, по-видимому, пропала, потому что её нигде не было видно, и это ещё больше сбивало её с толку и расстраивало.

Селестия склонилась, заглядывая Иссопии в глаза.

— Это место, где мы находимся, есть воплощение разума твоей дочери, трон её сознания. Буквальный трон. — Селестия кивнула на изысканное кресло на пьедестале. — Сейчас здесь царит такой беспорядок...

Принцесса обвела копытом груду кресел и маленькую камеру из пластобетонных блоков.

— ...потому что твой ребёнок испытывает глубокое смятение. Она боится, Иссопия. Она объята стыдом и страхом.

Иссопия обвела взглядом интерьер странного купола, пытаясь уразуметь, что здесь к чему.

— Стыдом? Страхом? Но почему? Я ведь люблю её! Люблю и принимаю такой, какая она есть! Я купила ей такие хорошие перемётные сумочки и даже выкрасила её комнату в розовый цвет... вы знаете, это ведь её любимый, и...

— В твоей преданности маленькой Пионе я не сомневаюсь. Однако сама она, по-видимому... не настолько в этом убеждена. Я полагаю, она больше смерти боится, что никогда не будет по-настоящему желанной и любимой. Как я понимаю, это считалось большой проблемой в вашем мире, и те, кто родился с редкими осложнениями, касающимися пола, часто подвергались осуждению.

Иссопия отпрянула от принцессы, широко раскрыв рот.

— Я бы никогда... Я никогда не выражала Оливер ничего, кроме поддержки... Пионе! Для меня никогда не было важно, кем она является или не является, лишь бы она была счастлива!

Селестия подняла голову и посмотрела на широкий экран, занимавший добрую половину купола. Иссопия последовала её примеру.

На экране появилось лицо. Это было человеческое лицо, которое когда-то носила она сама. Теперь же оно казалось ей каким-то странным, почти нереальным. Её человеческие губы поцеловали что-то над экраном, прежде чем глаза вновь заглянули в объектив.

— Мальчишки есть мальчишки, что с них возьмёшь.

Иссопия вздрогнула от звука своего прежнего человеческого голоса.

— Но я нет! — сказал голос слабо, но с твёрдостью. — Я не мальчик!

Это был голос Оливера, когда он был совсем маленьким. Голос Пионы.

— Шшш... шшш... — Теперь Иссопия видела своё человеческое лицо ещё ближе. Женщина на экране как будто разглядывала объектив. — Ты что, головушкой ударился, сладкий? Конечно же ты мальчик. Мамин маленький мужчина. Всё будет хорошо.

Экран внезапно померк. Затем, несколько секунд спустя, он зажёгся снова. Теперь фильм следил за движением главного героя в виде от первого лица. Иссопия тут же узнала место действия — это был их дом в Испании, в котором они жили с... с Пионой... много лет назад. Пионе тогда было около пяти лет.

— Этот сюжет повторяется здесь снова, снова и снова. Пиона поднимается в твою спальню, очевидно, пытаясь проявить какой-то аспект человеческой женственности, чтобы себя утешить. Она плачет, потом бежит по лестнице, услышав твой голос, падает и калечит себя, а затем происходит разговор, который ты только что слышала.

Иссопия почувствовала, как кто-то дотронулся до её лица, и лишь затем поняла, что по щекам у неё текут слёзы. Рядом стояла принцесса Луна. Тем временем, Селестия продолжала.

— Жеребята очень чувствительны и подмечают каждую мельчайшую деталь, потому что жизнь ещё нова для них. Любое даже самое небрежно брошенное слово может иметь величайший эффект. Пока жеребёнок растёт, он постоянно испытывает влияние всего, что его окружает, непрестанно пытаясь заслужить одобрение близких.

Селестия смолкла и на секунду тоже утешительно прижалась к Иссопии мордочкой.

— Я знаю, ты не хотела причинить своими словами никакого вреда, и всё же Пиона уцепилась за это единственное событие как за символ того, что одна из моих посланниц назвала "культурой унижения и насмехательства над любым отклонением от совершенно выдуманной нормы." Как я поняла, твоя дочь испытывала постоянные нападки на своё истинное "я" и свою самооценку со стороны культуры, в которой вы обе жили. Единственное, что она понимает, это то, что ей очень страшно быть отвергнутой и что она стыдится даже просто существовать.

Иссопия упала на колени и заплакала.

— Что же мне делать? Скажите, что мне делать!

Её всхлипы превратились в завывания, когда вся серьёзность ситуации обрушилась на маленькую пони. Её дочка погибала в реальном мире, и причина этого была в том, что она оставила всякую надежду на любовь.

Иссопия плакала, и её истошные рыдания разносились под сводом купола. Айла попыталась побежать к ней, чтобы утешить, но принцесса Луна удержала пегасочку серебристым свечением своего рога. Затем Селестия и Луна отступили в тень под голографическим экраном, забрав её с собой.

— Мамочка? — прозвучал слабый голос. Он шёл откуда-то от трона, из центра купола.

— Пиона? — выкрикнула Иссопия, оставшаяся на ступенях одна. Слёзы пегаски усилились от жутковатого ощущения, будто она разговаривает с призраком уже умершей дочери.

— Мамочка! Пожалуйста, не плачь! Почему ты плачешь?

В кресле начала проявляться расплывчатая фигура.

Иссопия ничего не могла различить от застилавших глаза слёз. Почему принцессы не говорят ей, что надо делать? Куда они обе пропали? Иссопия всхлипывала всё сильнее, задыхаясь от собственных рыданий.

— Мамочка! Не надо плакать! — Тень в кресле моментально обрела цвет и форму. Маленькая человеческая девочка бросилась к плачущей пегаске и обняла её руками. — Прости меня! Прости! Это ведь из-за меня, да? Ты плачешь из-за меня! Прости меня, мамочка, и пожалуйста, не плачь, не плачь, я буду хорошим, обещаю, я обещаю, я буду хорошим, только пожалуйста, не плачь...

Иссопия прижала свою дочь к груди, ещё сильнее всхлипывая от ощущения тепла, от прикосновения, от осознания, что её ребёнок наконец-то с ней рядом.

— Пиона! Нет... это ты меня прости. Это я должна перед тобой извиняться, Пиона... Я хочу, чтобы ты вернулась домой. Я хочу, чтобы мы прямо сейчас вернулись домой вместе!

Маленькая девочка стиснула пегаску её ещё крепче.

— Прости меня, прости... Я буду кем захочешь, только не плачь больше, пожалуйста, не надо!

Контуры девочки заколыхались, начали меняться, цвета стали блекнуть, тюдоровское платье превратилось в серый костюм. Тело начало раздаваться вширь, теряя свою деликатность.

— Пожалуйста, не плачь. Прости меня, пожалуйста...

Эта перемена испугала Иссопию, она чуть дёрнулась, отстраняясь от ребёнка, и положила копыта ей на плечи.

— Нет! Перестань!

— Мамочка? — Текучая, переменчивая фигура застыла на полпути между двумя формами.

— Пиона... Я просто хочу, чтобы ты была счастлива! — Иссопия всхлипнула, из её глаз всё ещё текли слёзы. — Если ты хочешь быть моей маленькой кобылкой, то будь ей. Не надо пытаться быть кем-то просто потому что... потому что ты считаешь, что этим мне угодишь. Меня это ничуть не порадует, Пиона. Я просто хочу, чтобы ты была собой, кем бы ты ни хотела быть...

Преображающийся ребёнок начал медленно возвращаться к своему женскому обличью.

— Но... но ты сказала... и все дети... и мистер Астор и "эти проклятые пидарасы"... и то, что случилось с племянником миссис Вальтонс...

— Шшш... шшш... это всё в прошлом. Это всё было на Земле, а Земли больше нет. — Иссопия медленно провела сгибом копыта по руке своей человеческой дочери. — Просто забудь это всё. Я хочу, чтобы ты была той, кем хочешь быть. Принцесса говорит, тебя теперь зовут Пиона. Это правда?

Фигура в объятиях Иссопии вздрогнула и опустила нечётко очерченную голову.

— Да, — едва слышно прозвучал ответ.

Иссопия улыбнулась сквозь слёзы.

— Это очень красивое имя. Мне оно очень нравится.

На размытом лице начали проявляться чёткие контуры улыбки.

— Правда?

— Правда-правда. Если бы у меня родилась маленькая кобылка, я бы назвала её Пионой, я бы взяла её к себе домой и гордилась бы ею каждый день. Я очень скучаю по своей маленькой Пионе. Хочешь пойти со мной и быть моей маленькой милой Пионой?

Маленькая девочка в тюдоровском платье зарылась в объятия матери, и слёзы наконец покатились из её глаз, без стыда и стеснения выплакивая годы тихого невысказанного страдания.

— Ты пойдёшь со мной вместе домой? Ты будешь моей маленькой кобылкой? — Иссопия обхватила свою дочь крыльями, обнимая её всем, кроме задних ног.

— Я... — голос всё ещё прерывался от слёз, — я... правда могу быть девочкой?

— Девочкой-пони, но да. Да, моя маленькая Пиона. Идём со мной, будь моей маленькой девочкой.

Внезапно Пиона дёрнулась, вырываясь из материнских объятий, и поднялась на ноги, глядя Иссопии в глаза.

— Другие дети! И другие пони тоже! Они все меня возненавидят! Они будут обижать меня!

Пиона стала немного прозрачнее, и Иссопия почувствовала, как дочь опять ускользает от неё.

— Нет! Это неправда! — Айла вырвалась из слабеющей хватки Луны и поскакала вперёд. Всего в три прыжка она достигла вершины пьедестала и, не успев затормозить, врезалась в Иссопию и Пиону, сбивая их с ног. Мать, дочь и маленькая пегасочка смешались в одну сплошную кучу рук, ног и копыт.

— Ты мне такой даже больше нравишься! Я уже говорила! И я не лгу! Я говорила, что ты красивая и вообще!

Потребовалось немало времени, чтобы им всем распутаться. Но Айла всё ещё выглядела сердитой.

— Послушай меня, Пиона! Если хоть понибудь попробует сказать тебе что-то плохое... получит у меня по самые помидоры!

Всё это звучало настолько абсурдно, что Иссопия просто расхохоталась. Пиона, видя, что её мать больше не плачет, тоже начала смеяться.

— Самое что?

— Помидоры. Я это где-то слышала. Не знаю, что это, но они у меня получат! — Айла наконец сумела подняться и встала, широко расставив копыта и выпятив грудь, как будто была готова к любому испытанию. — К тому же, это Эквестрия, Пиона. Никто тебе здесь ничего плохого не скажет, потому что пони так не делают.

— Это правда, моя маленькая Пиона. — Все трое обернулись и увидели, что над ними стоят Селестия и Луна. — Все эти вещи, которых ты боялась на Земле, здесь не существуют. Если бы ко мне пришёл жеребец и сказал, что предпочёл бы стать кобылкой, или кобылка сказала бы, что хочет быть жеребчиком, я и моя сестра с радостью бы их превратили, и всепони были бы только рады их счастью. Тебе не нужно ничего опасаться, Пиона, обещаю.

Принцесса ночи сделала шаг вперёд.

— Здесь тебя ждёт лишь жизнь в любви и попечении друзей и близких, юная кобылка, и тебе нет нужды бояться ни единого пони в целой Эквестрии. Знай, что жизнь твоя как жеребёнка и кобылицы будет ничем не хуже жизни любой другой пони — в этом мы даём тебе своё королевское обещание. Так дай и ты ответный нам завет — жить как одна из возлюбленных наших подданных!

Пиона перевела взгляд с Луны на свою мать, затем на Айлу, на Селестию и потом опять на Луну:

— Можно я буду пегаской, как мама?

Луна кивнула.

— Можно я буду розовой?

Луна слегка закатила глаза, но кивнула снова.

— С такими мягкими розовыми волосами, и розовыми глазами, и розовыми крыльями, и такая же красивая, как Айла?

Селестия украдкой улыбнулась, глядя на сдержанное выражение сестры.

— Воистину, маленькая кобылка, коль розовой ты хочешь быть, то мы даём тебе зарок, что розовой ты станешь. В розовости своей можешь более не сомневаться!

— Хорошо, — сказала Пиона и, повернувшись к матери, укрылась в её объятьях.

* * *

Пиона сидела за большим столом, с аппетитом уплетая клеверный пудинг. Она уже попробовала много блюд, и все они оказались очень вкусными и очень сытными. У неё в животе уже почти не осталось места, но Кримсон сказала, что клеверный пудинг слишком хорош, чтобы его не попробовать. Поев немного, Пиона пожалела, что съела столько торта с лепестками роз.

Она и правда стала розовой. Её шёрстка была нежнейшего переливающегося розового оттенка. Грива и хвост были гораздо более светлые, почти молочной, жемчужной белизны. Глаза же были огненно-розовыми, яркими и сверкающими, словно драгоценные камни. Некоторое время Пиона просто разглядывала себя в зеркале, то открывая, то закрывая крылья и смеясь, пока мама с Айлой не сказали ей, что пора садиться за стол. Старшая королевская горничная, мисс Лайм, распорядилась насчёт еды для всехпони, и лишь тогда Пиона осознала, насколько же сильно она проголодалась. Страшный день подходил к концу. Все пони наконец-то успокоились, так что ничто не мешало им радоваться еде и общению друг с другом.

Ещё какой-то час назад атмосфера в комнате была совсем не такая радостная. Когда две принцессы наконец появились в галерее, все посмотрели на них широко раскрытыми глазами, опасаясь самого худшего. Но потом из дверей показалась Айла, и всепони воспряли духом. Потребовалось немного уговоров, но затем и Пиона наконец-то вышла из Комнаты Ожидания, и тогда все взрослые и жеребята обступили её со всех сторон, ликуя и плача от радости. Всё-таки оба ребёнка были спасены!

Поначалу Пиона вела себя робко и неуверенно, но вскоре, услышав достаточно охов и ахов от собравшихся, она уже весело цокала по комнате, радостно хлопая крыльями и радуясь тому, что живёт. Неодолимый, чуть было не ставший фатальным стыд, который терзал бывшего человеческого ребёнка всю её жизнь, был побеждён, пожалуй, самым могущественным в Эквестрии волшебством. И было это не колдовство, не магия, а чистая и всепоглощающая сила полного и безусловного принятия. Ни монстр стыда, ни призрак страха не могли противостоять столь искренней добросердечности. Страх, скорбь и тревога, до этого царившие в комнате, обернулись всеобщей радостью.

Радость сменилась шоком и удивлением, когда вслед за Пионой из Комнаты Ожидания вышла Иссопия — все уже считали её безвременно усопшей! Селестия терпеливо объяснила, что да, Иссопия была мертва, но очень недолго и совсем чуть-чуть. Разумеется, здесь не было ничего непоправимого. Присутствие Иссопии, точнее, её духа, требовалось... в другом месте... чтобы помочь спасти её дочь. Селестия всё это время держала её... призрак... под контролем, поэтому не было никакой опасности, что Иссопию увлекут какие-то другие потусторонние дали. Принцесса извинилась перед всеми за неудобства, у неё просто не было времени объяснять.

Мало кто мало что понял из этого путанного объяснения, но это было и не страшно. Всепони просто радовались, что Иссопия оказалась жива и всё снова было нормально.

Вскоре после этого Селестия и Луна удалились, оставив всех на попечении Лайм Щербет с её подчинёнными. В мгновение ока встреча друзей превратилась в банкет с едой, которую привезли на сервировочных тележках с королевской кухни. Лайм уже привыкла к трансформациям и хорошо знала, что новопони часто бывают голодными после превращения, и к тому же... какой пони откажется отведать вкусных лакомств во время праздника!

Двое последних детей их Масадской Шестёрки выжили, хоть всем и пришлось немного поволноваться, а это само по себе стоило отпраздновать.

Иссопия улыбнулась, глядя, как её маленькая Пиона счастливо уплетает клеверный пудинг из небольшой миски, крепко зажмурив большие розовые глаза от сосредоточенности на вкусе. Её маленькая кобылка выглядела так мило в этот момент, что Иссопия почувствовала, что вот-вот расплачется опять. Наконец, она сумела оторвать взгляд от своего драгоценного жеребёнка и повернулась к другой не менее драгоценной пони.

— Айла... я хотела тебя спросить... ты не хотела бы жить вместе со мной и с Пионой? Пиона в тебе души не чает и... вы двое так хорошо ладите... и, если бы ты согласилась...

Иссопия опустила взгляд, не в силах больше поддерживать зрительный контакт.

— Я знаю, ты огорчена по поводу своего папы и... — Иссопия сглотнула и подняла глаза: — Если хочешь, ты можешь быть Пионе сестрой. Я с радостью стану твоей мамой. Если захочешь, конечно.

Маленькая снежно-белая пегасочка слизнула с мордочки банановый крем. Очевидно, на королевской кухне не знали недостатка в десертах.

— Тогда вам надо придумать мне имя. Цветочное. Потому что мы — цветочная семья. — Пегасочка на секунду задумалась, затем нетерпеливо повернулась к ней: — Ну же, назовите меня!

Иссопия попыталась пробиться через этот внезапный выплеск жеребячьей логики. Ага, Иссопия Гарден. И Пиона. Цветы. "Все дети семьи Гарден должны носить цветочные имена..." Вот, видимо, какова её логика. Ну ладно... какое же имя выбрать? Белый цветок, потому что у Айлы белая шёрстка и грива? Любимый цветок? Трудно вот так просто взять и сходу придумать. Иссопия почувствовала, как будто проходит какое-то испытание. Может быть, в глазах малышки Айлы так оно и было?

— Тюльпина. Потому что тюльпан — символ выражения любви. Ведь я хочу, чтобы ты чувствовала себя любимой и чтобы у тебя был дом, где ты сможешь расти счастливым жеребёнком. — Иссопия перевела взгляд на Пиону. — И ещё, чтобы у тебя была сестра, которая тебя явно очень любит.

"Настолько, что была готова отдать за тебя жизнь" — добавила она про себя. Многозначительность подвига Пионы уже много лет не выходила у Иссопии из головы.

— Пиона Гарден, Тюльпина Гарден и Мама Гарден. — Маленькая пегасочка махнула крылом, посылая в сторону Пионы небольшой порыв воздуха. Та очнулась от своего пудингового транса и огляделась в поисках источника ветра.

— Мы теперь сёстры, — объявила Тюльпина, когда глаза Пионы обратились на неё.

Пиона улыбнулась.

— Правда? — спросила она и выжидательно посмотрела на Иссопию.

— Правда-правда, — улыбнулась та в ответ.

— О... и меня теперь зовут Тюльпина. Не забывай! Тюльпина. — Сказав это, белая пегасочка откусила ещё один хороший кусок своего бананово-сливочного лакомства.

Пиона посмотрела на свою маму, затем на сестру, потом снова на мать:

— Мы все пегаси... сихи. Пегасихи. Ну, вы поняли, о чём я.

— Ммхмм. Думаю, да. — Иссопия на мгновенье расправила крылья. — Как птица с птенчиками.

— Мы должны жить в облачном доме, — улыбнулась Пиона своей новой сестре. — И вместе летать по небу!

— Я пока не умею летать, — сказала Тюльпина, прижав ушки.

— А мы пойдём в школу. Больше никаких дурацких репетиторов. Будем с другими жеребятами играть. — Пиона повернулась к Иссопии. — Мам! Тюльпина не умеет летать. Я думаю, тебе нужно как-то записать её в школу. И меня тоже. Нам обеим нужно ходить в школу, чтобы хорошо научиться летать.

— Я могу вас научить, — сказала Иссопия и приосанилась от гордости.

— Так тоже можно. Но мы всё равно лучше пойдём в школу. Правда, Тюльпина? — Пиона посмотрела на сестру.

— Правда. И чтобы там было много жеребят, чтобы с ними играть, — кивнула Тюльпина в ответ.

— И добрая учительница, которая будет... добрая. — Пиона попыталась слизнуть каплю клеверного пудинга, которая пристала к её мордочке.

— О! Мне же тоже будут нужны сумки, как у тебя. Только зелёные. — сказала Тюльпина, наблюдая за попытками Пионы слизнуть остатки пудинга. — Левее. Нет, другое лево. Вот, теперь всё.

— И книги! У них же наверняка есть книги про то, как летать и вообще про всякое. — Пиона снова повернулась к Иссопии. — Тюльпине ещё нужны перемётные сумки. Как у меня. Только зелёные. О, и ещё мы хотим когда-нибудь жить в облачном доме, ладно?

Иссопия Гарден с изумлением смотрела на своих дочерей. Не успели они второй раз родиться, как уже научились сговариваться против неё. Пегаска засмеялась.

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Хорошая у нас мама, правда? — сказала Пиона и громко зевнула, сонная от всего пережитого, а также съеденного и попробованного.

— Я устала, — ответила Тюльпина, тоже зевнув.

Иссопия только покачала головой. День оказался полон чудес и страхов. Её дочь чуть было не погибла. Она сама буквально умерла на какое-то время, а потом... вернулась с того света... возродившись по воле принцесс. Она совершила путешествие в разум своего жеребёнка вместе с Тюльпиной, которая только что стала её второй дочерью. И всё-таки эти двое... Пиона и Тюльпина как будто всегда были сёстрами. Все страшные и чудны́е события дня теперь казались не более чем глупым и безобидным кошмаром. Эквестрия — и правда волшебная страна. Красочных лучей чародейного света ей точно было не занимать, но настоящая магия крылась совсем в другом.

Настоящая магия Эквестрии была у неё в сердце.

— Мисс Лайм, — сказала Иссопия, подзывая доброжелательную королевскую горничную. — Вы не могли бы показать нам, где наши комнаты? Мои дочери уже хотят спать. Как, впрочем, и я, если честно.

Лайм Щербет — предусмотрительная, как всегда, — даже не моргнула глазом.

— Я велела приготовить очень уютную маленькую комнату для вас и ваших жеребят. Идёмте со мной, мисс Гарден.

В действительности, Лайм велела приготовить не одну, а сразу две комнаты: одну для двоих и одну для троих. Она была рада, что её самое счастливое предположение всё-таки оказалось правильным.

Ведь если Лайм что и любила, так это истории со счастливым концом.

## Глава семнадцатая: Что за мастерское создание — человек!

Пожалуй, шестьдесят... нет, семьдесят. Шестьдесят пять. Примерно шестьдесят пять человек направлялось к главным воротам. Это были пожалуй что и все. Нет, если быть до конца честным, это и были все. Все, кроме Лилианны и этого старого худородного педофила Романа.

Стефан Альбрехт Бетанкур смотрел из окна своего кабинета, расположенного на углу его великолепного поместья в тюдоровском стиле в самой фешенебельной части Масады — слева от главных ворот. Внизу, на булыжной мостовой, тянувшейся от ворот через всю крепость, уже выстроилась очередь из последних обитателей Масады, чтобы покинуть её маленькими группами, каждая в сопровождении королегвардейца в полном обмундировании. Каждую группу людей полагалось посадить в запряжённую пегасами колесницу, чтобы отвезти их в Кантерлот, где, всё так же под охраной, их конвоируют прямо к принцессам.

А затем их конвертируют.

Это была вечная проблема с войнами — иногда приходилось терпеть поражение. Они пытались. Их план был здравым, стратегия продуманной. Правящие семьи Земли сохранили свои человеческие тела и, что самое главное, руки. Руки были ключом ко всему. В руках был источник всей власти.

Селестия это знала — Стефан в этом не сомневался. Она была хитрой, умной, непревзойдённой интриганкой. Руки позволяли человеку работать в одиночку, трудиться втайне, строить, мастерить и собирать в полной изоляции. Благодаря рукам один-единственный человек мог отливать пули или делать взрывчатку, не прибегая к чьей-либо помощи. Благодаря им один человек, работая в тесной каморке, мог изготовить, например, ружьё, или меч, или нож, или бомбу.

Несомненно, именно поэтому она выбрала пони из всех земных существ, чтобы воспроизвести их в Эквестрии. Сложно было точно сказать, в какие временные периоды она заглядывала на Землю в свои крохотные смотровые глазки, но можно было уловить некоторые намёки. Стефан однажды получил отчёт, в котором высказывалось предположение, что Селестия впервые взглянула на Землю где-то во времена позднего Миоцена. Вскрытия пегасов выявили элементы, сходные с анатомией плиогиппуса, смешанные с чертами более поздних лошадиных.

Селестия была просто воровкой. Она скопировала свою вселенную, подглядывая за Землёй. Она могла бы сделать людей, они уже существовали в то время, или хотя бы их дальние предки, но вместо этого она предпочла лошадей. У этого мог быть только один мотив.

Копыта неуклюжи. У них нет противостоящих пальцев, нет хватки. Земные лошади жили табунами и двигались как единое целое. Селестия не случайно выбрала для создания своей цивилизации существ, которые не могли работать в одиночку. Её подданным поневоле приходилось трудиться вместе, чтобы достичь хоть чего-то значимого. Даже единороги с их телекинезом — один рог стоит дюжины рук — не могли обойтись без пегасов и земных пони. Единороги были физически слабы, они не могли тянуть, толкать или рыть так же хорошо, как земные пони. Они не могли перевозить материалы на дальние расстояния над пересечённой местностью, как пегасы. Но они могли выполнять тонкую работу.

Три расы, каждая всецело зависящая от остальных. И пони, каждый из которых всегда нуждался в помощи других в любом деле. Неуклюжие по отдельности существа, которые сообща могли сделать всё, что угодно. Это не могло быть случайностью. В этом был замысел. И он был... гениален.

Всякое восстание начинается с индивидуума, с одиночки. Оно распространяется словно пожар, захватывая сердца и умы, пока не воцарится новый порядок либо пока не будут уничтожены все бунтовщики. Крах и возвеличивание империй, рождающиеся из личных устремлений, секретности и индивидуальной власти.

Однако в Эквестрии не было места таким амбициям. Секретность становилась невозможной в мире, где ни одно существо ничем не могло заниматься единолично, где целые сообщества были вынуждены делать всё в открытую. Селестия была хитра. Селестия была изобретательна.

И Селестия победила.

Тридцать. Тридцать или около того. Все остальные уже прошли через ворота. Стефан сделал глоток кофе. Он был холодным. Из Бертарелли вышел ужасный дворецкий. Слабый и изнеженный. Но Стефан был не в настроении тыкать его в это носом прямо сейчас. Ему нужно было увидеть последнего. Он должен был проследить, как последний предатель человеческой расы выйдет в эти ворота.

Копыта и разум, склонный к гармонии. Склонный жить мирно и работать сообща. Селестия была коммунисткой. Социалисткой. На Земле эти никчёмные философии потерпели крах, потому что люди по природе своей были амбициозны. Им нужно было ощущать чувство собственной значимости, собственной выгоды. Люди никогда не могли работать ради коллективного, всеобщего блага. По крайней мере, не без должных стимулов, не без личных выгод. Коммунизм рухнул, потому что каждый человек хочет получить свой собственный кусок пирога.

Это было в их природе. Охотникам и собирателям нужна охота, нужны победы, нужны достижения.

Селестия решила эту проблему, полностью упразднив Природу. Пони были специально сотворены такими, чтобы заботиться об общем благе. Они были склонны к коллективным решениям. Среди их страстей не было места завоеваниям, лидерству, господству.

Александр Македонский скорее перерезал бы себе глотку, чем стал пони. Наполеон пустил бы себе пулю в висок. Вот это были люди. Вот цвет и краса человечества. Их помнили, потому что было за что помнить. Они поднялись на вершину власти, как истинные мужи, и восседали на своих тронах в гордом одиночестве.

Пони никогда и ничего не делали в одиночку.

— РОМАН! — У ворот под окном оставалось не более десятка человек. — РОМАН! Тащи свою жалкую педофильскую задницу сюда, грязный ты ублюдок! РОМА-А-А-АН!

У Стефана просто не было времени искать свой телескоп. Поместье досталось ему с ним в комплекте, сделанным каким-то "королевским телескопных дел мастером". Это был примитивный прибор, простой рефрактор — всего лишь труба и пара линз. Он был с любовью сделан, выполнен из золота, украшен драгоценными камнями и ценными породами дерева, но Стефана он просто взбесил. Теперь же он жалел, что не помнил, куда подевал проклятую трубу.

— РО-О-ОММА-А-А-А-АН!

Последние три предателя выходили из Масады... Стоп. Этот сюртук. Это был лакейский сюртук с непомерно длинными рукавами, сшитый на алмазного пса. Стефан знал этот сюртук. Это был Бертарелли! Роман был последним человеком у ворот! Этот поганый ублюдок сбежал и присоединился к очереди!

Бетанкур негодующе фыркнул и сел в кресло спиной к окну. Взгляд его опустился на чашку с остывшим кофе, стоявшую перед ним на столе. Последнюю чашку, которую ему когда-либо подадут как полагается. Больше не будет слуг. Роман Бертарелли сбежал и примкнул к пони. Теперь оставались только они с Лилианной. Во всём необъятном пространстве Человеческой Масады, были только он... и Лилианна. Одни, в безлюдной крепости пустующих поместий.

Стефан брёл по дороге, проходившей через всю длину огромной крепости. Всю её возвели за один день — так ему, по крайней мере, сказали. Магия. Армия единорогов Королевского Корпуса и заклинания высшего разряда. Склон горы просто услужливо трансформировался в сотню с небольшим домов и массивную крепостную стену.

На второй день земные пони разбили здесь сады. Бетанкур поднял взгляд на полусотметровое дерево, росшее в центре маленького острова посреди каменного канала, разделявшего Масаду на две части. Маленькие мостики были перекинуты с берегов на декоративный остров, где среди цветов стояло несколько удобных скамеек. Всё это было выращено за один единственный день.

Стефан покачал головой. Руки. Пальцы. Технологии.

Эта магия, эта программируемая чародейная сила намного превосходила всё, что когда-либо создавало человечество. Или когда-либо создаст. На Земле всё всегда подходило к концу. Вот что убило планету. Иссякание ресурсов. Металлы, топливо и газы становилось всё труднее добывать, пока наконец не наступал момент, когда затраты энергии превышали возможную выгоду. Смертельная спираль всевозрастающего потребления, сделавшая планету больше похожей на огромный карьер, чем на земной шар.

Энтропия. Человек всегда был обречён энтропией, иссяканием ресурсов — жизни, материалов, времени...

И тут приходят эти пони, эти ужасные пришельцы, и у них есть всё. Эта вселенная, где ничто и никогда не кончается, а только восполняется со временем. Где камни растут из песка, где дерево можно вырастить за один день, где даже жизненная сила не теряется навеки. Экстропия. Чуждые существа из экстропийной вселенной. Сказочная страна нескончаемого изобилия. Пост-дефицит — ещё слишком мягкое слово для этого.

И это Стефан ненавидел больше всего. Он пнул магически выращенное дерево. Не сильно. Ему не хотелось сломать палец, чтобы идти потом на поклон к какому-нибудь проклятому единорогу.

В старой вселенной, в Мундисе, на Земле, дефицит означал, что человек мог стать богом, собирая и обороняя самую большую кучу добра. Вот чем определялась земная жизнь и слава человеческая. Правил тот, кто имел больше всего ресурсов. Или, по крайней мере, больше всего контроля за ресурсами, что по сути одно и то же. Для этого был нужен огонь. Для этого был нужен дух хищника и готовность убивать.

На Земле ты был беден, если тебя больше заботили люди, чем власть. Это уравнение было простым, истина абсолютной. Ресурсы значат выживание, а в материальном мире ничего и никогда не бывает в достатке.

Стефан Альбрехт Бетанкур был выращен и выпестован, чтобы стать самым совершенным человеческим хищником, и очень гордился этим. Он поднялся на самую высокую ступень иерархии — выше президентов и министров, выше королей и императоров, выше даже самого бога. Он стал верховным главнокомандующим, генеральным директором самой корпорации Человечество.

И вот теперь всё это ушло.

Ушло вслед за Землёй. Стефан оставил дерево позади и побрёл в сторону клуба по неправдоподобно ровной мостовой. Ушло вслед за старой вселенной страданий и вечной нужды. Ушло вслед за книгами и кино о суровых мужчинах с ружьями, мечами и бомбами, забирающих то, что по праву принадлежит им, побеждая силой оружия и стойкостью убеждений.

В Эквестрии нечего было завоёвывать. Стефан добрался до Мулескиннера и вошёл внутрь. Дверь кто-то оставил открытой, и на полу в тёмном пустом здании уже можно было видеть разбросанные ветром листья. Время года сменилось только пару дней назад, и пегасы трудились изо всех сил, производя ветер, чтобы семена успели упасть на новую землю и чтобы могли разлететься споры. Вот так листья чуждого мира и смогли проникнуть во владения людей.

Бетанкур жил ради того, чтобы стремиться на вершину. В Эквестрии это место навсегда было занято парой бессмертных богинь. Пытаться брать под контроль материальные блага было бессмысленно. Золото? Любой земной пони мог выйти в пустыню и начать выращивать горы золотоносной руды. Бриллианты? Та же проблема. Еда? Свиные отбивные? Они все здесь вегетарианцы!

Здесь был только один путь к лидерству. Единственная ценность, которой Человек мог распоряжаться лучше, чем пони.

Жизнь и смерть. Пони могли пострадать, пони могли погибнуть. Они, по-видимому, не умирали навечно, но смерть всё равно означала расставание и всё равно причиняла боль. Человек мог причинять страдания, что во все времена являлось фундаментом любой империи и любого закона. Приказы и команды не стоили ровным счётом ничего без человека с ружьём, мечом или кулаком, который настоял бы на их исполнении. Всякая власть рождается из насилия — будь то лишение ресурсов или лишение здоровья и жизни.

Это непременно сработало бы. Эта понячья сука забрала у Человека силу убивать и причинять боль в этом проклятом Ковенанте, но... алмазные псы были свободны. Они каким-то образом сами пробрались в Эквестрию, и поэтому Селестия не смогла наложить на них ограничения. Они быстро учились и они ели мясо. Собаки любили пользоваться ружьями. С ними они чувствовали себя более сильными.

Если бы всё получилось как задумывалось, Бетанкуру нравилось представлять, как псы в наполеоновской форме будут маршировать вокруг его замка. Его дворца. Лорд Бетанкур, повелитель Человестрии.

Всё покатилось к чертям в тот момент, когда эта грязная сука Слоана решила, что хочет бекона прямо сейчас. Не ей было им распоржаться. Только Стефан мог решать, кому и когда давать или не давать бекон. Слоана позволила своему алмазному псу убить свинью из ружья, потому что она отказывалась верить, что у животных могут быть души. Это ослушание положило конец всякой надежде построить человеческую империю в пределах Эквестрии.

Стефан обыскал весь шкаф в поисках спиртного. Ничего. Всё вылакали, ублюдки. Наверное, обсуждая, не пора ли им уйти, не податься ли в пони. Крысы, бегущие с тонущего корабля. Крысы, а не люди и не пони, вот они кто.

Адам и Ева. Вот кем были теперь они с Лилианной. Библия в этом ошиблась. Вообще-то, в Библии вообще всё было перепутано. В "Откровении" ни слова не говорилось о понячьем рае. Просто эти книги надо было читать в обратном порядке. Стефан засмеялся, прислонившись к барной стойке в тускло освещённом зале. Библию надо было читать задом наперёд. Она не начиналась с Адама и Евы, она ими заканчивалась. В саду. В Эдемском саду.

В лесу.

Стефан развернулся и начал стремительно идти, затем побежал, в направлении своего поместья. Выходя из Мулескиннера, он чуть задержался, чтобы взять из шкатулки над камином один из свитков. Никто не пытался призывать Селестию в этом году, да и в прошлом, если уж на то пошло, тоже, так что она обязана была явиться. Адам и Ева.

Сердце Стефана начало биться быстрее, глаза сверкали решимостью и триумфом Воли.

* * *

— Как можешь ТЫ, кто ценит так высоко жизнь, кто ставит закон и разум превыше всего, выше даже собственной земли и солнца, допускать такое?

Мордочку Луны усеивали крохотные клочки пены — невиданное доселе зрелище.

С момента её возвращения, принцессу ночи редко можно было увидеть демонстрирующей открытый гнев по отношению к сестре. Урок прошлого всегда тяжко лежал у неё на сердце, и знание слабости своего темперамента было предметом её вечного стыда. Так же, как одержимое стремление к порядку было раной её сестры из времён Дискорда, так же и гнев и отчаянное нетерпение были — её.

Луна отвернулась от своей сестры. Ей было слишком хорошо знакомо это выражение. Выражение на мордочке у сестры.

— Бред и безумие се есть, и вой жеребят избалованных! — Ночная правительница снова резко развернулась к Селестии. — Не добрый родитель ты, коль дозволяешь отпрыскам своим стремглав скакать в самую глотку ненасытной судьбы!

Селестия подождала, пока огонь в глазах сестры не утихнет, прежде чем наконец заговорить:

— Луна... они не жеребята. Они взрослые, и даже более того — равные нам. Не нам отнимать у них право выбора, чего бы мы об этом ни думали.

— РАВНЫЕ? — изумилась Луна. — Не смей говорить нам такого вздора, сестра! Эти бескопытные, неотёсанные, собакосердные, твердолобые, дурновоспитанные, беспутные и бесталанные, копотливые, пучеглазые мармозетки НАМ НЕ РАВНЫ!

Селестия время от времени рыла землю копытом и прокопала в тропе уже изрядную борозду. Она терпеливо ждала, пока сестра не вернёт себе самообладание.

— Я слышу, что тебе не всё равно, и что это глубоко огорчает тебя, я правда слышу. — Солнечная принцесса подняла голову и поглядела в омрачённое лицо сестры. — Ты умоляла меня не исполнять моего обещания, просто отпустить что-то хотя бы раз. Ты предостерегала меня, что люди окажутся опаснее драконов и превзойдут грифонов в спесивости. Ты пострадала из-за моей решимости спасти этих существ. Я знаю, тебе из-за этого очень нелегко пришлось.

Луна казалась готовой вот-вот заплакать.

— И всё же, когда настал час, ты была со мной рядом и трудилась, не покладая копыт. — Селестия замолчала и опустила взгляд на борозду. — Ты стала их заступницей, в каких-то отношениях даже большей, чем я сама. Там, где я начинала уставать от людей, тебе удавалось найти в них что-то родное и близкое, что трогало тебя до глубины души. Я должна всегда выполнять свои обещания, что я и делала, но ты действительно смогла найти в себе любовь к этим странным существам. Я это признаю.

— Но Луна, сестрица... — Селестия вновь посмотрела в глаза своей тихо плачущей сестре. — Стефан и Лилианна были королевскими особами своего мира. Их место в обществе, по человеческим меркам, было таким же, как и наше. Хотя бы в этом отношении они действительно нам равны.

— Ты отправляешь их на смерть. Ты это знаешь. Как ты можешь? — Луна заплакала, и полное отсутствие намёков на королевскую речь заставляло тихие слова ночной принцессы звучать громче, чем все прошлые гневные тирады.

Селестия прижалась к ней, обнимая младшую сестру плечом и шеей.

— Я могла бы понифицировать их. Я могла бы изменить их против их воли, и они были бы счастливы этому. Они очнулись бы от своей надменности и безумия и горько бы плакали, раскаиваясь за собственное безумие и гордость. Они возблагодарили бы нас обеих за то, что мы спасли их от себя самих, и были бы правы в этом. То, что они делают сейчас, есть действительно не более чем фатальная жеребячья истерика.

Луна уткнулась мордочкой в плечо сестры, прижавшись щекой к её боку.

— Так сделай это. Или позволь мне. Пожалуйста, сестра. Прошу тебя.

Селестия вздохнула.

— Ты же знаешь, я не могу, потому что связана соглашением. Я знаю, что ты находишь эту причину недостаточной, и это правда, что поступать так в данном случае будет бесчувственно, даже преступно жестоко. Но Луна, если я не стану уважать их выбор, чем я буду отличаться от нашего брата, который отбирал всякий выбор у нас?

— Ты не Дискорд! Ты никогда не станешь Дискордом! Это не то же самое! — сказала Луна, начиная плакать с новой силой.

— Для меня — то же. — Селестия нежно потёрлась головой о загривок сестры. — Я либо уважаю свободу воли моих подданных, либо нет. Понификация должна быть выбором каждого, а значит мы должны смиренно принимать, когда этот выбор отвергают. Мне придётся жить с этим фактом.

— Ты вынуждаешь и нас жить с этим выбором твоим, — всхлипнула Луна. — И это несправедливо.

— Да... я знаю. Прости.

Луна отступила назад и решительно посмотрела в глаза сестры.

— Назовёшь ли ты нас отступницей и смутьянкой, если решим мы своей совести внять и спасти этих людей от их же собственного безумства? Ты обещала спасти человечество, и всё же считаешь возможным наблюдать, как оно погибнет, бессмысленно и без надежды на выживание. Что же тогда, если мы решим исполнить твоё обещание замест тебя, коли уж копыта твои связаны так прочно? Сделаешь ли ты снова из нас пятно на лике луны?

— ЛУНА! — вскрикнула Селестия, переменившись в лице, и ночная принцесса тут же пожалела о своих словах.

— Тия... п-прости... я...

Селестия покачала головой, её сияющая грива заплескалась языками пламени.

— Нет, нет, Луна, шшш, шшш... Это мне нужно просить прощения. Это я поставила тебя в такое положение. Если бы не я, тебе вообще не пришлось бы иметь с этим дело.

Некоторое время две бессмертные сестры молчаливо стояли, прильнув друг к другу.

— В ответ на твой вопрос... — Селестия вновь поглядела на свою борозду. — ...нет. Я ничего тебе не сделаю. Я больше никогда не смогу заставить себя совершить такой выбор.

Селестия подняла глаза и попыталась улыбнуться.

— Вот почему мне придётся довериться тебе в том, что ты сделаешь правильный выбор, пусть даже я сама с ним не соглашусь, и понадеяться на доброе сердце моей любимой сестры.

В небе над их головами кружила колесница. Пегасы, тянувшие её, устремились туда, куда указал им человеческий мужчина. Колесница пролетела над Вечнодиким лесом, затем описала дугу и вернулась к месту, где стояли принцессы, прежде чем мягко коснуться земли и затормозить.

— Пришли проводить нас восвояси. Рады наконец отделаться от нас, я полагаю? — Стефан Бетанкур был явно в весёлом расположении духа. Если он и боялся, что следовало бы, он этого не показывал. Как и Лилианна, его жена.

— Приветствую, генеральный директор Бетанкур, миссис Бетанкур. — Селестия склонила голову в вежливом поклоне. — Добро пожаловать ко входу в Вечнодикий лес.

— Ой, смотри, это Луна! — Лилианна Бетанкур, не задумываясь, протянула руку, но тут же отдёрнула её. — Простите. Я очень рада снова видеть вас, принцесса.

Луна не смогла различить никакой фальши в её словах. Либо это была правда, либо Лилианна Бетанкур была удивительно искушена в искусстве дипломатии.

— Итак, готова к небольшой прогулке, моя дорогая? — Стефан взял руку своей жены. Никто из них не был соответствующе одет для выживания в опасной зоне хаотической активности. Стефан надел свой лучший костюм, а Лилианна — платье, годившееся для светского приёма.

— Стефан Бетанкур! Мы объявляем это безумием с твоей стороны! — Взор Луны пронзительно впился в маленькие глазки человека. — Лес Вечнодикий — есть место не для гуляний, но для бегства и, буде нужно, прятанья. Ты не готов к такому походу, и нет с тобой даже пищи и питья! Ни крова, ни постели не видим мы в твоём владении, ни утвари, ни даже подушки для твоего чела.

Луна надвинулась и встала почти лицом к лицу с маленьким человеком.

— Твой путь лежит к беде и смерти. Спаси свою кобылицу и себя, Стефан Бетанкур! Истинных граждан Эквестрии мы сделаем из вас охотно и примем с распростёртыми копытами.

Луна отступила назад и опустила наполнявшиеся слезами глаза:

— Мы молим тебя.

— Ну уж нет, ваше величество. Верно я говорю, милая? — Стефан притянул жену поближе к себе, и Лилианна кивнула в знак согласия. — Видите ли, принцесса, мы с миссис Бетанкур собираемся войти вон в тот лес. И знаете почему?

Луна покачала головой. Это было немыслимо. Это было самоубийство. В эквестрийском языке даже слова-то такого не было.

Стефан широко улыбнулся:

— Потому что там не Эквестрия. Я изучил этот вопрос. Вечнодикий лес — это шрам на теле реальности. Это место за гранью ваших владений. Это ничейная земля, над которой у вас нет власти и на которую вы и ваша сестра никогда не сможете претендовать. Она для каждого, кто не побоится взять, нетронутый новый рубеж. Я думаю, что там Эдем. Эдемский сад. А я в нём буду Адам, а это моя жена Ева. — Стефан рассмеялся. — Скажи привет, Ева!

Лилианна захихикала:

— Привет!

— Итак, моё понимание таково, что там может случиться всё, что угодно. Так, по крайней мере, говорят. — Стефан обвёл взглядом полосу тёмного, сумрачного леса. — Всё, что угодно. Вещи, о которых вы не знаете. Вещи, которые нельзя объяснить. Вещи, которые даже вы и ваша сестра не сможете понять. Я смотрю на этот лес, и знаете, что я вижу?

Луна могла только молча покачать головой. По щеке правительницы скатилась слеза.

— Я вижу новые перспективы! Я вижу империю, я вижу новый старт для всего Человечества. Адам и Ева, с чистого листа, в Эдемском саду. Вы не поймёте этого. Это не для пони, уж извините.

Луна кивнула. Ещё ни разу ни Стефан, ни Лилианна не выказали ни малейшего страха. Вопреки всем её едким словам, Луна понимала, что эти люди не были глупы. Они не питали иллюзий, и всё же решили поступить именно так. Это было безумие, да, и всё же была в этом какая-то отвага, какой не знал ни один эквестриец.

Наконец, к Луне вернулся дар речи. Её слова сперва звучали прерывисто, но постепенно набирали силу:

— Вы... вы старые. Шестижды десять счётом земных лет, и нет у вас даже трости, дабы опереться.

Лилианна Бетанкур улыбнулась.

— Мы заморозили сперму и яйцеклетки до того времени, пока не будем готовы... — Она замолчала на секунду и отвела глаза. — Мы справимся.

— Мы желаем преподнести вам прощальный дар, Бетанкуры. Мы предлагаем возвратить вам молодость. Коль вы и вправду намерены бросить вызов Вечнодикому, дозвольте нам вернуть силу вашим ногам и укрепить сердца.

Принцесса ночи замолчала в ожидании ответа. Слёзы беззастенчиво текли по её щекам.

Стефан посовещался с женой, прежде чем сказать:

— Если вы не собираетесь превращать нас в пони, мы не видим в этом вреда. Мы с радостью примем ваш дар.

Селестия наблюдала, как рог Луны замерцал серебристым светом, и ленты колдовских сил заплескали, словно языки, лаская фигуры двух человеков и заставляя годы дряхления улетучиваться без следа. Это было вопиющее, непростительное нарушение Ковенанта, порядка, законности и приличий, но Селестия только что дала сестре слово, что не вмешается. Происходящее грызло её, жгло изнутри, но Селестия прикусила губу, заставляя себя оставаться на месте.

Наконец, Луна развеяла свою магию и произнесла:

— Дело сделано. Благословенны буде ваши плоть и дух, и пусть век ваш будет долог и успешен.

Лилианна ответила лёгким поклоном.

— Спасибо вам, принцесса.

— Я думаю, нам пора, Лилиан. Не будем испытывать их гостеприимство.

Стефан Бетанкур — последний человеческий мужчина в Эквестрии, взял за руку свою жену — последнюю женщину.

— Пожалуй, мне стоит сказать что-нибудь на прощанье. Приличия всё-таки надо соблюдать.

Сказав это, Стефан откашлялся и продекламировал:

— Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях! В обличьях и движениях как точен и чудесен! В деяниях как он похож на ангела, а в постижении — подобен богу!

— Замечательно. Мне всегда так нравился твой ораторский голос. — Лилиана сжала руку своего супруга, она казалась такой молодой.

— Доброго дня вам, принцессы. Селестия. Луна. — Стефан кивнул им в знак прощания, а затем он и его жена двинулись вперёд по грубой галечной тропе.

Двое последних людей остановились на мгновение у границы леса. Они взглянули друг на друга, а затем шагнули вперёд — так, будто направлялись просто на какой-нибудь пикник.

Несколько минут спустя лес поглотил их, и единственным напоминанием о их присутствии здесь остались отпечатки туфель на земле.

Селестия и Луна, и команда пегасов ещё долго молча стояли и смотрели вслед ушедшей чете.

Спустя какое-то время Селестия велела возницам возвращаться в замок и ещё несколько минут наблюдала за сестрой издалека. Луна тихо плакала, но со временем и эта буря прошла.

— Идём домой, дражайшая сестрица, там ждут тебя и ужин, и постель, и пони добрых хоровод — унять твою печаль.

Селестия грустным взглядом проводила двинувшуюся ей навстречу Луну.

— Тебе... тебе надо чаще говорить, как сейчас. — Луна подошла ближе и прильнула к Селестии. — Это было приятно слушать.

— Я люблю тебя, сестрёнка.

— И я тебя...

Яркое серебристо-золотое сияние разгорелось вдруг на секунду, соперничая с самим солнцем, а когда оно сжалось в точку и погасло, тропа осталась совершенно пуста, не считая только отпечатков туфель и копыт.

К О Н Е Ц

Источник

1

Ковенант — разновидность договора в английском праве. Этим же словом в английском языке переводится слово "завет" из Библии, где оно означает соглашение между Богом и людьми.

1

англ. Crimson Beauty (досл. багряная красавица) — название сорта цветов из семейства Канновые. — Прим. перев.

1

Шуточная песенка, написанная в 1943 году Мильтоном Дрейком и Элом Хоффманом. На бумаге у песни несуразный, составленный из несуществующих слов текст, но если пропеть его и попытаться воспринять на слух, то он обретает смысл: "Mares eat oats and does eat oats and little lambs eat ivy. A kid'll eat ivy too, wouldn't you?" — "Лошадки едят овёс и олени едят овёс, а маленькие барашки едят плющ. Козлята тоже плющ едят, а вы не хотите ли?"